Часть 4
12 сентября 2025 г., 10:21
Глава 4
Чонгук резко дернулся, будто слова Чимина обожгли его. Эта простая, искренняя забота была настолько ему чужда, что вызвала не ответное чувство, а приступ ярости. На себя. На ситуацию. На этого парня, который не боялся лезть туда, куда не следовало.
— Я сказал, забудь, — его голос прозвучал низко и опасно, почти как рычание.
— Это ничего не значит. Ты мне ничего не должен. Прекрати смотреть как жертвенный ягнёнок.
Он оттолкнулся от раковины, резко прошел мимо Чимина, нарочно задев его плечом, и вышел, хлопнув дверью. Чимин замер на секунду, почувствовав жгучую обиду и досаду. Он пытался быть хорошим, а в ответ — только колючки. Сжав кулаки, он выдохнул и вышел следом, чтобы вернуться в аудиторию.И сразу столкнулся с Юнги.
Тот стоял в коридоре, его взгляд был прикован к только что захлопнувшейся двери мужского туалета, а затем медленно перевел его на Чимина. На его лице застыло недоумение, смешанное с легкой тенью ревности. Почему Чимин выходит следом за его братом из такого места?
— Чимин? Что… что происходит? — спросил Юнги, и его обычно спокойный голос дрогнул.
— Ты был с Чонгуком?
— Да, но это то о чем ты подумал! — поспешно начал Чимин, чувствуя, как щеки покрываются румянцем.
— Он… Я просто спросил о его ране. Ту, что он получил на заправке. Из-за меня. А он… — Чимин махнул рукой, показывая, что дальше известная история грубости и отказа говорить. Юнги внимательно посмотрел на него, и тень с его лица ушла, сменившись пониманием. Он мягко вздохнул, проведя рукой по волосам.
— А, это…… Не переживай, с ним всё в порядке. Он привык, — Юнги замолчал на секунду, как бы собираясь с мыслями, и его выражение лица стало серьезным, почти тяжелым.
— Слушай, мне нужно с тобой поговорить. Очень серьезно.
—Но не здесь.
Он оглядел шумный коридор и мягко взял Чимина за руку повел за собой в пустой класс, который всегда был заперт после пар. Он знал, где хранится ключ.Они вошли во внутрь. Тишина пустого кабинета после гулкого коридора оглушала. Юнги облокотился о учительский стол, его лицо было напряжено.
— Я говорил с Джином, — начал он, не смотря прямо на Чимина.
— Спросил его о твоем дяде. И он… он рассказал мне всё.
Чимин насторожился. «Всё» — что «всё»?
— О чем? — тихо спросил он.
Юнги наконец поднял на него глаза, и в них читалась неподдельная боль и какая-то вина.
— Они были вместе, Чим. Твой дядя и мой старший брат. Они любили друг друга. Это был…….это был… роман.
Воздух перестал поступать в легкие. Чимин замер, пытаясь осмыслить услышанное. Его дядя? Его строгий, бесконечно добрый дядя… и брат Юнги?
— Что?.. — это было все, что он смог выжать из себя.
— Мой отец узнал, — продолжил Юнги, и его голос стал жестче.
— Он пригрозил Джину. Сказал, что если они не прекратят, он уничтожит твоего дядю. Его репутацию, его жизнь… всё. И Джин… — Юнги сглотнул.
— Джин испугался. Не за себя. За него. Он уехал, чтобы спасти Намджуна. Он разбил ему сердце, чтобы спасти его жизнь.
В голове у Чимина всё завертелось, как в карусели. Воспоминания их разговора всплывали перед глазами. Печальный взгляд дяди. Его резкая, необъяснимая ненависть к фамилии Чон. Его запрет на отношения с Юнги… Всё обретало чудовищный, ясный и ужасный смысл. И тогда это пришло. Волной. Сначала шок, о котором говорил Юнги. Ошеломляющая пустота. А потом — гнев. Горячий, слепой, всепоглощающий гнев.
— Ваша семья… — прошипел он, и его голос впервые зазвучал чужим, низким и злым.
