Часть 7
18 сентября 2025 г., 12:47
Глава 7
Намджун стоял на пороге комнаты Чимина, и сердце его ныло так, будто его снова и снова пронзали те самые слова. «Ты сбежал! Ты спрятался! Ты позволил им сломать тебя!» Каждое слово было ножом, поворачивающимся в старой ране.Он глубоко вздохнул, пытаясь загнать боль куда-то глубоко. Он пришел не за оправданиями. Он пришел проверить, все ли в порядке. Даже сломленный и обиженный, он все еще был дядей. Все еще любил его.Но комната была пуста. Кровать нетронута. Телефона нигде не было видно.Ледяная волна паники смыла всю боль, всю обиду. Инстинкт, острый и животный, заставил его сердце бешено заколотиться. «Чимин не дома». Он лихорадочно достал свой телефон, пальцы дрожали, промахиваясь по кнопкам. Он набрал номер Чимина, молясь, чтобы тот просто гулял, чтобы он был пьян, чтобы он был где угодно, только бы...
Тишину разорвала вибрация. Телефон Чимина, лежавший на диване, затанцевал, освещая его бледное, спящее лицо. На экране горело имя:
НАМДЖУН 🖤
Чимин не шелохнулся, погруженный в тяжелый, истощенный сон.Чонгук, неподвижно стоявший у камина, медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по спящему, потом по телефону. Он наблюдал, как экран гаснет, и почти сразу же загорается вновь. Намджун перезванивал.Что-то мелькнуло в его глазах — не любопытство, не злорадство. Что-то более сложное. Принятие решения. Он молча подошел к дивану, взял телефон. Его палец завис над экраном на секунду. Потом он провел по нему и поднес аппарат к уху.
— Алло? — его голос прозвучал низко и ровно, без единой нотки вопроса или эмоций.
На том конце провода повисла ошеломленная тишина. Потом голос Намджуна, резкий, полный тревоги и недоверия:
— Кто это? Где Чимин? Почему ты отвечаешь на его телефон?
Чонгук не спешил. Он перевел взгляд на спящего Чимина, на его разметанные волосы, на следы слез на щеках.
— Чонгук, — произнес он просто, как констатацию факта.
Тишина в трубке стала еще громче, еще тяжелее. Намджун, кажется, перестал дышать. Потом его голос прозвучал сдавленно, почти шипяще:
— Чон... Чонгук? Что ты... Где он? Что ты с ним сделал?!
И тут произошло неожиданное. Вместо злости, вместо угроз, которые Чонгук, возможно, ожидал, в голосе Намджуна сквозь панику прорвалось что-то другое. Что-то, что заставило Чонгука нахмуриться.
— Он... он в безопасности, — сказал Чонгук, и его собственный голос звучал чуть приглушеннее.
— Он спит.
На том конце снова повисла пауза, но теперь в ней была не только тревога. Был... странный, немыслимый штиль. Намджун выдохнул. Словно услышав имя Чонгук и слово «спит» в одном предложении, его паника... отступила. Сменилась на тяжелое, недоверчивое, но... понимающее принятие.
— Он... — Намджун сглотнул. — Он цел? Он не ранен?
— Цел, — коротко бросил Чонгук.
— ...Хорошо, — тихо, почти про себя, сказал Намджун. Потом, собравшись с силами, добавил уже тверже:
— Скажи ему... чтобы звонил, когда проснется.
И он положил трубку. Просто так. Без угроз, без истерик. Потому что в глубине души он, ненавидящий всю семью Чонов, каким-то необъяснимым образом поверил на слово именно Чонгуку. Потому что в его тоне не было лжи. Была лишь усталая правда. Чонгук медленно опустил телефон. Он смотрел на спящего Чимина с новым, непостижимым выражением на лице. Дядя, тот самый, что ненавидел их семью, только что доверил ему своего племянника. И это доверие, странным образом, весило больше, чем любая ненависть.
