Между нами тени

Глава 12      Джин вел Намджуна по тихим ночным улицам, не отпуская его руку. И как только они отошли на достаточное расстояние от дома, он не смог больше сдерживаться. Слова хлынули из него рекой — взволнованные, эмоциональные, с размахиванием руками. — ...и представляешь, этот идиот, — Джин, остановившись, повернулся к Намджуну, его глаза горели. — Вместо того чтобы поговорить, он пошел в гараж и начал лупить по груше, как будто она во всем виновата! А Юнги, мой умный мальчик, такой спокойный, как скала, ему хватило одного взгляда, чтобы понять, что к чему! И он пошел за этим... этим Минсо! И оказалось, что это все подстроено! Отец, Нам! Наш отец нанял этого мерзавца, чтобы разрушить их отношения! Он выдохнул, запыхавшись, и провел рукой по волосам. — И я там был, видел, как Гук сидит на полу, весь в пыли, и смотрит на меня такими потерянными глазами, точно как в детстве... И мы с Юнги, мы вдвоем... мы ему мозги вправляли! Говорили, что доверять — это не страшно, что нужно идти и извиняться... И знаешь, что самое удивительное? Он слушал! Он действительно слушал!      Джин говорил без остановки, рассказывая о каждом жесте, каждой фразе, его лицо оживленно менялось, отражая всю гамму пережитых за вечер эмоций — от ярости до умиления. Он был так поглощен своим рассказом, так полон гордости за братьев и облегчения, что не замечал, как Намджун смотрит на него. А Намджун смотрел. Он видел не того сломленного болью человека, который вернулся к нему несколько недель назад. Перед ним был Джин. Настоящий. Тот самый — страстный, эмоциональный, немного драматичный, с горящими глазами и руками, которые не могли успокоиться, пока он рассказывал историю своей семьи. Он видел, как в нем оживает его старый Джин, и это было самым прекрасным зрелищем за последние семь лет. И Намджун не выдержал. Переполненный этой волной нежности, облегчения и любви, он резко, но мягко замолкает Джина, притянув его за воротник куртки и прижав свои губы к его губам.Это был поцелуй глубокий, безмятежный и полный безграничной благодарности. В нем было: «Спасибо, что ты вернулся. Спасибо, что ты снова мой. Джин замер на секунду от неожиданности, а затем его руки обняли Намджуна, и он ответил на поцелуй с той же нежностью. Когда они оторвались, Джин уткнулся лбом в его плечо, его дыхание все еще было сбившимся. —Ты чего? — прошептал он, смущенно. — Нечего просто спасибо , что ты снова стал собой, — тихо ответил Намджун, проводя рукой по его спине. — И за то, что не бросил их. И за то, что привел меня на эту прогулку.    Они так и стояли, прижавшись друг к другу, у капота машины, в свете одинокого уличного фонаря. И все тревоги вечера растворились в тишине ночи, уступив место простой, совершенной радости быть вместе. Они еще несколько минут просто стояли, обнявшись, впитывая тишину и покой. И тут взгляд Джина, блуждающий по спящей улице, зацепился за слабый огонек вдали. На углу, как будто сошедший со страниц их старой общей памяти, работал круглосуточный ларек с мороженым. Джин замер, а потом ткнул пальцем в ту сторону, и все его тело внезапно наполнилось детской, нетерпеливой энергией. — Нам, смотри, — его голос стал капризным и настойчивым, точь-в-точь как семь лет назад, когда он был нахалом-первокурсником, влюбленным в старшекурсника. — Мороженое. То самое, с жареным миндалем и карамелью. Они еще, наверное, его продают.     Намджун посмотрел в ту сторону, потом на Джина, и не мог сдержать улыбки. Он видел, как годы спадают с его плеч, как исчезает наследник клана Чон, а остается просто Джин — его Джин, который мог ночью протащить его через весь город ради порции сладкой ваты. — Поздно уже, Джин, — попытался возразить Намджун, делая вид, что серьезен, хотя глаза его смеялись. — И холодно. — Но мне хочется, — Джин надул губы, совсем как тогда, и потянул его за руку. — Ну, Нам-а! Купи мне мороженое! Как раньше! Я буду хорошим, обещаю!    