Печенье с предсказанием

Её разбудил свет. Яростный, неумолимый, врывающийся в комнату через разукрашенное стекло и играющий на стенах радужными зайчиками. Она открыла глаза и несколько секунд лежала без движения, пытаясь понять, где она и что это за пляска цветов вокруг. Память вернулась медленно, как прилив. Побег. Разговор с Драконовой. Краски. Стекло. Ночь. Жук. Она села на кровати. Тело ныло приятной усталостью, как после хорошей тренировки. Она посмотрела на свои руки. Под ногтями засохли синие и охристые разводы. На запястье фиолетовое пятно, похожее на синяк. Она провела пальцем по нему, краска не смазалась, въелась намертво. Татуировка нового дня. Она встала и вышла в гостиную, не накидывая халата. Воздух был прохладным. Она подошла к стеклянной стене. При дневном свете её «творение» выглядело… иначе. Более дерзким. Более наивным. Где-то краска легла густо и фактурно, где-то просвечивало чистое стекло. Это не была картина. Это был крик. Крик, застывший в виде линий и пятен. И оно было прекрасным. Не совершенным. Не техничным. Но настоящим. Таким же настоящим, как песок за стеклом, как крики чаек, как запах соли. Внезапно её взгляд упал на пол. Возле разложенных на газете тюбиков с краской лежал небольшой предмет. Квадратный, белый. Конверт. Она нахмурилась. Его там вчера не было. Горничная? Но она вряд ли бы рискнула зайти после вчерашнего. Татьяна подошла, подняла конверт. На нём не было ни имени, ни надписи. Он был просто чистым. Она перевернула его. Из него выпала фотография. Чёрно-белая, немного зернистая, явно сделанная на плёнку. На ней были они с Натальей и Ликой. Вчера, у лавки с кофе. Они стояли, повёрнутые друг к другу, Наталья что-то говорила, жестикулируя, Лика смеялась, запрокинув голову. А она, Татьяна, стояла чуть поодаль, с тем самым свёртком красок в руках, и смотрела на них. И на её лице, на её собственном лице! была не привычная натянутая улыбка и не маска безразличия. А какое-то странное, неуверенное, но живое выражение. Что-то среднее между интересом и надеждой. Кто это сделал? Откуда фото? Она не заметила фотографа. Она перевернула снимок. На обороте, чёрным химическим карандашом, было выведено всего два слова: «You are seen.» «Вас видят». Не «я вас сфотографировал». Не «улыбнитесь». «Вас видят». Кто-то заметил её. Не главного редактора. Не беглянку. Не сумасшедшую вандалку. А именно её. Ту самую, что стояла с красками и смотрела на двух женщин с таким жадным, щемящим любопытством. По спине пробежали мурашки. Это было не страшно. Это было… важно. Она бережно положила фотографию на стеклянный столик, прислонив к вазе с искусственными цветами. «You are seen.» Она обернулась, осматривая комнату. Хаос из красок, газет, ведро с мутной водой. Вчера это было частью порыва. Сегодня это был просто беспорядок. Она не стала звать горничную. Она взяла ведро, отнесла его в ванную, вылила воду. Аккуратно собрала тюбики, протёрла их, сложила в ту же самую плетёную сумку, в которой вчера носила рыбу. Кисти отмыла с мылом под тёплой водой, старательно выполаскивая щетину. Она делала это медленно, почти медитативно. Не потому что надо было убрать. А потому что хотелось сохранить. Упорядочить этот опыт. Сделать его частью себя, а не случайным всплеском. Потом она подошла к стеклу. Смотрела на него долго. Смочить тряпку и стереть всё? Вернуть всё как было? Идеальная чистота. Идеальный порядок. Идеальное одиночество. Её рука потянулась к распылителю с чистящим средством. Остановилась в сантиметре. Нет. Она опустила руку. Повернулась и пошла на кухню. Сделала себе кофе. Настоящего, в турке, купленного вчера в той самой лавке. Долго стояла у плиты, вдыхая горький аромат. С чашкой в руке она вернулась в гостиную, села на диван напротив своего рисунка и просто смотрела на него. Пила кофе. И думала. Она не была художницей. Она не собиралась становиться художницей. Это был жест. Один-единственный. Крик в пустоту, который, оказалось, был услышан. Она допила кофе. Поставила чашку. Подошла к сумке с красками, достала один тюбик: умбру. Выдавила совсем немного на палитру (в качестве которой выступила крышка от ведра). Обмакнула тонкую кисть. Она подошла не к большому стеклу, а к маленькому круглому зеркалу в прихожей. Тому самому, в которое она смотрелась вчера. И в углу этого зеркала, самым аккуратным почерком, каким только могла, вывела ту самую фразу. Ту, что была на обороте фотографии. «You are seen.» Потом она отступила. Посмотрела. Её отражение теперь было обрамлено этими словами. Не как приговор. Как напоминание. Она улыбнулась своему отражению. Потом она пошла собираться. Надела самое простое платье. Заправила волосы в небрежный хвост. Надела сандалии. Она вышла из виллы, не оглядываясь на разукрашенное стекло. Она знала, что оставит его таким. Пусть хоть весь отель с ума сходит. Она заплатит. За стекло. За свободу. За это напоминание, что её видят. Она шла по пляжу, и солнце припекало плечи. Она не искала Наталью и Лику. Не планировала, что скажет им. Она просто шла. И смотрела по сторонам. На песок. На волны. На людей. И не чувствовала себя отделённой от них невидимой стеклянной стеной. Она была частью этого пейзажа. Со своими шрамами. Со своей краской под ногтями. Со своей историей, которая только начиналась.