— Ваша проклятая семья! Вы… вы сломали его! Вы отняли у него всё! Он столько лет жил с этой болью из-за вас! Из-за вашего богатства, ваших правил, вашего… вашего страха перед грязными секретами!
Он отшатнулся от Юнги, будто тот был заразен.
— И ты… ты теперь здесь, — его голос дрогнул, в нем появились слезы ярости и обиды.
— Ты говоришь мне это, и чего ты ждешь? Чтобы я сказал «спасибо за честность»? Чтобы я понял и простил?
—Твой брат сбежал, а мой дядя остался здесь умирать, каждый гребаный день!
Он видел, как бледнеет Юнги, как боль отражается в его глазах, но ему было все равно. Его захлестнула праведная ярость за человека, который стал ему отцом.
— И ты… — Чимин посмотрел на Юнги, и в его взгляде было что-то надломленное. — Я влюбился в тебя. А ты… ты Чон. Ты часть этой семьи, которая разрушила жизнь моего дяди. Как я теперь могу на тебя смотреть? Как я могу тебя любить?
Он произнес это последнее слово с такой горькой иронией, что оно повисло в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Он видел, как содрогнулось все существо Юнги, но не мог остановиться. Боль была сильнее. Он повернулся и почти выбежал из класса, оставив Юнги одного в гробовой тишине с грузом правды, которая, как он и боялся, разрушила всё.
Чимин шел домой, и буря внутри него понемногу стихала, сменяясь леденящей, кристально ясной тишиной. Обрывки фраз Юнги больше не обжигали, а лежали на душе тяжелым, холодным грузом.
«Они любили друг друга»...
«Отец пригрозил»...
«Он уехал, чтобы спасти его»...
И самый главный, самый болезненный вывод, который пришел к нему не умом, а всем существом: это не его история. Это большая, старая, чужая рана, в которую он чуть не сунул пальцы, ослепленный собственными чувствами. Он представил Намджуна — молчаливого, сильного, всегда находящего нужные слова для него. Человека, который годами носил в себе эту тайну, эту боль от предательства и вынужденной разлуки. И который, видя, что его племянник идет по тому же опасному пути, не стал рассказывать эту тяжелую историю, а просто попытался его защитить. Как когда-то, возможно, пытался защитить его Джин. Гнев испарился, оставив после себя только щемящую, бесконечную жалость и понимание. Глубокое, молчаливое понимание своего дяди.
Он открыл дверь дома. Пахло домом и тишиной. Намджун сидел в гостиной, с книгой на коленях, но не читал, а просто смотрел в окно на темнеющее небо. Он обернулся на звук шагов, и в его глазах мелькнуло привычное беспокойство — тем более сильное, что Чимин вернулся необычно тихим и бледным.
— Чим? Что-то случилось? — Он отложил книгу и сделал движение, чтобы встать.
Но Чимин не сказал ни слова. Он просто подошел, быстро, почти бесшумно, и обнял его. Обнял крепко, по-взрослому, зарывшись лицом в плечо дяди, как тогда, после аварии , но теперь — не ища защиты, а предлагая ее. Это был жест поддержки, молчаливого сочувствия и обещания. Намджун замер от неожиданности, затем его руки медленно обняли племянника в ответ. Он не спрашивал. Он понял. Не словами — сердцем. В этом молчании, в этих внезапных, обьятиях он почувствовал, что Чимину больно и страшно одновременно.
Они сидели так минуту, может, две, в тихой гостиной, где за окном зажигались огни Сеула — города, полного чужих секретов и сломанных судеб.
— Всё в порядке — тихо, но очень четко сказал Чимин, наконец отпуская его. — Всё будет хорошо.
Он посмотрел Намджуну прямо в глаза, и в его взгляде была только твердая, спокойная решимость. Решимость держаться подальше от семьи Чон. От их красоты, их опасности, их проклятого прошлого. Он оградит себя и своего дяди от новой боли. Это решение было чистым и ясным, как стекло. Он улыбнулся — устало, но искренне — и пошел наверх, оставляя Намджуна одного с его мыслями и с тихим непониманием. Чимин был уверен, что этим всё и закончится. Он принял решение. Он положил конец истории, которая даже не успела нормально начаться.