Он смотрел на него снизу вверх, с молящимися глазами и такой откровенной, беззастенчивой надеждой, что сердце Намджуна растаяло бы даже в лютый мороз. Это был тот самый взгляд, перед которым он не мог устоять двадцать лет назад и не мог устоять сейчас. Намджун сдался с преувеличенно тяжелым вздохом, качая головой. — Хорошо, хорошо. Угробишь себе желудок. Но только одну порцию. — Ура! — Джин буквально подпрыгнул от радости и, не выпуская его руки, потащил к ларьку, его смех звенел в ночной тишине.    Через пару минут они сидели на том же капоте машины, передавая друг другу картонный стаканчик с тем самым мороженым. Джин с наслаждением закрыл глаза, пробуя первый кусочек. — Точно такое же, — прошептал он с благоговением. — Ничего не изменилось. — Кое-что изменилось, — мягко поправил его Намджун, вытирая салфеткой капельку карамели с его угла рта. — Теперь я могу позволить себе купить тебе две порции. Если захочешь.      Джин рассмеялся, и этот смех был легким и свободным. Он снова почувствовал себя тем самым молодым человеком, который тайком встречался с любовью всей своей жизни, украдкой ел мороженое в предрассветные часы и верил, что впереди — целая вечность. — Одной достаточно, — сказал Джин, глядя на него с безграничной нежностью. — Потому что теперь у меня есть все, что я хочу. Прямо здесь. И это ты Намджун   Мир сузился до размеров картонного стаканчика с мороженым, до смеха Джина и теплой руки Намджуна на его колене. В эту секунду не существовало ни прошлого, ни врагов, ни боли. Существовало только «сейчас» и обещание «навсегда».Намджун не мог отвести от Джина взгляд. Он улыбался, его сердце было переполнено тихим, совершенным счастьем. И в этот миг их мир взорвался. Тишину разорвал резкий звук тормозов. Рядом с ними резко остановился черный внедорожник с тонированными стеклами. Джин инстинктивно повернул голову, его тело напряглось, старые инстинкты сработали быстрее мысли. Передняя пассажирская дверь распахнулась. Из нее вышел мужчина в простой темной одежде. Его лицо было скрыто. Был виден только его взгляд холодный и безжизненный, на долю секунды встретился с взглядом Джина, будто ставя галочку в отчете. А затем скользнул чуть в сторону — на Намджуна.Все произошло за одно мгновение. Слишком быстро, чтобы осознать, слишком быстро, чтобы среагировать.Рука мужчины молниеносно взметнулась. В ней блеснул короткий ствол. Джин увидел. Его мозг кричал, его тело попыталось рвануть, чтобы закрыть Намджуна собой. Он даже успел издать хриплый, гортанный звук — не слово, а чистый, животный ужас.Но он не успел.Глухой, оглушительно громкий хлопок прокатился по спящей улице.       Намджун, все еще с улыбкой, застывшей на губах, вдруг дернулся. Его глаза, только что смотревшие на Джина с любовью, широко распахнулись от шока и непонимания. Легкий, почти изящный вздох вырвался из его груди.Картонный стаканчик выпал из его ослабевших пальцев и с глухим шлепком упал на асфальт, разбрызгивая по сторонам кремовую массу. — Н-Нам...? — имя сорвалось с губ Джина шепотом, полным невероятного, леденящего душу ужаса.      Но Намджун уже не слышал. Его тело медленно, неумолимо начало оседать. Джин поймал его, обеими руками, чувствуя, как то безжизненное тепло быстро уходит, сменяясь леденящей тяжестью. Внедорожник с ревом сорвался с места и исчез в темноте так же быстро, как и появился. Джин стоял на коленях на холодном асфальте, прижимая к себе тело Намджуна. Его руки, его куртка, его лицо — все было в теплой, липкой крови. Он тряс его, пытаясь заставить открыть глаза, бормоча бессвязные слова, мольбы. — Нет... нет, нет, нет, НАМДЖУН! НЕТ!     Его крик, полный абсолютной, всесокрушающей боли, разорвал ночь. Это был звук разбивающегося на миллиарды осколков мира. Звук конца. Счастье, которое они только что держали в руках, было не просто отнято. Оно было расстреляно на его глазах. И в наступившей тишине, нарушаемой лишь его собственными рыданиями, не оставалось ровно ничего. Только кровь, холод и безвыходное, всепоглощающее отчаяние.

