Между нами тени

Свет пробивался сквозь плотные шторы осторожно, золотистыми нитями, будто тоже боялся спугнуть хрупкий мир, выстроенный за ночь.Джин проснулся не сразу — сначала он почувствовал. Тяжёлое, расслабленное тепло вдоль всего бока. Чужое, но до боли знакомое дыхание у шеи — ровное, тёплое, слегка щекочущее. Широкая ладонь лежала на его спине, прямо между лопатками. И сердце — родное — отстукивало ритм где-то рядом с его собственным. Медленно. Живо.В сознании всплыл обрывок: так же было семь лет назад. За день до его бегства. То же утро, тот же запах кожи Намджуна, смешанный с запахом постельного белья. Та же предательская мысль: «Вот оно. Счастье.»    Но сегодня эта мысль не сжала горло ледяной петлёй. Сегодня она просто была. И рядом было тепло, которое эту петлю растопило.Он открыл глаза. Намджун спал, уткнувшись лбом в его плечо. Его лицо, обычно такое собранное и волевое, было размягчено сном, ресницы отбрасывали тени на скулы. Тот самый шрам на боку был теперь так близко, и Джин, не думая, медленно протянул руку, коснулся его подушечкой пальца. Шрам был гладким, шёлковым на ощупь, памятником прошлому, которое их не сломало, а, кажется, навсегда связало. Рука Намджуна на его спине инстинктивно сжалась, притягивая Джина ещё ближе, словно даже во сне тело знало лучше головы: «Моё. Никому не отдам.» — …Я так люблю тебя, — выдохнул Джин почти беззвучно, не в пространство, а прямо в тишину своей души, проверяя, не рассыплются ли слова. Они не рассыпались. Они наполнились смыслом, тяжёлым и сладким, как мёд. Он осторожно, чтобы не разбудить, провёл пальцами по коротким тёмным волосам Намджуна, запоминая текстуру. Тот сразу пошевелился — не просыпаясь, только глубже зарылся лицом в его плечо, и из груди вырвался тихий, довольный звук. — Доброе утро, — хрипло пробормотал Намджун, даже не открывая глаз, губы шевелясь прямо на коже Джина. Джин усмехнулся — мягко, почувствовав, как уголки губ тянутся вверх сами собой. — Ты пялишься, — заявил Намджун, и в его голосе сквозь хрипоту пробилась улыбка. — Да. И что ты мне сделаешь? — тихо парировал Джин, его голос был низким. Намджун открыл глаза. Не сразу. Сначала прищуренные, сонные, а потом — широко, ясно. И в этом взгляде, устремлённом прямо в него, было всё. Вся та преданность, что ждала семь лет. Весь тот гнев, что давно перегорел в пепел понимания. Вся нежность, которую он так яростно прятал от мира. И бездонное желание, простиравшееся далеко за горизонт этого утра. Он молча смотрел, и Джин читал в его глазах обещания, которые даже не нужно было произносить: «Я вынесу всё. Я останусь.» И Джин вдруг понял с ясностью, которая перехватила дыхание. Он не хочет трона. Не хочет мести. Не хочет ледяного контроля. Он хочет только этого. Этого тепла рядом. Этого дыхания на своей коже. Этого человека, который смотрит на него так, будто видит не наследника , не машину для возмездия, а просто Джина. Он наклонился, преодолевая крохотное расстояние, и поцеловал Намджуна. Легко. Без страсти ночи, а с нежностью утра. Поцелуй был простым прикосновением губ к губам — тёплым, чуть сонным, бесконечно искренним. В нём было утро. Настоящее. Первое за много-много лет.

***

  Чонгук проснулся первым. Лучи солнца золотили край подушки. Его тело не вздрогнуло, не напряглось в поисках угрозы. Оно… растаяло. Потому что реальность была тёплой, тяжёлой и невероятно мягкой. Чимин спал, раскинувшись на нём, как кот — одна рука обнимала Чонгука за талию, лицо было уткнуто в его шею, а нос — куда-то под самый подбородок. Его ровное дыхание грело кожу.Чонгук осторожно повернул голову и просто смотрел. На тёмные ресницы, прилипшие к щекам. На расслабленную улыбку. На ту самую родинку у виска, которую он обожал целовать. В груди что-то распустилось, тёплое и огромное. Он улыбнулся — не широко, а про себя, той улыбкой, что бывает только наедине с самым дорогим.Он поднял руку, осторожно, чтобы не потревожить, и кончиком указательного пальца провёл по щеке Чимина, от виска до уголка губ. Кожа была как шёлк. Чимин тут же нахмурился во сне, что-то неразборчиво пробормотал и прижался всем телом ближе, зарывшись носом в его ключицу. — Не мешай, — выдохнул он сонно, голос был густым, как мёд. — Я не могу, — прошептал Чонгук в его макушку, вдыхая запах его шампуня. — Ты нереально красивый, когда спишь. Чимин медленно открыл глаза. Его взгляд был мутным, несфокусированным, полным сна. Он уставился на Чонгука, и по лицу его, медленно, как восход, расползлась улыбка. Та самая, искренняя, беззащитная, которая показывала все его мелкие морщинки у глаз. От этой улыбки у Чонгука внутри что-то щёлкнуло, перевернулось и встало на место. — Я люблю тебя, — просто сказал Чимин, голос ещё хриплый от сна, но слова были ясными, как колокол. Чонгук замер на секунду. Потом его собственная улыбка стала шире, солнечной. — Я тебя больше, — выпалил он и сам удивился, как легко, как естественно это вышло.