Но он не подозревал, что для некоторых историй — особенно тех, что связаны с семьей Чон, — его решение «держаться подальше» станет лишь началом. Началом настоящей бури
Воздух в университетской библиотеке был густым и неподвижным, пахло старой бумагой и тишиной, которую можно было порезать ножом. Чимин уткнулся в учебник по макроэкономике, пытаясь заставить мозг воспринимать сухие строки, а не крутить вновь и вновь вчерашний разговор с Юнги. Он решил. Решил отступить. Это было правильно. Рационально. Но его тело не слушало разум. Каждый нерв был натянут, как струна, ожидая... чего? Он пытался не оборачиваться, но шея затекла от напряжения. И тогда он почувствовал это. Сначала — легкий шум шагов, слишком уверенных для этого места тишины. Потом — запах. Едкий, холодный аромат дорогого одеколона, смешанный с легким дымом и кожей. Запах, который теперь навсегда ассоциировался у него с опасностью и той ночью на заправке.
Чимин замер, не поднимая головы. Он видел краем глаза, как кто-то тяжело опустился на стул напротив него. Длинные ноги в черных штанах растеклись под столом, почти касаясь его собственных. Сердце у Чимина забилось чаще. Медленно, предательски, он поднял взгляд. «Чонгук»
Он уже смотрел на него. Не читал, не делал вид, что занят. Он просто сидел, откинувшись на спинку стула, закинув руку на соседний, и смотрел. Его взгляд был тяжелым, изучающим, без тени смущения или вопроса. Он просто брал то, что хотел — «его внимание».
Чимин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это было не как с Юнги — тот искал его взгляд украдкой, с теплой робостью. Это был взгляд хищника, заявившего права на свою территорию.
— Тебе... что то нужно? — прошептал Чимин, ненавидя, как дрогнул его голос.
—Здесь занято.
Чонгук не ответил сразу. Он медленно перевел взгляд на учебник Чимина, потом — обратно на его лицо. Уголок его рта дернулся в чем-то, что было далеко от улыбки.
— Место свободно, — наконец произнес он. Его голос был тихим, но в тишине библиотеки он прозвучал, как выстрел.
— И я тут посижу. Мешать не буду.
Это была ложь, и они оба это знали. Он уже мешал. Его одно лишь присутствие заполняло собой все пространство, вытесняя воздух, мысли, покой. Чимин сглотнул и снова уткнулся в книгу, пытаясь игнорировать жгучий взгляд на себе. Он видел буквы, но мозг отказывался складывать их в слова. Все его существо было сфокусировано на человеке напротив. На звуке его дыхания. На том, как он постукивал пальцами по дереву — неторопливый, мерный ритм, сводящий с ума.
Прошло пять минут. Десять. Напряжение достигло пика. Чимин чувствовал, как сдает нервы.
— Чего ты от меня хочешь? — выдохнул он, снова поднимая на него глаза. В его голосе прозвучала усталость и злость.
— Я же сказал, оставь меня в покое.
Чонгук наклонился вперед, и теперь они были разделены лишь стопкой книг. Его лицо было серьезным, в глазах плескалась та самая непонятная, темная путаница — злость на себя, на него, на ситуацию.
— Я ничего от тебя не хочу, Пак Чимин, — он произнес его имя нарочито медленно, будто пробуя на вкус.
— Я просто сижу. Разве я тебя трогаю? Мешаю? — Он сделал паузу, и его взгляд стал еще тяжелее.
— Или если я просто нахожусь рядом, и этого уже достаточно, чтобы ты не мог думать ни о чем, кроме меня?
Чимин аж подпрыгнул на месте. Это было так близко к правде, что стало страшно. Он резко встал, отодвинув стул с оглушительным скрежетом, который эхом разнесся по тихим залам.
— Отстань от меня, — прошипел он, хватая свои книги. Его руки дрожали.
— Просто отстань.