***
Юнги почти не помнил дороги. Его пальцы сжимали руль так, что костяшки побелели. После десятка пропущенных звонков Чимину и тревожного сообщения от Тэхёна «Чим не дома, не отвечает» его терпение лопнуло. Он мчался к общежитию Тэхёна — последнему месту, где, как он надеялся, могла быть хоть какая-то зацепка. Его телефон вибрировал. ТЭХЁН. Он рванул к обочине и резко ответил, даже не поздоровавшись: — Ты нашел его? Он у тебя? — Юнги, слушай... — голос Тэхёна звучал непривычно напряженно, почти виновато. — Ситуация сложная. Он... он вроде как нашелся. — Вроде как? — резко парировал Юнги, его нервы были натянуты как струны. — Где он? Что случилось? — Мне только что Намджун звонил... — Тэхён замялся, явльно подбирая слова. — Чимин... он... он с Чонгуком. Слова повисли в воздухе, тяжелые и нереальные. Юнги не понял. Его мозг отказался обрабатывать информацию. — ...Что? — это было все, что он смог выжать из себя. — Он с твоим братом, — тихо, но четко повторил Тэхён. — Намджун говорил с ним. Чонгук сказал, что Чимин спит, что с ним все в порядке. Юнги сидел в полной тишине, глядя в темное лобовое стекло. Звонок Тэхёна слился в один сплошной гул в его ушах. С Чонгуком.Спит. Все в порядке. Каждое слово было ударом ножа под ребро. Перед глазами всплыли картинки, обжигающие и предательские. Всего несколько часов назад Чимин дрожал в его объятиях в студии, отвечал на его поцелуи, шептал его имя. Его кожа была под его пальцами, его дыхание смешивалось с его дыханием. А теперь... теперь он был с ним. С тем, кто только и делал, что причинял ему боль. Кто преследовал его, пугал, сводил с ума. Он был с Чонгуком. Спал. Под его защитой. Ревность, острая, ядовитая, черная, ударила в виски с такой силой, что у него потемнело в глазах. Это была не просто обида или злость. Это было чувство абсолютного предательства и крушения всех иллюзий. Он так старался быть правильным. Быть рядом. Защищать его. А он... он выбрал….. Хаос. Боль. Опасность. — Юнги? Ты меня слышишь? — в трубке звучал встревоженный голос Тэхёна. Но Юнги уже не слышал. Он медленно опустил телефон, его рука бессильно упала на колени. Он сидел в полной тишине своей машины, а внутри него бушевал ад.Он не видел больше ни дороги, ни улицы. Он видел только одно — насмешливое, торжествующее лицо своего брата. И образ Чимина, который доверчиво прижимался к нему всего несколько часов назад, теперь казался страшной, унизительной ложью.Он не заметил, как сжал кулаки так, что ногти впились в кожу. Он не почувствовал боли. Единственное, что он чувствовал — это всепоглощающую, сжигающую душу ревность и шок от того, насколько жестоко может ранить тот, кого ты любишь. Юнги не помнил, как вышел из машины. Ноги сами понесли его через двор к знакомому подъезду. В ушах все еще стоял оглушительный гул, а внутри все горело от ядовитой, удушающей ревности. Он видел только одно — насмешку брата. Чувствовал только одно — жгучую боль предательства.Тэхён уже ждал его у входа, его обычно жизнерадостное лицо было искажено тревогой. Увидев Юнги, он сделал шаг вперед. — Юнги, слушай, я думаю... — Он с ним, — голос Юнги прозвучал хрипло, чужим. В нем не было ничего, кроме ледяной, сметающей все на своем пути ярости. — После всего... после того, что было между нами... он пошел к нему. К тому, кто его только унижает и преследует. Он засмеялся, коротко и горько. — Я был для него просто... что? Утешением на одну ночь? Способом позлить моего брата? — Юнги, прекрати! — голос Тэхёна прозвучал неожиданно резко и властно. Он схватил его за плечи, заставив встретиться с собой взглядом. — Опомнись! Ты сейчас говоришь о Чимине! О том самом парне, который из-за малейшего взгляда твоего брата впадает в панику! Который плакал у меня на плече, потому что боялся сделать тебе больно! Ты действительно думаешь, он способен на такую подлость? Юнги попытался вырваться, но Тэхён держал его крепко. — Но он с ним! — выкрикнул Юнги, и в его голосе впервые прорвалась боль. — Он там! Почему?! — Я не знаю почему! — отрезал Тэхён.