***

        Машина Джина мчалась по ночному городу, визжа шинами на поворотах. В салоне пахло кровью и смертью. Намджун лежал на заднем сиденье, бледный, без сознания, его свитер пропитан алым, липким ужасом. Джин одной рукой сжимал руль так, что костяшки белели, а другой давил тряпку, сорванную с сиденья, к ране на груди Намджуна, пытаясь остановить пульсирующее кровотечение. Его лицо и руки были в крови. Вся его вселенная сузилась до спидометра, до хриплого дыхания позади и до одной, единственной, всепоглощающей мысли: «Живи. Пожалуйста, живи».       Юнги. Ему нужен был Юнги. Его мозг, его капитан в любой кризисной ситуации. В квартире Тэхёна царила тихая, уютная атмосфера. Юнги, сидя на полу, помогал Тэхёну собирать разобранный на запчасти контроллер, когда его телефон завибрировал. Он увидел имя «Джин-хён» и улыбнулся, ожидая услышать отчет о успешном примирении младших. — Хён, — ответил он спокойно. — Как там наши любовнички? Уже...      Он не договорил. То, что он услышал, заставило его застыть. Из трубки доносилось не связная речь, а сдавленные, хриплые, почти животные звуки. Превозмогающие рыдания, прерываемые словами, вырванными силой. — ...Юнги... они... они в него...стрелили... — голос Джина был неузнаваем — хриплый, разбитый, полный абсолютного ужаса. — Намджун... он в крови... он не дышит...... я везу его... в больницу... Это... это он... это отец... Больше некому... О, Боже, Намджун...      Телефон выскользнул из ослабевших пальцев Юнги и с глухим стуком упал на ковер. Тэхён, увидев его лицо, мгновенно вскочил. Обычно спокойные и ясные глаза Юнги стали пустыми, а затем в них вспыхнуло нечто такое, чего Тэхён никогда раньше не видел — первобытная, леденящая кровь ярость. Все его черты заострились, превратившись в маску чистого, безмолвного гнева. — Юнги? Что? Что случилось? — испуганно выдохнул Тэхён, хватая его за плечо.      Но Юнги не ответил. Он не видел его, не слышал. Он медленно, почти механически, поднял свой телефон. Его пальцы, обычно такие точные, дрожали, когда он пролистывал контакты. Он нашел нужный номер.       Он поднес трубку к уху, и его голос, когда он заговорил, был тихим, низким и настолько опасным, что по спине Тэхёна пробежали мурашки. В нем не было ни паники, ни страха. Только сталь и обещание возмездия.      Он не стал ждать ответа, просто положил трубку. Он поднял на Тэхёна взгляд, и в его глазах бушевала холодная буря. — Едим в больницу, — сказал он.       И это был не просьба. Это был приказ. Война была объявлена. И Юнги больше не был философом или миротворцем. Он стал генералом. И его отец только что подписал себе приговор.        Комната все еще пахла ими — их близостью, их примирением. Чимин лежал, прижавшись к груди Чонгука, и слушал ровный стук его сердца. Его рука лежала на его талии, и он чувствовал себя в самой безопасной точке во всей вселенной. Все было позади. Боль, недопонимание, ревность. Впереди была только они. Звонок телефона Чонгука прозвучал как выстрел в этой тишине. Чонгук, нехотя, потянулся к тумбочке. Чимин чувствовал, как мышцы под его щекой напряглись. — Чонгук, — произнес Юнги , и каждое слово было обледеневшим осколком. —Встречаемся в центральной больнице. Сейчас же. Отец... — он сделал микроскопическую паузу, и в ней слышался грохот рушащегося мира, — ...только что совершил свою самую большую ошибку. Он выстрелил в Намджуна. Чимин слышал голос Юнги — тихий, ровный и от этого еще более жуткий. Он не разобрал слов, но почувствовал, как тело Чонгука превратилось в камень. Сердце под его ухом забилось с бешеной скоростью.      Чонгук медленно опустил телефон. Его рука, лежавшая на Чимине, сжалась так, что стало больно. — Чимин-а... — его голос был чужим, пустым, полным ужаса, который он пытался сдержать. — Мне нужно... тебе нужно одеться.      Чимин поднял голову, чтобы посмотреть на него. Лицо Чонгука было пепельно-серым. В его глазах плавала паника, которую он не мог скрыть. — Что случилось? — прошептал Чимин, и его собственное сердце упало куда-то в бездну. — Чонгук? Что?      Чонгук закрыл глаза, словно ища силы. Он сел на кровати, отвернувшись, его спина была напряжена до предела. — Это... это Намджун, — он выдохнул, и слова давили его, как пытки. — С ним... Ледяная рука сжала сердце Чимина. — Что? Что с ним? Он в порядке?       Чонгук молчал. Эта пауза была страшной и леденящей кровь . Он повернулся, и его глаза, полные слез и отчаяния, сказали все, что он не мог вымолвить. — Нет... — Чимин отшатнулся, отползая по кровати. Его дыхание перехватило. — Нет, нет, нет... Где он? Что случилось?! — Его... его отвезли в больницу, — голос Чонгука сорвался.       