Он развернулся и почти побежал к выходу, чувствуя на спине жгучий, неотрывный взгляд. Он не оборачивался. Он знал — Чонгук все еще сидит там. И смотрит.
Чонгук же не двинулся с места. Он наблюдал, как убегает Чимин, и медленно сжал кулаки на столе. В груди клокотала знакомая ярость. На себя. На него. На эту дурацкую, неконтролируемую ситуацию. Он хотел заставить его посмотреть. Заставить его почувствовать страх. И единственный способ, который он знал — это давить, преследовать, быть кошмаром, от которого не спрятаться. Он добился своего. Чимин не мог думать ни о чем, кроме него. Правда, это выглядело как паника и ненависть. Но для Чонгука, который не умел просить, это было хоть что-то. Лучше, чем ничего. Он глубоко вздохнул, все так же глядя в пустое пространство, где только что сидел Чимин, и прошептал в тишину:
— Ни за что, я тебе не оставлю.
Солнце уже клонилось к закату, окрашивая фасад университета в золотые и багровые тона. Студенты спешили по домам, их смех и разговоры сливались в единый гулкий поток. Юнги стоял в тени огромного дуба, его руки были засунуты в карманы дорогих брюк, а взгляд, темный и сосредоточенный, был прикован к выходу. Он только что видел, как его брат, с каменным лицом, проследовал за Чимином в сторону библиотеки. Этого было достаточно. Внутри у Юнги всё сжалось в тугой, болезненный клубок — ревность, бессилие, страх. Он не мог вмешаться прямо сейчас — это только спровоцирует Чонгука еще сильнее и унизит Чимина. Его характер требовал другого решения. Умного, тихого, эффективного. И тогда он увидел его. Тэхён, с наушником в ухе и рассеянным видом, переминался с ноги на ногу, явно кого-то поджидая. Вероятнее всего, Чимина. Юнги сделал глубокий вдох, оттолкнулся от дерева и направился к нему. Его шаги были бесшумными, но уверенными.
— Тэхён.
Тот вздрогнул, вытащил наушник и обернулся. Увидев Юнги, его открытое лицо тут же нахмурилось. Он скрестил руки на груди, занимая оборонительную позицию.
— Если ты хочешь узнать что о Чимине, я уже твоему братику сказал — чтобы шел лесом… — бросил он сразу, без предисловий. Его тон был вызывающим, но в глазах читалась усталость от всей этой ситуации.
Юнги не стал оправдываться или спорить. Он просто провел рукой по виску, и в этом жесте была такая непривычная усталость, что Тэхён немного опустил бдительность.
— Нет, — тихо сказал Юнги.
— Как раз наоборот. Это о том, чтобы оградить его... от моего брата.
Он сделал паузу, подбирая слова, и поднял взгляд на Тэхёна. И в этот момент Тэхён увидел не надменного наследника клана Чон, а напуганного человека. В его глазах была искренняя, неподдельная тревога.
— Он не оставит его в покое, — продолжил Юнги, и его голос звучал сдавленно.
— А я... я не могу всегда быть рядом. — Он посмотрел прямо на Тэхёна, и в его взгляде была безмолвная мольба, так не сочетавшаяся с его обычным образом.
— Ты его друг. Оставайся с ним. Не оставляй его одного с Чонгуком.
Тэхён замер, изучая его. Он видел напряжение в плечах Юнги, легкую дрожь в сжатых кулаках. Это была не игра. Это было отчаяние. Он медленно выдохнул, и его поза стала менее воинственной. Он кивнул, один раз, коротко и четко.
— Ладно. — Его голос потерял дерзость, став серьезным и деловым.
— Но только потому, что я и сам бы это сделал. А не потому, что ты попросил.
Уголок губ Юнги дрогнул, тень улыбки мелькнула и тут же исчезла. Он кивнул в ответ, и в его взгляде появилось что-то похожее на благодарность.
— Этого достаточно, — тихо произнес он.