— Может, его выгнали! Может, он поругался с дядей! Может, еще что-то случилось, о чем мы не знаем! Но я знаю одно — Чимин не обманщик. И не предатель. А ты... — Тэхён толкнул его в плечи, не сильно, но достаточно, чтобы встряхнуть. — Ты сейчас ведешь себя как последний эгоист. Думаешь только о своей обиде, а не о том, что он мог пережить сегодня! Слова Тэхёна, как ушат ледяной воды, окатили Юнги. Гнев схлынул так же внезапно, как и накатил, оставив после себя леденящую пустоту и... стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд.Он посмотрел на Тэхёна — на его сердитые, полные разочарования глаза — и увидел в них отражение собственной низости. Он действительно... он только что подумал о Чимине самое ужасное. Обвинил его в том, в чем тот не был виноват. Вся тяжесть ночи, весь стресс, вся боль обрушились на него разом. Ноги подкосились. Он не упал, а просто опустился на колени прямо на холодный асфальт, спрятав лицо в ладонях. И тогда пошли слезы. Тихие, горькие, бессильные. Не от ревности, а от стыда. От осознания, что он, всегда такой собранный и контролирующий, оказался слабее своих же низких инстинктов. — Я... я не хотел... — он задыхался между рыданиями. — Я просто... испугался... что он выберет его... а не меня... Тэхён стоял над ним несколько секунд, его гнев постепенно сменился на тяжелое, глубокое понимание. Он вздохнул и опустился рядом на корточки, не касаясь его. — Эй, — он сказал тихо. — Я же не говорю, что твоя ревность не имеет права на существование. Говорю, что не надо сразу рисовать в голове чертей. Доверься ему. Хотя бы до утра. Юнги не ответил. Он просто плакал, содрогаясь всем телом, позволяя Тэхёну видеть свою самую неприкрытую, постыдную слабость. А Тэхён просто сидел рядом, охраняя его падение, как верный страж. И в этой тишине, разбитой лишь всхлипываниями Юнги, рождалась новая, более глубкая связь между ними — рожденная не только из общей заботы о Чимине, но и из принятия самых темных сторон друг друга.***
Первое, что почувствовал Чимин — это незнакомый запах. Не дорогих духов, а старого дерева, пепла из камина и чего-то неуловимого, дикого, что заставляло сердце биться чаще еще до того, как он открыл глаза.Память вернулась к нему обрывками. Ночь. Слезы. Голос Чонгука. Поездка.Он медленно открыл глаза. Солнечный свет, мягкий и пыльный, пробивался сквозь щели в ставнях, освещая большую, почти пустую гостиную. Он лежал на диване, укрытый тяжелым, грубым пледом.И тогда он увидел его. Чонгук спал в глубоком кресле напротив, откинув голову на высокую спинку. Его обычно собранные в хвост волосы рассыпались по плечам и лбу черными, шелковистыми прядями. Длинные ресницы отбрасывали тени на скулы, а губы, обычно поджатые в насмешливую или злую усмешку, были безмятежно расслаблены. В свете утра он выглядел... моложе. Уязвимее. Прекраснее. Чимин замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть эту хрупкую картину. Его дыхание застряло в груди. Он видел этого человека яростным, холодным, опасным. Но таким — беззащитным и спящим — он видел его впервые. Он не мог оторвать глаз. Его взгляд скользил по высокому лбу, по прямой линии носа, по сильным рукам, сложенным на груди. В этом лице не было ни капли той жестокости, что пугала его. Была лишь удивительная, почти скульптурная гармония и... глубокая, животная усталость. Он сидел здесь всю ночь. Мысль ударила с внезапной ясностью. Он не ушел. Он остался здесь. Со мной. И в этот миг вся вчерашняя боль, весь гнев, вся ненависть к себе и к нему — все это куда-то испарилось. Осталось только это странное, щемящее чувство в груди. Не страх. Не отвращение. Что-то гораздо более опасное и необъяснимое. Он понимал, что должен ненавидеть его. Бояться его. Но он не мог. Не сейчас. Не глядя на этого спящего льва, который, кажется, на одну ночь сложил свои когти.