Он видел, как мир в глазах Чимина рушится в реальном времени. Как исчезает тот свет, который только что освещал комнату. — Джин... Джин с ним. Мы должны ехать. Сейчас.      Он протянул к нему руку, но Чимин отпрянул, как от огня. Его тело начало трястись мелкой, неконтролируемой дрожью. — В больницу? — он прошептал, и его голос был тонким, как паутинка, готовая порваться. — Почему? Что с ним? СКАЖИ МНЕ! Последние слова вырвались у него криком, полным животного страха.Чонгук сжал кулаки, чувствуя, как его собственное сердце разрывается на части. Он должен был сказать. Он не мог скрыть это. — В него... — он сглотнул ком в горле, заставляя себя говорить, глядя прямо в широко раскрытые, полные ужаса глаза Чимина. — В него стреляли. Тишина.      Абсолютная, оглушительная тишина, в которой разбились остатки их счастливого мира. Сначала Чимин просто смотрел на него, не понимая. Словно его мозг отказывался воспринимать эти слова. Потом его лицо исказилось гримасой такой невыносимой боли, что Чонгук не выдержал и отвзл взгляд. — Нет... — это был уже не вопрос, а стон, вырвавшийся из самой глубины души. — Нет... это неправда...Намджун ... мой Намджун ..       Он схватился за голову, его тело согнулось пополам, будто от физического удара. Рыдания, беззвучные и удушающие, начали сотрясать его. Это были не слезы, а судороги горя, слишком огромного, чтобы его вместить.       Чонгук не мог больше этого выносить. Он ринулся вперед, обхватил его своими сильными руками, прижал к своей груди, хотя Чимин отчаянно вырывался, бьясь в него кулаками. — Отпусти! Мне нужно к нему!— он кричал, захлебываясь слезами и собственной болью. — Я знаю, я знаю, — хрипел Чонгук, держа его так крепко, как только мог, чувствуя, как его собственная рубашка мгновенно промокает от горячих слез. — Я отвезу тебя к нему. Я отвезу. Просто... просто позволь мне быть с тобой. Пожалуйста.        Они сидели на полу, среди обломков их недолгого счастья — Чимин, полностью разбитый горем, и Чонгук, который был его единственной опорой в рушащемся мире. И Чонгук знал — какой бы исход ни ждал их в больнице, его отец подписал себе смертный приговор. Но сын, как человек — он был для него мертв. Навсегда.      Машина Джина с визгом тормозов замерла прямо у входа в приемное отделение. Он даже не заглушил двигатель. Дверь распахнулась, и он, спотыкаясь, вывалился наружу, с криком взывая к помощи. — ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ ЕМУ! — его голос был хриплым от рыданий и крика.      Медперсонал, предупреждённый заранее, звонком Юнги, выкатил к выходу каталки. Джин, почти не чувствуя ног, рванулся к задней двери, распахнул ее. Его руки, липкие и красные, снова потянулись к Намджуну, но санитары мягко, но настойчиво отстранили его. Он стоял и смотрел, как безжизненное, бледное тело его Намджуна, его дома, его тихой гавани, перекладывают на холодные металлические носилки. На свете больничных неоновых ламп кровь на его свитере казалась еще более черной, более зловещей. — Живи... пожалуйста, живи... — это был уже не крик, а сдавленный, разбитый шепот, который вырывался из его груди с каждым прерывистым вздохом.   Они покатили носилки внутрь, к дверям реанимации. Джин попытался пойти за ними, но его остановили. — Господин, вам нужно остаться здесь! Двери захлопнулись. Огни «Реанимация. Посторонним вход воспрещен» зажглись, словно приговор.      Ноги Джина подкосились. Он медленно, как в страшном замедленном кадре, опустился на холодный кафельный пол. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел на свои руки. Руки, которые только что держали Намджуна. Руки, в которых утекала его жизнь. Они были покрыты свежей кровью, темной и ужасающей. Он сжал их в кулаки, пытаясь стереть это, но это было невозможно. Это была его вина. Его проклятая фамилия. Его отец. Он уронил голову на колени, и его тело содрогнулось от беззвучных, выматывающих рыданий. Он был абсолютно один. В самом громком и пустом месте на земле. В этот момент в отделение ворвались Юнги и Тэхён. Юнги бежал впереди, его лицо было маской ледяной концентрации, но глаза выдали его — в них бушевал тот же ужас. Тэхён, запыхавшийся и бледный, едва поспевал. Юнги окинул взглядом помещение и сразу увидел его. Фигуру на полу. Сгорбленную, трясущуюся, в одежде, испачканной в том, что могло быть только одним. — Хён... — его голос дрогнул.      