Печенье с предсказанием

Уроки продолжались. Каждое утро в восемь Татьяна являлась на порог голубого дома. Каждый день Вера ставила перед ней новый объект: глиняный кувшин с отбитым горлышком, смятая шляпа, связка чеснока. И каждый раз один и тот же ритуал: «Садись. Смотри. Видишь». Татьяна уже не спорила. Она научилась погружаться в это состояние почти медитативного наблюдения. Мир сужался до блика на глазури кувшина, до пролегающей на шляпе складки, до переплетения сухих стеблей чеснока. Она начала понимать, что значит «видеть» не глазами, а всем существом, пропуская через себя свет, форму, самую суть предмета. Вера не преподавала в общепринятом смысле. Она бросала короткие, как удары кинжалом, фразы: — Не обводи контур. Ищи форму внутри. — Тень не грязь. Тень это воздух, объём. — Белый цвет не существует. Есть только свет. Однажды, после особенно изматывающего сеанса рисования складок на драпировке (Татьяна была вся в поту от усилия), Вера подошла, посмотрела на её работу и хмыкнула: — Ну вот. Уже не похоже на тряпку для пола. Прогресс налицо. Это была высшая похвала. Постепенно границы «урока» стали размываться. После двух часов молчаливой работы Вера могла вдруг сказать: — Ладно, хватит на сегодня. Помоги мне растянуть холст. Или: — Сбегай в лавку, купи мне пачку «Беломора». И себе тоже, если хочешь. Татьяна бегала. Помогала. Они могли потом сидеть на пороге мастерской, курить и молча смотреть на улицу. Или пить кофе, обсуждая не искусство, а отвратительный вкус местного хлеба или наглость чаек, ворующих еду с подоконника. Как-то раз Татьяна, разглядывая очередной портрет, спросила: — Вера, а ты себя когда-нибудь писала? — Зачем? — та недовольно поморщилась. — Я и так себя каждый день в зеркале вижу. Скучно это. Люди интереснее. В них истории. В каждом целый роман, если суметь разглядеть. — А во мне какой роман? — рискнула пошутить Татьяна. Вера пристально посмотрела на неё, и в её светлых глазах мелькнуло что-то сложное. — В тебе… детектив с элементами триллера. Главная героиня сбежала от себя и пытается понять, кто же её преследователь. Татьяна засмеялась, но смех получился нервным. — Почти угадала. Только преследователь и героиня одно лицо. — Так всегда и бывает, — Вера отпила кофе и сменила тему. — Завтра будем писать с натуры. Найди себе модель. — Какую модель? Где? — растерялась Татьяна. — Как где? На улице! — Вера махнула рукой. — Уговори кого-нибудь. Заплати, если надо. Это тоже часть обучения: умение договариваться, располагать к себе. Художник не монах в келье. Он должен уметь говорить с миром. Задание повергло Татьяну в ужас. Уговаривать незнакомых людей? Подходить к ним? Она же не… Она поймала себя на том, что чуть не произнесла вслух: «Я же главный редактор «Le Moda», я не могу…» Но она уже не была главным редактором. Она была ученицей. Испуганной, неловкой ученицей. Весь день она ходила по деревне, плетясь за Верой, которая с лёгкостью заговаривала с рыбаками, торговками, детьми, и смотрела, как те раскрываются перед ней, как начинают улыбаться, рассказывать что-то. Вера не льстила, не заискивала. Она смотрела с искренним, неподдельным интересом. И люди это чувствовали. К вечеру Татьяна, набравшись смелости, подошла к старой женщине, продававшей прямо на циновке плетёные корзины. Женщина смотрела на мир мудрыми, усталыми глазами. — Извините, — прошептала Татьяна, чувствуя, как краснеет. — Я… я учусь рисовать. Можно я… можно я вас нарисую? Женщина посмотрела на неё, потом на Веру, стоявшую поодаль. Вера кивнула. Старуха что-то сказала на своём языке и протянула руку, потирая большой палец об указательный — международный жест «деньги». Татьяна сунула ей несколько купюр. Женщина удовлетворённо кивнула и уселась поудобнее, приняв величественную позу. Рисовать на улице, под любопытными взглядами прохожих, было невыносимо сложно. Руки дрожали, линии не слушались. Но Татьяна стискивала зубы и вспоминала уроки: «Видишь. Не контур. Форму. Свет». Вера стояла рядом, молча наблюдая. Не вмешивалась. Не поправляла. Когда Татьяна закончила, она показала рисунок старухе. Та посмотрела, ткнула пальцем в своё изображение и раскатисто засмеялась, что-то говоря своему соседу-торговцу. Было непонятно, понравилось ей или нет. — Она говорит, что ты сделала её нос слишком большим, — перевела Вера, ухмыляясь. — Но в целом похоже. Для первой пробы неплохо. Татьяна смотрела на свой рисунок. Да, нос был великоват. Да, пропорции съехали. Но в этих неровных, живых линиях была правда. Был характер. Не идеальная открытка, а настоящий человек. Она вдруг поняла, что не чувствует стыда за свою неумелость. Она чувствовала азарт. Желание сделать лучше. Сильнее. Глубже. По дороге обратно она спросила: — Вера, а тебе не страшно бывает? Подходить к незнакомцам? Просить их о… о таком интимном? Вера пожала плечами. — Страшно. Всегда страшно. Но если будешь ждать, когда перестанет быть страшно, никогда ничего не сделаешь. Страх это просто фон. Как шум океана. Привыкаешь и перестаёшь замечать. Они дошли до развилки. Вера, как всегда, собралась уходить. — Завтра, — сказала Татьяна, неожиданно для себя самой. — Завтра я найду модель сама. Без тебя. Вера остановилась и медленно обернулась. На её лице впервые за все время появилось нечто похожее на уважение. — Ну, смотри, — бросила она. — Чтобы не подкачала. Я строгий зритель. И она ушла, оставив Татьяну одну с новым, ещё более пугающим и оттого невероятно манящим вызовом.