Разговор был исчерпан. Юнги развернулся и быстро зашагал прочь, растворяясь в толпе студентов. Тэхён же остался стоять на месте, вставляя наушник обратно в ухо, но музыка уже не играла. Он смотрел вслед удаляющейся спине Юнги, и на его лице появилось новое, задумчивое выражение. Возможно, он ошибался насчет одного из братьев Чон. Он достал телефон, чтобы написать Чимину:
«Где ты? Я тебя жду.»
Теперь у его миссии появилась двойная цель: поддержать друга и... помочь Юнги .
Вода была темной, лишь кое-где отражая последние полосы заката. Тишину нарушал только ее негромкий плеск о камни да далекие звуки города. Чимин сидел на прохладном песке, подтянув колени к груди, и смотрел на воду, не видя ее. В руке он сжимал телефон, на экране которого все еще горела переписка с Юнги. Он не мог сопротивляться. Запрет дяди, боль прошлого, страх перед будущим — все это тонуло в одной простой, ясной потребности: увидеть его. Услышать его спокойный голос. Убедиться, что та теплота, что была между ними, — не ему померещилась.
Шаги позади заставили его вздрогнуть. Он обернулся. Юнги стоял там, в простой темной куртке, без своего обычного аристократического лоска. Он выглядел уставшим, но его глаза, встретившись с взглядом Чимина, смягчились.
— Я не был уверен, что ты придешь, — тихо сказал Юнги, опускаясь на песок рядом, но сохраняя дистанцию.
— Я и сам не был уверен, — честно признался Чимин.
Минуту они молчали. Это молчание было не неловким, а общим. В нем была вся их короткая история: робкие взгляды, первый поцелуй на крыше, уют в кафе и громогласная правда, что обрушилась на них позже.
— Я не знаю, что делать, — сорвалось с губ Чимина. Он не смотрел на Юнги, а говорил в темнеющую воду.
— Я понимаю дядю. Я вижу его боль. И я знаю, что ваша семья ее причинила. Но когда я думаю о том, чтобы никогда тебя не увижу... мне становится «физически» больно.
Юнги медленно, давая тому возможность отстраниться, протянул руку и накрыл своей ладонью сжатые пальцы Чимина.
— Ты не должен выбирать между мной и им, — сказал Юнги, и голос его был низким и печальным.
— Его боль — это его боль. Наша история — это наша история. Они существуют параллельно. Ты не виноват в том, что случилось тогда.
— Но как я могу быть с тобой, зная, что каждый мой смех для дяди — это напоминание о его сломанном сердце? — в голосе Чимина прозвучала настоящая мука.
Юнги замолчал. У него не было ответа. Он мог предложить только одно.
— Давай просто... забудем. Забудем про фамилии, про прошлое. Просто... сейчас. Ты и я. — Он сжал его пальцы чуть сильнее.
— Прямо сейчас ты мне нужен. И, кажется, я тебе тоже. Разве этого недостаточно?
Чимин наконец посмотрел на него. В сумерках черты Юнги казались еще более мягкими, беззащитными. В его глазах не было требований, только тихая, безграничная нежность и понимание. И Чимин сдался. Он позволил себе эту слабость. Он наклонился и прислонился лбом к его плечу. Юнги обнял его, и это объятие было не страстным, а укрывающим. Как убежище. Они просидели так еще долго, пока ночь окончательно не опустилась на город. В этот миг они были вместе. Они целовались под звездами — медленно, грустно, словно прощаясь с чем-то. Это была первая любовь Чимина — чистая, искренняя, полная светлой боли.
«Но это не было решением. Это была передышка.»
Чимин шел домой с чувством сладкой, но ядовитой грусти. Он выбрал Юнги. Он позволил себе эту любовь. В кармане завибрировал телефон— одно новое сообщение. Он открыл его, уже улыбаясь, ожидая от Юнги слова «доброй ночи».Но сообщение было от неизвестного номера. Всего одна строчка:
«Убегать от меня бесполезно!.»
