Печенье с предсказанием

Мысль о том, чтобы пойти в мастерскую к Вере, вызвала у Татьяны приступ знакомой тревоги. Выйти за пределы обозначенного круга: пляж, вилла, кофейная лавка. Войти в чужое пространство. Возможно, увидеть другие работы. Быть оценённой. Она тянула три дня. Три дня ходила на их общую скалу, но Вера не появлялась. То ли работала в мастерской, то ли нашла себе новый, более удачный ракурс. Их мимолётное «ты» повисло в воздухе, как невыполненное обещание. На четвертый день Татьяна не выдержала. Она спросила у мальчишки-продавца фруктов, не знает ли он, где тут живёт «русская художница». Мальчишка бойко кивнул и за пять долларов проводил её до покосившегося домика на окраине деревни, вдали от туристических троп. Дом был старым, с облупившейся голубой краской на стенах и ставнями, закрытыми от палящего солнца. Дверь была распахнута. Изнутри доносилось радио, играющее какую-то занзибарскую музыку, и слышался запах: резковатый, химический, смешанный с ароматом кофе и древесины. Татьяна постучала в косяк двери. — Вера?.. Ты здесь? Музыка притихла. Через мгновение в проёме возникла Вера в заляпанной краской рабочей робе, с кистью в руке. — А, — произнесла она, ни капли не удивляясь. — Пришла. А я уж думала, передумала. Заходи, только разуйся, тут пол только что помыли. Мастерская оказалась одной большой комнатой, залитой светом из огромного окна. Повсюду стояли мольберты с начатыми и законченными работами, на полках громоздились банки с кистями, тюбики краски, папки с бумагой. На стенах висели готовые картины, не пейзажи, как ожидала Татьяна, а портреты. В основном местных жителей. Старик с лицом, испещрённым морщинами, словно карта всей его жизни. Девушка с огромным букетом полевых цветов. Дети, гоняющие по пыльной улице мяч. Все они были написаны с такой мощной, почти физической эмпатией, что у Татьяны перехватило дыхание. — Что, не то ожидала? — Вера наблюдала за её реакцией, опираясь на косяк. — Я не знаю, чего я ожидала, — честно призналась Татьяна. — Они… живые. — Стараюсь, — Вера махнула кистью в сторону одного из мольбертов. — Вот, кстати, твой друг, продавец кофе, Али. Уговариваю его на портрет второй месяц. Позировать не хочет, боится, что изображение заберёт часть души. Пришлось договориться, что буду писать только с фото. Татьяна подошла поближе. На холсте был набросок, уже угадывались пронзительные, умные глаза Али, его добрая улыбка. — Почему портреты? — спросила она. — Потому что глаза, — просто ответила Вера. — В них всё видно. Вся правда. Всё враньё. Вся боль. Вся радость. Пейзажи они вне времени. А люди… они сейчас. Здесь. И это бесценно. Она подошла к старому дивану, заваленному тряпками, и сгребла их в кучу, освобождая место. — Садись. Кофе будешь? — Только если не из той же банки, что и разбавитель для красок, — пошутила Татьяна, осторожно усаживаясь. Вера хмыкнула. — У меня тут, на удивление, разделение труда налажено. Для краски одна банка, для кофе другая. Пока она возилась с туркой на небольшой газовой плитке, Татьяна рассматривала мастерскую. Это было логово. Место силы. Здесь всё было подчинено одному творчеству. Не было места гламуру, показухе, удобству. Была только работа. И это было невероятно притягательно. — Вот, — Вера протянула ей жестяную кружку с дымящимся кофе. — Пей. А потом рассказывай, что привело. Кроме любопытства. Татьяна обожгла губы, потягивая густой, горький напиток. — Я… я не знаю. Соскучилась по обществу, наверное. — Врешь, — спокойно констатировала Вера, усаживаясь на табурет напротив. — Ты не из тех, кто скучает по обществу. Ты от него, если что, бежишь. Говори прямо. Татьяна вздохнула. С Верой действительно бесполезно было что-то скрывать. Её взгляд, казалось, просвечивал насквозь. — Мне стало интересно, — сказала она, наконец. — Как это жить так, как ты. Не для чего-то. А потому что не можешь иначе. Вера внимательно посмотрела на неё, потом медленно улыбнулась. — Ну, это смотря как посмотреть. Я тоже «для чего-то» живу. Для того, чтобы завтра встать и снова это делать. — Она махнула рукой вокруг, указывая на картины. — Это не подвиг. Это зависимость. Самая честная из всех зависимостей. — А на что живёшь? — спросила Татьяна, и сразу же покраснела, поняв, что перешла границу. Но Вера не обиделась. Она лишь подняла бровь. — Продаю иногда. Что-то. Не здесь, конечно. В основном через агента в Питере. Научаю желающих азам. Как ты, например. — Она прищурилась. — Хочешь учиться? Вопрос повис в воздухе. Прямой. Неожиданный. — Я… я не знаю, смогу ли, — растерялась Татьяна. — Я не спрашиваю, сможешь ли. Я спрашиваю, хочешь ли. — Вера отпила из своей кружки. — Желание это единственное, что имеет значение. Всё остальное техника. А ей можно научиться. Или не научиться. Не в этом суть. Татьяна посмотрела на свои пальцы, испачканные ещё с утра углём. Потом на портрет Али. На его живые, наполненные историей глаза. — Я хочу попробовать, — тихо сказала она. — Ну вот и славно, — Вера поставила кружку с таким стуком, что Татьяна вздрогнула. — С понедельника начинаем. В восемь утра. Не опаздывать. А сейчас иди, мне работать надо. Ты уже отняла у меня полчаса. И она развернулась к мольберту, словно Татьяны уже и не было в комнате. Татьяна поставила недопитую кружку на ближайшую полку и, немного ошеломлённая, вышла на улицу. Яркое солнце ударило в глаза после полумрака мастерской. Она шла обратно к вилле, и в голове у неё стучало: «С понедельника. В восемь утра. Не опаздывать». Это был приказ. Вызов. И она, к своему удивлению, уже ждала понедельника.