Он подошел и медленно опустился на корточки перед Джином. Джин поднял на него взгляд. Его глаза были пустыми, разбитыми, полными невыносимой боли. — Он... он в крови, Юнги... — прошептал Джин, показывая ему свои руки, как улику. — Вся... моя вина... это я... я... — Нет, — голос Юнги был тихим, но твердым, как сталь. Он положил свою чистую руку поверх окровавленной руки брата. — Это не ты. Это ОН. И он за это ответит. Но сейчас... сейчас Намджуну нужен ты и твоя вера что все будет хорошо.     Тэхён же стоял в стороне, прижав руку ко рту, его глаза были полны слез. Он видел кровь. Он видел абсолютно сломленного Джина. И он видел Юнги, который держался из последних сил, чтобы не рухнуть самому, пытаясь быть якорем для тонущего брата. Это была картина полного крушения. И в центре ее — человек на полу, с кровью любимого на руках, и двое других, которые пытались склеить осколки мира, который только что был уничтожен одним выстрелом.     Звук открывающей двери  и приглушенный голос из-за угла заставили всех вздрогнуть. Чимин влетел в отделение с нечеловеческой скоростью, его лицо было искажено гримасой чистого, животного ужаса. Его взгляд метнулся по сторонам, выхватывая знакомые лица, и остановился на дверях реанимации. — ДЯДЯ! — его крик был не голосом, а воплем разрывающейся души. Он рванулся к дверям, отталкивая медсестру, его пальцы впились в холодное стекло, оставляя на нем отпечатки. — НАМДЖУН! Я ЗДЕСЬ! ОТКРОЙТЕ!     Он бился о дверь, не чувствуя боли, не слыша ничего, кроме звона в собственных ушах. Но дверь была заперта. Безмолвная, холодная, непреодолимая преграда, отделявшая его от самого главного человека в его жизни.      И тут его как окатили ледяной водой. Его тело обмякло. Он замолк. Его лоб упал на стекло, и несколько секунд он просто стоял, тяжело и беззвучно дыша.Потом он медленно, очень медленно повернулся.И все, кто был в коридоре, замерли. Слез больше не было. Боль, которая только что разрывала его изнутри, испарилась, оставив после себя пустоту, из которой проросло нечто страшное. Его глаза, всегда такие ясные и добрые, стали холодными. Ледяными. В них горел огонь такой чистой, нечеловеческой ненависти, что по спине у Тэхёна пробежали мурашки. Его взгляд скользнул по Юнги, по Чонгуку, и наконец упал на Джина, все еще сидящего на полу в своем кровавом оцепенении.   Тэхён попытался шагнуть вперед, почувствовав недоброе. — Чим, подожди...    Но было поздно. Чимин не пошел. Он рванулся. Одним стремительным движением он оказался над Джином, его лицо было в сантиметрах от его лица. — Вы... — его голос был низким, хриплым шепотом, полным шипящей ярости. — Вы... проклятые... Чоны...     Джин поднял на него опустошенный взгляд, не в силах ничего ответить. — Вы... как чума! — голос Чимина сорвался на крик, который эхом разнесся по стерильному больничному коридору. — Вы уничтожаете все, к чему прикасаетесь! Вы вползли в нашу жизнь как ядовитые змеи... и принесли с собой только боль и смерть! БУДЬ ПРОКЛЯТ ТОТ ДЕНЬ, КОГДА ВЫ ПОЯВИЛИСЬ!     Он вцепился руками в плечи Джина, тряся его с нечеловеческой силой. — ЕСЛИ С НИМ ЧТО-ТО СЛУЧИТСЯ! — он кричал. — ЕСЛИ ОН УМРЕТ ИЗ-ЗА ВАС... ИЗ-ЗА ВАШЕЙ ГРЕБАНОЙ ФАМИЛИИ... Я ВЫЖГУ ВАШЕ ПРОКЛЯТОЕ ИМЯ С ЛИЦА ЗЕМЛИ! Я УНИЧТОЖУ ВСЕ, ЧТО ВЫ ЛЮБИТЕ, КАК ВЫ УНИЧТОЖИЛИ МОЕГО ДЯДЮ! КЛЯНУСЬ!      Чонгук, стоявший в стороне, смотрел на него, и его собственное сердце замирало. Он видел ярость. Он сам был ее воплощением. Но то, что он видел сейчас в глазах Чимина... это было нечто иное. Это была не горячая, слепая злость. Это была холодная, обдуманная, всепоглощающая ненависть. Обещание тотального уничтожения. И в этот момент он понял — это не просто слова. Если Намджун умрет, Чимин сдержит свою клятву. И ничто на свете не остановит его. Тишина, повисшая после его крика, была оглушительной. Даже Джин, казалось, вышел из своего ступора, глядя на этого преображенного, незнакомого Чимина с немым ужасом. И тогда Чимин отпустил его, отшатнулся назад, его грудь вздымалась. Он посмотрел на Чонгука. Всего на секунду. И в его взгляде не было ни капли того тепла, что было час назад. Только лед и ненависть. Он развернулся и отошел к противоположной стене, скрестив руки, превратившись в одинокий, молчаливый монумент своей клятве мести.    