Чимин медленно приподнялся на локте, все так же не сводя с него глаз. Он чувствовал, как что-то внутри него тает, ломается и перестраивается заново. Граница между ненавистью и чем-то другим стала призрачно тонкой, почти несуществующей.Он смотрел на Чонгука и понимал, что черт возьми, он прекрасен. И это осознание пугало его гораздо больше, чем любая угроза. Очарование длилось недолго. Всего несколько секунд чистого, незамутненного восприятия — и тут же, как щит, опустилась привычная защита. Мысль о том, что он только что с восхищением разглядывал спящего Чонгука, ударила по Чимину с силой оплеухи. Что со мной не так? Он же... он же Чонгук. Страх, стыд и необходимость вернуть контроль над ситуацией заставили его резко сесть. Плед с шелестом спал на пол. Он провел рукой по лицу, смахивая остатки сна и глупых мыслей, и натянул на себя маску холодного безразличия. Он встал и, не глядя на спящего, громко прочистил горло. — Чонгук. Тот не шелохнулся. Лишь бровь чуть дернулась, выдавая, что сон его не так уж и глубок. — Чонгук, — повторил Чимин, уже резче, делая свой голос максимально плоским и лишенным эмоций. — Я хочу домой. Отвези меня. Вот тогда Чонгук и открыл глаза. Медленно, не спеша. И его взгляд был уже не беззащитным. Он был тяжелым, изучающим, мгновенным и насквозь пронзающим. Он не спросил, как Чимин себя чувствует. Не улыбнулся. Он просто смотрел, будто видел все его ночные рыдания и утреннюю панику, видел эту жалкую попытку спрятаться за маской. Молчание затянулось. Чимин выдержал его взгляд, сжимая пальцы в кулаки за спиной. — Ну что, — наконец произнес Чонгук, его голос был низким и слегка хриплым от сна. Он не двигался с кресла. — Понравилось шоу? Чимин сглотнул, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки. — Я не понимаю, о чем ты. Я просто хочу домой. Чонгук медленно поднялся с кресла, его движения были ленивыми и грациозными, как у большого хищника. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Чимин невольно отступил. — Маска не очень-то тебе идет, Пак Чимин, — тихо сказал Чонгук, его глаза скользнули по его напряженному лицу. — Она трескается. Особенно по углам губ. И в глазах. Он подошел еще ближе, и Чимин почувствовал тот самый запах, что сводил его с ума прошлой ночью. — Ладно, — внезапно, почти легко согласился Чонгук, разворачиваясь к выходу. — Поехали. Раз ты так хочешь притворяться. Он прошел мимо, намеренно слегка задев его плечом. Чимин замер, чувствуя, как жжет кожа под одеждой в том месте, где они соприкоснулись.Он стоял посреди комнаты, пока Чонгук уходил за ключами, и ненавидел себя. Ненавидел за свою слабость, за свою неспособность быть равнодушным по-настоящему. Он снова проиграл. И самое страшное — где-то в глубине души он этого хотел. Машина Чонгука летела по загородной трассе с привычной для него скоростью, но на этот раз он вел ее почти молча, лишь изредка бросая взгляды на Чимина, который упрямо смотрел в свое окно, стараясь дышать ровно.