И сердце Чимина не упало, не сжалось от страха. Оно забилось. Дико, громко, предательски быстро. Он остановился и снова перечитал сообщение. Злость? Да. Раздражение? Конечно. Но под этим — острое , колющее чувство ,которое он не мог не объяснить. Он написал Юнги «Спокойной ночи», но его мысли были уже не с ним. Они были с тем, кто даже не просил его внимания, а просто брал его. С тем, чье присутствие было кошмаром, от которого его сердце отказывалось просыпаться.
Дверь в комнату Чимина была приоткрыта. Намджун проходил мимо, собираясь пожелать спокойной ночи, и замер на пороге. Чимин сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. Колени были подтянуты к груди, а в руках он сжимал телефон. Экран был освещен — на нем было фото. Снимок, сделанный, видимо, украдкой: Юнги в библиотеке, склонившийся над книгой, солнечный свет падал на его светлые волосы, касаясь ресниц. На его губах играла та самая редкая, мягкая улыбка, которую он дарил только Чимину. Но на лице самого Чимина не было улыбки. Была тихая, глубокая грусть. Он водил пальцем по экрану, по контуру улыбки Юнги, и взгляд его был таким потерянным и разбитым, что у Намджуна перехватило дыхание. Сердце Намджуна сжалось. Он видел эту боль. Он узнавал ее. Это была не просто грусть. Это была та самая тоска, которая живет в тебе годами, про которую ты думаешь, что справился, а она вдруг вырывается наружу от одной случайной фотографии, одного знакомого запаха.
«Они уже здесь», — пронеслось в голове у Намджуна с леденящей ясностью. «Чоны. Они снова здесь, в моем доме, в сердце моего мальчика. Они снова ломают все, к чему прикасаются».
Он видел, как Чимин закрыл глаза, прижал телефон ко лбу и замер, будто застыв в немой мольбе. И в этот момент Намджун понял. Запреты, уговоры, попытки оградить — все это бесполезно. Пока корень проблемы, ядовитое дерево их общего прошлого, не будет выкорчевано. Нельзя бороться с тенью, нужно повернуться к тому, кто ее отбрасывает.
Он тихо отступил от двери, не выдавая своего присутствия, и прошел в гостиную. Его руки дрожали, когда он наливал себе стакан воды, но он не пил. Он смотрел в темное окно, где отражалось его собственное, внезапно постаревшее лицо. Он не хотел этого. Боже, как он не хотел. Встречаться с призраком своего прошлого. Смотреть в глаза человеку, который когда-то был его всем, а потом стал его самой большой болью. Но он видел лицо Чимина. Его потерянный взгляд. И это было сильнее страха. Намджун достал телефон. Его пальцы привычно отыскали номер в памяти, хотя он не звонил по нему семь долгих лет. Он не стал набирать сообщение. Это нужно было сделать сразу, пока не передумал. Он набрал номер. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Он поднес трубку к уху, слушая длинные гудки, каждый из которых отдавался в виске болезненным стуком.
— Алло? — раздался на том конце голос. Тот самый. Спокойный, бархатный, с легкой хрипотцой, которую Намджун помнил даже во сне.
Намджун закрыл глаза, собрав всю свою волю в кулак. Его собственный голос прозвучал тихо, но не дрогнул.
— Джин. Это Намджун. Нам нужно встретиться.
Повисло молчание. Долгое и тягучее. Потом на том конце линии тихо выдохнули.
— Где? — просто спросил Джин, без лишних вопросов. Он понял всё по одному тону.
— В том же месте, — так же коротко ответил Намджун и положил трубку.
Он опустился на диван, похолодевшими пальцами сжимая телефон. Демон из прошлого согласился на встречу. И теперь ему предстояло посмотреть ему в глаза, чтобы попытаться спасти будущее того, кто стал для него всем. Он посмотрел на потолок, за которым в своей комнате грустил его Чимин. Ради него он был готов на всё. Даже на это
Место было тем же. Тот же потрескавшийся бетон на стенах, тот же запах кофе и пыли. Только они стали другими. Джин пришел первым. Сидел за столиком у окна, длинными пальцами перебирая ручку чашки, которую так и не поднес к губам. Он выглядел собранным, но по нервному постукиванию его ноги под столом было видно всё его напряжение. Дверь открылась, впуская порцию холодного вечернего воздуха. Вошел Намджун.Они не бросились друг к другу в объятия. Не улыбнулись. Они просто встретились взглядами — и в этом взгляде было семь лет молчания, семь лет боли, семь лет вопросов без ответов. Намджун подошел и сел напротив. Тишина повисла между ними, густая и неловкая.