Тишину в коридоре, натянутую как струна после истерики Чимина, нарушил щелчок открывающейся двери реанимации. Врач, в зеленом халате, испачканном кровью, снял маску. Его лицо было усталым и серьезным. — Родственники Ким Намджуна? Все разом встрепенулись. Чимин оторвался от стены, Джин поднял голову. — Я! — выдохнул Чимин, делая шаг вперед. — Он мой дядя. Как он? — Состояние крайне тяжелое, — врач говорил быстро и четко. — Пуля задела легкое, массивная кровопотеря. Ему срочно требуется переливание. Но у нас проблема. Ему нужна кровь группы AB отрицательная. Это редкая группа. На складе ее нет, везем из другого госпиталя, но время... время работает против нас. Слово «время» прозвучало как приговор.     И в этот момент с пола поднялся Джин. Он стоял, шатаясь, вся его одежда была в запекшейся крови Намджуна. Его голос был хриплым, но абсолютно четким. — У меня... — он сглотнул. — У меня AB отрицательная. Возьмите мою. Возьмите всю. Но спасите его. Прошу вас.      Это было похоже на удар под дых для всех. Ирония судьбы была слишком горькой и слишком жестокой. Чимин, будто получив физический удар, отпрянул. Его лицо снова исказилось гримасой, на этот раз — отвращения и ужаса. — НЕТ! — его крик снова разрезал тишину. Он шагнул к врачу, заслоняя собой Джина. — Нет, нам ничего не нужно от этих людей! Найдите эту кровь! Я заплачу! Любые деньги! Отправляйте вертолет! Что угодно! Только не его кровь! Он указывал на Джина, как на прокаженного, как на источник всего зла. Врач покачал головой, его терпение таяло перед лицом человеческой драмы. — Молодой человек, я понимаю ваши чувства, но у нас нет времени на поиски! Если донор здесь, с подходящей группой — это подарок судьбы. Каждая минута на счету! Он посмотрел на Джина и кивнул медсестре. — Проверяйте его и готовьте к забору. Быстро.      Медсестра взяла Джина под локоть и повела в сторону процедурной. Джин пошел, не оглядываясь, его плечи были напряжены под тяжестью этого невероятного поворота.       Чимин застыл на месте, наблюдая, как его самый страшный кошмар становится реальностью. Его взгляд был прикован к спине Джина. Он чувствовал, как по его жилам течет ледяной ужас. Теперь «Чон» будет не только в их жизни, не только в их боли. Часть Джина, часть этой проклятой крови, часть этой семьи, что разрушила их мир, теперь потечет в жилах его дяди. Она будет поддерживать в нем жизнь. Она станет частью его. Это была не просто медицинская процедура. Это было слияние. Грубая, нежеланная, но неразрывная связь, навязанная им жестокой необходимостью. Чимин медленно опустился на ближайшую скамейку, его тело снова начало трястись, но на этот раз не от горя, а от бессильной, всепоглощающей ярости и отвращения к этой чудовищной иронии судьбы. Он проиграл. Даже в этом. Его дядя будет жить, но цена... цена была частью души самого Джина. И он был вынужден принять этот ужасный дар.      Юнги осторожно приблизился к Чимину, который сидел, сгорбившись на скамейке, его взгляд был пустым и направленным в пол. Он был похож на погасший фонарь. — Чимин-а, — мягко начал Юнги, опускаясь рядом. — Я знаю, что ты чувствуешь. Эта боль... эта ярость... Но сейчас нужно... — Нужно что? — Чимин поднял на него голову, и его глаза снова вспыхнули тем же ледяным огнем. Его голос был ядовитым. — Быть благодарным? Радоваться, что у вашего брата подходящая группа крови? Молиться, что ваша проклятая кровь теперь будет внутри него? Вы... вы все здесь, и от вас нет спасения. Вы как смог, который проникает везде и душит все живое!     Он встал, его пальцы сжались в кулаки, и он снова начал закипать, уходя в ту самую спираль безумия и ненависти, из которой, казалось, нет выхода. — Вы отняли у него счастье, теперь отнимаете жизнь, и даже чтобы ее вернуть, вы заставляете его принять часть себя! Это отвратительно! Вы все...      