Внезапно из-за поворота на большой скорости вынеслась другая машина, пытаясь их обогнать там, где это было запрещено. Чонгук резко дернул руль в сторону, чтобы избежать столкновения. Шины визгнули по асфальту, и тяжелый внедорожник на мгновение понесло. Для Чимина мир сузился до визга шин и ощущения потери контроля. Память ударила обжигающей волной: тот самый визг, крик матери, стекла, холод... Его дыхание перехватило. Сердце заколотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он вжался в кресло, глаза расширились от ужаса, пальцы впились в кожу сиденья. — Нет... нет, пожалуйста, нет... — его голос был сдавленным, детским шепотом полного, животного ужаса. Чонгук молниеносно выровнял машину и резко затормозил на обочине. Он обернулся к Чимину, и его собственное лицо было бледным от адреналина, но не от страха за себя. Он видел — Чимин не здесь. Он там, в той аварии. Он в аду. — Чимин! — его голос прозвучал резко, командно. — Эй, смотри на меня! Но Чимин не видел и не слышал его. Он задыхался, его трясло. Паническая атака накрыла его с головой. И тогда Чонгук действовал. Он не думал. Он помнил. Помнил, что читал в тех статьях, которые искал в отчаянной попытке понять, что происходит с этим парнем после того случая у машины. «Перенесите фокус внимания на физическое ощущение. Резкое. Неожиданное.» Он резко отстегнул свой ремень, одним движением перегнулся через разделяющее их пространство, взял лицо Чимина в свои руки — и поцеловал его. Это был не нежный поцелуй. Это был жесткий, властный, почти грубый поцелуй, предназначенный не для удовольствия, а для шока. Чтобы выдернуть из кошмара силой. Чимин замер. Его глаза, полные слез и ужаса, расширились еще больше. Мозг, отключенный паникой, на секунду полностью отключился. Все ощущения свелись к одному: губы Чонгука на его губах. Твердые, требовательные, живые. Запах его кожи, близкий и дурманящий. Грубость его пальцев, впившихся в его щеки. Чонгук отстранился так же резко, как и начал. Его дыхание тоже было сбитым, но взгляд был собранным и острым. — Дыши, — выдохнул он, не отпуская его лица. Его голос был низким и хриплым. — Видишь? Ты здесь. Со мной. Все кончено. Дыши со мной. Чимин машинально сделал вдох, потом выдох. Его сердце все еще бешено колотилось, но уже не только от страха. От шока. От того поцелуя, что горел на его губах, как клеймо. — Я... — он попытался что-то сказать, но слова застряли. — Не надо, — Чонгук отпустил его лицо и откинулся на свое сиденье, смотря прямо перед собой. Его руки сжали руль так, что кожа на костяшках побелела. — Это был просто... способ остановить приступ. Больше ничего не значит. Он завел двигатель и тронулся с места, стараясь смотреть на дорогу, а не на Чимина, который сидел, совершенно опустошенный, прикасаясь пальцами к своим губам. Но это было ложью. И они оба это знали. Ничто в мире не могло заставить забыть этот поцелуй. Этот момент, когда боль и страх смешались с чем-то диким, запретным и невероятно желанным. Рана была приоткрыта, и в нее проник свет — опасный, ослепляющий, меняющий все. Чимин уже не мог убежать. От себя. От него. От этой связи, что теперь была запечатана не просто взглядами, а самым настоящим поцелуем. Пусть даже «ради исцеления». Тишину в салоне, густую и наэлектризованную после поцелуя, разорвал оглушительный звонок. Телефон Чимина вибрировал на сиденье, подсвечивая имя: ТЭХЁН 💫 Чимин вздрогнул, словно его ошпарили. Его пальцы дрожали, когда он поднес аппарат к уху. Он все еще не мог прийти в себя, губы все еще горели. — Алло? — его голос прозвучал хрипло и неуверенно. — ЧИМИН! ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ГДЕ ТЫ?! — в трубке буквально взревел Тэхён. Его голос был сдавленным от ярости и неподдельного страха. — Я ОБЗВОНИЛ ВСЕ БОЛЬНИЦЫ! ЮНГИ С УМА СХОДИТ! НАМДЖУН... О, БОЖЕ, НАМДЖУН... ЕСЛИ ЭТОТ УРОД ЧОНГУК СДЕЛАЛ ТЕБЕ ЧТО-ТО, Я ЛИЧНО ЕМУ... Тэхён не церемонился в выражениях. Он выкрикивал все, что думал о Чонгуке — каждое грубое, резкое слово, каждое обвинение, каждую угрозу. Он был голосом всей той ярости и страха, которые кипели вокруг Чимина, но до которых ему самому сейчас не было дела. И каждое слово било по нервам Чимина, и без того оголенным. Он видел, как пальцы Чонгука на руле сжались еще крепче, как его челюсть напряглась. Он все слышал. И что-то в Чимине щелкнуло. Такое защитное, яростное. — ТЭХЁН, ХВАТИТ! — его собственный голос прозвучал громко, резко и неожиданно зло, эхом разнесясь по салону. Он даже сам испугался этой вспышки. — ЗАТКНИСЬ! ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ! ТЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ! В трубке наступила мертвая, оглушительная тишина. Такой тишины от Тэхёна он еще не слышал никогда. Чимин тяжело дышал, глядя в окно, чувствуя, как горит его лицо. Он только что защитил Чонгука. От своего лучшего друга. Он выбрал сторону. Он медленно опустил телефон, не в силах больше говорить, и нажал на красную кнопку. Звонок оборвался. В салоне снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. Напряженной, тяжелой, полной невысказанных вопросов. Чонгук не смотрел на него. Он смотрел на дорогу. Но уголок его губ чуть дрогнул. Не в улыбке. В чем-то другом. В глубоком, безмолвном удовлетворении.Чимин откинулся на подголовник, закрыл глаза и прошептал так тихо, что это было похоже на выдох: — Просто вези меня домой. Но он уже понимал, что «домом» теперь для него было не место. Границы его мира только что сдвинулись. И он сам толкнул их. Тэхён стоял посреди улицы, замерший с телефоном в руке, в который только что кричал. Громкая связь была включена — он хотел, чтобы Юнги, сидевший на пассажирском сиденье с мертвенно-бледным лицом, слышал все и понял, что они нашли Чимина, что он жив.Он не ожидал, что услышит это. Резкие слова Чимина: «Тэхён, хватит! Заткнись! Ты ничего не понимаешь! Ты ничего не знаешь!» — и оглушительный щелчок. Тишина, наступившая после, была тяжелее любого крика. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев Тэхёна и упал. В машине было слышно, как завывает ветер за стеклами. Юнги не шевелился. Он сидел, уставившись в одну точку на лобовом стекле, но не видя ничего. Его лицо было маской из шока и леденящего ужаса. Каждое слово Чимина, каждая нота этой злобы, этой защиты... защиты Чонгука — впивались в него, как лезвия. Он слышал не просто гнев. Он слышал отчуждение. Пропасть, которая внезапно пролегла между Чимином и всем остальным миром. Между ним и Тэхёном. Между ним и... им самим. — Он... — голос Тэхёна прозвучал хрипло, потерянно. Он поднял на Юнги растерянный взгляд. — Он никогда... он так со мной никогда... Чонгук... что он с ним сделал? Юнги медленно повернул к нему голову. В его глазах не было слез. Только холодная, бездонная ясность отчаяния. — Он ничего с ним не сделал, — тихо, с страшной отчетливостью произнес Юнги. — Он его просто... поймал. Он понял. Понял все с ужасающей четкостью. Чонгук не силой, не угрозами. Он сделал то, в чем был мастер — он стал для Чимина необходимостью. Темной гаванью, в которую тот сам попросился во время шторма. И теперь Чимин, оглушенный болью, преданностью уже не видел берега. — Мы должны его забрать, — прошептал Тэхён, в голосе которого снова зазвучала решимость. — Прямо сейчас. Пока не поздно. Мы вломимся в этот проклятый дом... — Нет, — перебил его Юнги. Его голос был пустым. — Не поможет. Если мы сейчас придем и попытаемся его силой забрать... он будет защищать Чонгука. От нас. Он уже начал. Он сжал кулаки, и впервые за весь день в его глазах вспыхнул не холод, а огонь — яростный, почти отчаянный. — Чонгук играет в свою игру. Он взял его в плен, думая, что сломает. Но он не понимает... — Юнги посмотрел в окно, туда, где где-то в городе был его брат и тот, кого он любил. — ...