— Ты выглядишь... хорошо, — наконец, сдавленно произнес Джин. Глупая, ничего не значащая фраза, сорвавшаяся от переполнявшего его напряжения.
— Не притворяйся, Джин, — холодно парировал Намджун. Его голос был ровным, но в нем дрожала сталь.
— Мы здесь не для светских бесед. Мы здесь, потому что твоя семья снова влезла в мою жизнь.
Джин поморщился, будто от удара.
— Чимин...
— Да, Чимин! — Намджун резко наклонился вперед , и его маска холодности дала трещину. В его глазах вспыхнула ярость.
— Мой мальчик. Единственное, что у меня осталось. А твои братья, не могут убрать от него свои лапы! А твой... твой Юнги... — его голос дрогнул на имени, — смотрит на него так, будто он его единственное спасение, тем самым забирая сердце Чимина в плен.
— Вы не меняетесь. Ваша семья — это черная дыра, которая засасывает все, что светлее и чище ее.
— Нам, я не знал... — начал Джин, но Намджун резко встал, его стул с грохотом отъехал назад.
— Не знал? — он засмеялся, и это был горький, сухой, болезненный звук.
— Ты ушел. Ты сбежал. И оставил меня здесь одного гнить с этой болью. И знаешь, что самое ужасное? Я позволил им уничтожить себя. Я смирился. Я научился жить с этой пустотой внутри.
—Но... — он снова наклонился, и теперь его голос понизился до опасного, ледяного шепота, полного неподдельной, животной ярости, — но моего Чимина я вам не дам.
Он смотрел прямо на Джина, и в его взгляде горел такой огонь, что тот невольно отклонился назад.
— Ты передашь это своей идеальной, проклятой семье. Уберите руки от моего племянника. Если Чонгук тронет хотьего волосок... если Юнги разобьет ему сердце, как ты разбил мое... — Намджун сделал паузу, и по его лицу было видно, что каждое слово дается ему цен невероятных усилий.
— Я сожгу всё на своем пути. Вашу репутацию, ваше состояние, ваш безупречный мир. Мне уже нечего терять. Кроме него.
Он выдохнул, дрожа всем телом. Сказал. Выложил всё. Он развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Его шаги были твердыми, но внутри всё рвалось на части.
— Намджун! Стой!
Джин вскочил и рванулся за ним. Он схватил его за руку, грубо, отчаянно, повернул к себе. И вот они стояли, лицом к лицу, и маски окончательно упали. В глазах Джина стояли слезы, которые он не мог сдержать. Его идеальное лицо исказилось от боли.
— Прости меня, — выдохнул он, и его пальцы сжали запястье Намджуна так, будто это был единственный якорь в бушующем море.
— Я был молод. Я испугался.... Прости...
Намджун смотрел на него. Смотрел на слезы, катящиеся по щекам человека, которого он когда-то любил больше жизни. Его собственное сердце бешено колотилось, рвалось на части, умоляя остаться, стереть эти слезы, простить... Он почувствовал, как его собственная дрожь стихает. Лицо стало каменным. Он посмотрел на руку Джина на своем запястье, потом — прямо в его глаза. И его голос прозвучал тихо, мертво-спокойно, окончательно.
— Ты сделал свой выбор семь лет назад, Джин. Я сделаю свой сейчас. Оставьте моего племянника в покое.