Он не закончил. Резкое, сильное движение разрезало воздух. Чонгук, молча наблюдавший до этого, одним шагом преодолел расстояние между ними. Он не стал уговаривать. Он не стал говорить тихо. Он грубо схватил Чимина за плечи, с такой силой, что тот аж взвизгнул от неожиданности, и встряхнул его, прижав к стене. — ХВАТИТ! — его голос прозвучал не как крик, а как низкий, опасный рык, от которого по спине побежали мурашки. Он впился в него взглядом, полным той самой первобытной, хищной силы, которая когда-то и привлекла Чимина. — Ты закончил? Закончил свою истерику? Чимин попытался вырваться, но хватка Чонгука была стальной. — Отстань от меня! Ты... — Я что? — Чонгук придвинул свое лицо ближе, его глаза горели. — Я часть этой «проклятой семьи»? Да, я ее часть ! И ты тоже! Потому что ты выбрал меня! Ты впустил меня в свою жизнь, и теперь мы в этой дерьмовой яме ВМЕСТЕ! Он тряхнул его еще раз, заставляя встретиться взглядом. — Ты думаешь, я не чувствую то же самое? Что я не хочу все это сжечь? Но твой дядя там борется за жизнь! И единственное, что ты сейчас можешь для него сделать — это не сойти с ума! Потому что если ты сойдешь с ума, кто останется с ним, когда он очнется? Кто будет тем человеком, ради которого он будет держаться? —ТЫ! А не твоя жалость к себе и не твоя ненависть к моей фамилии! Слова били точно в цель. Они были грубыми, жестокими, но в них не было лжи. Они были правдой, вывернутой наизнанку его болью. — Сейчас ты соберешься! Ты меня понял!— прошипел Чонгук, не отпуская его. — Ты успокоишься. Потому что я не позволю тебе развалиться. Понял? Никто, кроме меня, не имеет права тебя ломать. Никто. Даже ты сам.      В его глазах, помимо ярости, была та самая одержимость, та самая безоговорочная, токсичная преданность, что цепляла Чимина с самого начала. Это была опасная, всепоглощающая связь, которая сейчас, в этот самый момент, стала его якорем. И странным образом это сработало. Дикий, истеричный накал в Чимине начал спадать. Дрожь в его теле стала не судорожной, а просто от истощения. Он перестал вырываться и просто обмяк в его хватке, тяжело дыша.Он смотрел в эти темные, полные бури глаза и видел единственного человека, который понимал его тьму, потому что сам был из нее. И который был достаточно силен, чтобы не дать ей его поглотить. — Он... он должен выжить, — прошептал Чимин, и его голос снова стал его собственным, сломленным, но узнаваемым. — Он выживет, — без тени сомнения заявил Чонгук. Его пальцы разжались, и его руки из жесткой хватки превратились в крепкие, поддерживающие объятия. Он притянул Чимина к себе, прижав его голову к своему плечу. — Потому что мы не позволим иначе. Мы. Вместе. Как бы это бредово ни звучало.     И Чимин позволил себе обнять его в ответ, спрятав лицо в его шее. Это была капитуляция перед той силой, которая была сильнее его отчаяния. Он понял. Его единственной опорой в этом аду был не разум, не справедливость, а этот токсичный, опасный и единственно возможный для него человек. Чон Чонгук.      Юнги стоял и смотрел на них. На Чимина, который, наконец, обмяк в объятиях его брата, найдя в этой буре то, чего никогда не смог бы найти в его, а именно спокойствии. Он видел, как Чонгук держал его — не как хрустальную вазу, а как равного в битве, с той грубой силой, которая была единственным языком, понятным их обоим в такой момент.      И в его сердце не было ни ревности, ни обиды. Было лишь горькое, ясное, окончательное понимание. Он никогда не был его человеком. Он был остановкой на пути. Тихим причалом, куда Чимин мог пристать, чтобы переждать шторм. Но его родная стихия — это был ураган по имени Чонгук. Только там, в центре этой бури, он чувствовал себя по-настоящему живым, по-настоящему сильным и по-настоящему понятым. И Юнги был им нужен как друг. Как брат. Как советчик. Он почувствовал легкое прикосновение к своей руке. Он обернулся. Рядом стоял Тэхён. Его обычно оживленное лицо было серьезным, а глаза смотрели на него с такой бездной понимания и нежности, что у Юнги перехватило дыхание. — Юнги, — тихо сказал Тэхён, его голос был удивительно твердым. — Мы все там и с теми, где нам суждено быть. В этой простой фразе был голый, простой факт. Закон вселенной, ставший очевидным в самый темный час. И тогда Тэхён сделал шаг вперед и обнял его. Это было медленное, уверенное, обволакивающее. В нем было все. Понимание его боли. Принятие. И обещание того, что его собственное место — вот здесь. — Я люблю тебя, Юнги, — прошептал Тэхён ему прямо в ухо, и эти слова прозвучали как констатация самого главного факта в мире.  