что Чимин не сломается. Он сгорит. Дотла. И я не позволю моему брату быть тем, кто поднесет к нему спичку. Он обернулся к Тэхёну, и в его взгляде была та самая стальная воля наследника Чонов, которую он так редко показывал. — Мы не будем его вырывать. Мы найдем способ... переиграть Чонгука. На его же поле. И мы выиграем эту войну. Но даже произнося это, он с ужасом чувствовал горькую правду: он уже опоздал. Чимин уже был в плену. И самый страшный факт был в том, что сам пленник не хотел спасения. Он был готов сгореть в этом пламени, и звали это пламя — Чон Чонгук. Машина Чонгука замерла у знакомых ворот. Напряжение в салоне было таким густым, что его можно было резать ножом. Чимин, не глядя на водителя, потянулся за дверной ручкой. — Сиди, — резко бросил Чонгук, заглушая двигатель. — Я выйду. Он вышел из машины, и его вид — высоченный, в черной косухе, с мрачным выражением лица — должен был вселять ужас. Он был готов к драке, к крикам, к обвинениям. Готов был быть тем монстром, которым его все считали. Дверь дома распахнулась, прежде чем он успел сделать и шага. На пороге стоял Намджун. Его лицо было бледным, а глаза — уставшими от бессонной ночи, но в них не было ни страха, ни ярости. Была лишь тяжелая, всепонимающая усталость.Они замерли, измеряя друг друга взглядами — наследник семьи Чон и человек, чью жизнь эта семья разрушила. — Где он? — голос Намджуна был ровным. — В машине. Целый, — отчеканил Чонгук, ожидая вспышки. Ожидая, что на него обрушатся с вопросами, с проклятиями. Но Намджун не кричал. Он просто смотрел. И видел нечто, чего не замечал раньше. Да, перед ним был грубый, резкий парень с колючим взглядом. Но за этой маской агрессии и холодности Намджун, сам привыкший прятать боль, увидел другое. Увидел пустоту. Глубокую, почти детскую потребность в чем-то, чего у него никогда не было. В его глазах не было злости Чона-старшего или спокойствие Юнги. В них была лишь дикая, ничем не прикрытая боль. Боль одинокого волчонка, который привык кусаться, потому что его самого кусали всю жизнь. И это понимание ударило Намджуна с неожиданной силой. Он ненавидел Чонов. Ненавидел их систему, их холод, их способность ломать жизни. Но в этом мальчишке... он увидел не палача, а жертву. Еще одного заложника проклятой фамилии. — Он... — Намджун сглоткнул, внезапно сбитый с толку этим открытием. — С ним все в порядке? — Сказал же. Целый, — буркнул Чонгук, отводя взгляд. Ему было не по себе от этого пристального, изучающего взгляда. Ему было проще, когда на него орали. Намджун медленно кивнул. Его собственный гнев куда-то испарился, оставив после себя лишь горькую щемящую жалость. — Ладно, — он сделал шаг назад, приглашая его войти или уйти — как тот решит. — Спасибо, что привез. Эта простая благодарность, отсутствие агрессии, обезоружили Чонгука больше, чем любая атака. Он замер в нерешительности, впервые за долгое время не зная, что делать дальше. В этот момент дверца пассажира открылась, и наружу вылез Чимин. Он молча прошел мимо них обоих, не поднимая глаз, и скрылся в доме. Намджун и Чонгук остались стоять друг напротив друга. Двое мужчин, несущих на себе груз одной и той же боли, вызванной одной и той же семьей. — Ему нужен покой, — тихо сказал Чонгук, и в его голосе не было привычной колкости. Была лишь констатация факта. — Я знаю, — так же тихо ответил Намджун. — И тебе, наверное, тоже. Их взгляды встретились еще раз. И в этот миг между ними протянулась невидимая нить понимания. Они были по разные стороны баррикады, но сражались с одним и тем же врагом — призраками семьи Чон. Чонгук резко кивнул, развернулся и ушел к своей машине, оставив Намджуна на пороге. Тот смотрел ему вслед, и впервые за семь лет ненависть к фамилии Чон дала трещину. Потому что он увидел в глазах Чонгука не чудовище, а то же самое отражение собственного одиночества.***