И одним резким, сильным движением он высвободил свою руку из захвата Джина. Прикосновение оборвалось. И не оглядываясь, не оборачиваясь на сдавленный, задыхающийся всхлип, который вырвался из груди Джина, Намджун вышел на холодную улицу, оставив за спиной своего демона, свою любовь. Джин не побежал за ним. Он остался стоять посреди пустой кофейни, и слезы текли по его лицу без остановки, капая на дорогую ткань его пальто. Он проиграл. Проиграл окончательно и бесповоротно. А Намджун шел по темной улице, и его лицо было мокрым от ветра. Или от слез. Он уже не различал. Он спасет Чимина. Ценой своего собственного, вновь разорванного на клочья, сердца.
Чимин и Юнги сидели на скамейке, плечом к плечу. Осеннее солнце грело, но не могло прогнать легкий озноб, бегавший по коже Чимина. Юнги что-то рассказывал, его голос был спокойным, мелодичным, как ручей. Он говорил о чем-то нейтральном, безопасном — о новой книге, о музыке. Он давал ему пространство. Он был идеален. Чимин кивал, стараясь улыбаться в нужных местах. Его рука лежала в руке Юнги, его пальцы были теплыми и надежными.
«Он такой хороший. Правильный. Таким и должен быть... все. Так почему же я не могу просто перестать думать?»
И тогда его взгляд упал на тропинку напротив. Там, прислонившись к стволу старого дуба, стоял Чонгук. В темной куртке, руки в карманах. Он не делал ничего. Просто смотрел. Прямо на них. Его лицо было невозмутимым, но в глазах горел тот самый знакомый, дикий огонь — смесь вызова, одержимости и чего-то бесконечно манящего.
Сердце Чимина не замерло от страха. Оно забилось. Громко, глухо, как барабанная дробь, заглушающая спокойный голос Юнги.
«Что он тут делает? Он следит за мной? Он всегда где-то рядом... Как тень. Навязчивая, опасная...»
Юнги, почувствовав, что внимание Чимина уплыло, обернулся. Его взгляд скользнул по фигуре брата, и его пальцы на мгновение сжали руку Чимина чуть крепче. Но его голос не дрогнул.
— Не обращай внимания. Он просто пытается вывести нас из себя.
Чимин кивнул, заставляя себя отвести взгляд. Он сфокусировался на профиле Юнги, на его ровном, спокойном дыхании. Он пытался впитать в себя это спокойствие, эту безопасность.
«Да. Юнги прав. Это просто игра для Чонгука. Он хочет власти, контроля. Он хочет все испортить. Надо просто игнорировать его.»
Но его кожа помнила прикосновение Чонгука в той раздевалке. Грубое, властное. Его нос помнил запах его кожи — кожи и дыма. Его уши помнили хриплый шепот. Он снова посмотрел туда. Чонгук все еще стоял. Но теперь в его позе читалась не просто надменность , а... сосредоточенность. Как будто он изучал не их, а именно его. Как будто пытался разгадать, что творится у него в голове.
«Почему он все время смотрит на меня так? Будто я... загадка, которую он должен решить.... Нет. Остановись. Это ловушка.
— Пойдем прогуляемся? — предложил Юнги, мягко касаясь его подбородка и возвращая его внимание к себе. В его глазах была легкая тень грусти, будто он читал его мысли.
— Да... конечно, — улыбнулся Чимин виноватой, натянутой улыбкой.
Он встал вместе с Юнги, позволил тому обвить его за плечи, притянуть к себе. Они пошли по аллее, прочь от одинокой фигуры под деревом. Но спина Чимина горела. Он знал, что на него смотрят. Он чувствовал этот взгляд на себе — тяжелый, неотступный, прожигающий ткань его куртки. И посреди идеальной, мирной прогулки с идеальным, правильным парнем, в его голове пронеслись предательские, стыдные мысли:
Он все еще смотрит?Что он почувствовал, когда я ушел с Юнги?Почему его молчание громче любых слов?
Он обнял Юнги за талию чуть крепче, пытаясь убедить себя, что это то, чего он хочет. Но его сердце, его предательское сердце, все еще бешено стучало не от любви, а от тревожного, опасного, необъяснимого чувства , которое вызывал в нем всего лишь взгляд Чонгука.
Он был с Юнги. Но его мысли, его инстинкты, его мысли — уже принадлежали другому. И это мучило его.