Юнги зажмурился, и вся его мудрость, все его холодное спокойствие рухнули под тяжестью этих простых слов. Его руки сами обняли Тэхёна в ответ, цепко, почти отчаянно. Ему не нужно было ничего отвечать. В этом объятии было все. Он стоял, прижавшись к Тэхёну, и смотрел через его плечо на брата и Чимина. Две пары. Две абсолютно разные, но идеально подходящие друг другу половинки. И его собственная, наконец-то найденная. Боль, страх и хаос все еще витали в воздухе. Но в его сердце, впервые за этот бесконечный вечер, воцарился мир. Он был на своем месте. И он был не один.      Чонгук, убедившись, что Чимин больше не на грани срыва, отпустил его, но остался рядом, как молчаливая стража. Чимин постоял секунду, глядя на свои руки, затем глубоко вздохнул и направился к процедурному кабинету, у дверей которого сидел Джин. Рукава его рубашки были закатаны, на сгибе локтя краснела ватка. Джин сидел, сгорбившись, уставившись в пол. Он выглядел настолько разбитым и виноватым, что Чимину сжалось сердце уже по другой причине.Чимин тихо подошел и сел рядом. Джин даже не вздрогнул. — Джин... — тихо начал Чимин. Джин медленно поднял на него взгляд. — Я... я прошу прощения. За те слова. Я не должен был... Я не думал. Джин слабо улыбнулся, и в его улыбке была бездна усталости и печали. — Тебе не за что просить прощения, Чимин-а. Каждое твое слово было правдой. Это моя семья. Моя вина. И я буду нести этот груз до конца своих дней. — Но ты... отдал для него свою кровь, — тихо сказал Чимин. — После всего, что я наговорил. — Это не «после», — Джин покачал головой, и его голос набрал силу. — Это «вопреки». Я отдал бы ему свое сердце, если бы это могло его спасти. Не из чувства вины. А потому что я люблю его. Сильнее, чем ненавижу себя за свое малодушие семь лет назад. Сильнее, чем боюсь своего отца. Сильнее, чем все на этом свете.      Он посмотрел прямо на Чимина, и в его глазах горела та самая сила, что когда-то покорила Намджуна. — Наша любовь... она пережила разлуку, ложь, годы боли. И она переживет и это. Потому что она — единственное, что было по-настоящему настоящим в моей жизни. Твой дядя... он научил меня, что такое быть живым. И если не дай бог, ему суждено уйти сегодня... он унесет с собой и мою душу. Но пока он борется, я буду бороться за него. Не как сын семьи Чон . А просто как человек, который любит его больше жизни.      Чимин слушал, и его собственная ярость и отчаяние таяли, сменяясь чем-то другим — уважением и пониманием. Он смотрел на этого сломленного, но не сломанного человека и видел не врага, а союзника. Самого преданного союзника его дяди. — Он... он часто смотрел на вашу старую фотографию, — тихо признался Чимин. — Когда думал, что я не вижу. Он никогда тебя не забывал. Слеза скатилась по щеке Джина. Он смахнул ее тыльной стороной ладони. — А я все эти годы носил его в своем сердце, — прошептал он. — Это было и мое личное проклятие, и моя единственная сила.     Они так и сидели в тишине, и впервые с момента выстрела между ними не было стены. Была общая боль. Общая любовь к одному человеку. И общий враг. Чимин выпрямил спину. В его глазах появилась новая решимость, сменившая слепую ярость. — Тогда мы будем бороться вместе, — сказал он твердо. — За него. И мы заставим вашего отца ответить за все. Не яростью. Не истерикой. А так, чтобы он понял, что проиграл. Окончательно. Джин смотрел на него, и в его взгляде читалась гордость. — Он уже проиграл, Чимин-а. Как только пуля поразила Намджуна, он проиграл. Потому что он навсегда потерял своих сыновей. А мы... — он положил свою руку поверх руки Чимина, — мы, как ни странно, обрели друг друга. И в этой войне это куда ценнее, чем любое состояние или власть.