Чимин сидел за кухонным столом, обхватив руками кружку с чаем, который уже давно остыл. Он не решался поднять глаза на дядю, который молча готовил у плиты. Тишина между ними была тяжелой, но уже не враждебной — скорее, уставшей и печальной. — Дядя... — наконец прошептал Чимин, его голос дрогнул. — Прости меня. За те слова. Я не... я не думал. Мне было так плохо, и я... Намджун выключил плиту и медленно повернулся к нему. Его лицо было серьезным, но не сердитым. — Я знаю, — он тихо сказал. — Я знаю, что ты не хотел. Когда сердце разрывается на части, слова становятся оружием. Я это понимаю. Он подошел и сел напротив, его глаза с болью изучали осунувшееся лицо племянника. Он видел тень, которая легла на него. Ту самую тень, что когда-то накрыла его самого. — Но я вижу, что с тобой происходит, Чимин, — продолжил Намджун, его голос стал глубже, серьезнее. — Я вижу, как они входят в твою жизнь. Сначала тихо, как Юнги... а потом с громом и болью, как его брат. И я вижу, как ты начинаешь ломаться. Как начинаешь гореть. Чимин попытался отвести взгляд, но Намджун мягко, но настойчиво положил свою руку поверх его. — Ты должен понять, к чему это ведет. Ты должен знать мою историю. Не чтобы ненавидеть их сильнее... а чтобы понять, какую цену приходится платить за любовь к Чонам. Чимин замер. Он знал правду, но не мог признаться. Он мог только слушать. Намджун глубоко вздохнул, словно готовясь поднять тяжелый груз. — Это было давно. Я был молод, полон надежд. И я встретил его... Джина. Старшего брата. Он был... другим. Не таким, как все Чоны. В его глазах была та же тоска, то же желание вырваться. Мы полюбили друг друга. Тайно. Думали, что наша любовь сильнее любых правил. Он говорил тихо, его глаза были прикованы к поверхности стола, но видели другое время. — Это было самое светлое и самое страшное время в моей жизни. Каждая встреча была украденной, каждое прикосновение — как ожог. Мы верили, что сможем все изменить. Но его семья узнала. Голос Намджуна сорвался. Он сжал руку Чимина чуть сильнее. — Джин... он испугался. Он решил, что единственный способ— это уйти. Исчезнуть. Он уехал, не попрощавшись. Оставил только записку... В кухне повисла тишина, густая от старой боли. — Он сломал мне сердце. И он сломал и себя вместе со мной. Вот что делают Чоны, Чимин. — В голосе Намджуна звучала не ненависть, а бесконечная усталость. — Они не умеют любить иначе. Их любовь — это жертва. Это боль. Это разрушение. Они ломают тебя, даже когда пытаются защитить. Он посмотрел на Чимина, и в его глазах стояли слезы, которые он не пролил тогда, семь лет назад. — Я вижу, как ты сейчас смотришь на Чонгука. Я вижу тот же огонь, что горел во мне. И я умоляю тебя... не иди по моему пути. Не позволяй им сломать и тебя. Потому что даже если ты выживешь... шрамы останутся навсегда. Чимин сидел, не в силах вымолвить ни слова. Он смотрел на дядю — настоящего, сломленного, живого — и впервые по-настоящему понимал весь ужас его истории. Это была не просто сказка о запретной любви. Это было предупреждение. Предупреждение о цене, которую придется заплатить за любовь к Чону. И самое страшное было в том, что даже слыша это, даже зная все это... он не был уверен, что сможет остановиться. Потому-что Чонгук уже тек по его венам, раскаленной лавой.