***

Юнги проснулся от странного, приятного щекотания. Кто-то очень медленно, очень внимательно играл с его пальцами, перебирая их один за другим, касаясь подушечек, прощупывая суставы. — Ты вообще в курсе, насколько опасно будить меня вот так? — пробормотал он, не открывая глаз, голос был низким, бархатным. — О, я в курсе, — без тени раскаяния ответил Тэхён. — Но сегодня ты не кусаешься. Сегодня ты… пушистый. Юнги всё-таки открыл глаза, прищурившись от света. И замер.Тэхён лежал рядом, подперев голову согнутой рукой, и просто смотрел на него. Не просто смотрел — изучал. Его тёмный, игривый взгляд сейчас был невероятно мягким, глубоким и… собственническим в самом хорошем смысле. Он водил этим взглядом по лицу Юнги, как будто читал книгу, которую знал наизусть, но каждый раз находил в ней новые, любимые строки. — Что? — хмуро спросил Юнги. — Ничего, — тихо сказал Тэхён. — Просто ты сегодня весь такой… мягкий. Как котёнок, который наконец-то вылез из своего картонного домика и понял, что его тут любят. Мне нравится такой Юнги. Юнги выдохнул. Долго. Свободно. Будто выдохнул последние остатки кошмара последних дней. Он поднял руку и провёл тыльной стороной пальцев по щеке Тэхёна. — Мне тоже, — признался он так тихо, что это было почти движение губ. — Останешься? Не сегодня. Навсегда. Тэхён поймал его руку, прижал ладонь к своим губам, и поцеловал. — Я никуда и не собирался, дурак, — прошептал он в его кожу. — Я ведь свой. Навеки. И он поцеловал его. Нежно, но сразу глубоко, влажно, жадно. Это был поцелуй не пробуждения, а утверждения. Его руки, которые до этого лишь смотрели, пришли в движение. Одна скользнула под простыню, под футболку Юнги, ладонь лёгкая и горячая прошлась по животу, заставив мышцы подрагивать, а потом поднялась выше, к груди, кружа вокруг соска. Другая рука ушла в его волосы, с лёгкой силой отклонив голову назад, открывая шею для новых поцелуев. — Тэхён… — выдохнул Юнги, уже не пытаясь сопротивляться, его тело само тянулось навстречу. — Молчи, — мягко приказал Тэхён, перемещаясь губами по его шее к уху. — Просто чувствуй. Я здесь. Весь твой. Его движения были медленными, но невероятно уверенными. Он как будто заново открывал для себя право прикасаться, любить, быть нужным. И Юнги, позволил себе отдаться этому потоку. Его руки обвили Тэхёна, пальцы впились в его спину, когда те самые горячие, умелые ладони Тэхёна скользнули ниже, снимая с него последние преграды, даря не просто близость, а исцеляющее прикосновение, которое говорило: «Ты можешь быть слабым. Ты можешь быть моим.»

***

Они встретились почти одновременно — спускаясь по лестнице, выходя из разных дверей. Сонные, растрёпанные, в простых домашних штанах и мятых футболках.    В воздухе витал запах свежесваренного кофе.Чимин стоял у огромного окна в гостиной, прижимая к груди большую кружку с чаем, смотря на просыпающийся сад.Чонгук, рядом с ним, медленно потягивал свой крепкий кофе, его взгляд иногда останавливался на профиле Чимина, и в уголках глаз появлялись те самые лучики.Юнги и Тэхён сидели на широком диване. Юнги откинулся на спинку, а Тэхён устроился рядом, положив ноги ему на колени, что-то тихо и оживлённо рассказывая, жестикулируя. Юнги слушал, изредка кивая.И тогда на лестнице появился Джин.Он спускался не торопливо, не как невольный хозяин этого каменного особняка, не как наследник, несущий на плечах бремя. Он спускался как человек, который… вернулся. Домой. Его волосы были слегка влажными от душа, на нем были простые темные брюки и серая футболка. Лицо было бледным, но спокойным. А в глазах, когда он поднял их и обвел взглядом своих — всех своих, собравшихся внизу, — не было пустоты. Была глубокая, немного усталая, но чистая ясность. Они посмотрели друг на друга. И никто не сказал ни слова. Не было нужды в вопросах, в напоминаниях, в заверениях. Всё, что нужно было сказать, было сказано ночью. Всё, что нужно было понять, было понято утром. В тишине, наполненной лишь щебетом птиц за окном и ароматом кофе, повисло самое важное соглашение: «Мы вместе. Мы выстоим.» Джин остановился и, встретившись взглядом с каждым из них, сказал просто, своим низким, теперь уже полностью живым голосом: — Доброе утро. И это «доброе утро» прозвучало как начало. Как первое утро их новой, общей жизни.

***

Они ехали молча. Не от отсутствия слов, а от их избытка. Слова копились внутри, острые и неотшлифованные, и каждое должно было быть настоящим, выверенным до последней запятой. Словно перед лицом ее памяти любая фраза становилась святотатством. Машина двигалась по утреннему городу, еще сонному, умытому ночной росой. Свет был мягким, почти прозрачным, и в нем даже грязный асфальт казался чистым. В багажнике аккуратно, как святыню, уложили букет ее любимых белых орхидей — хрупких, с тонкими прожилками лилового. На сиденье рядом с Джином стояла нераспечатанная бутылка дорогого, выдержанного саке — того самого сорта, от которого она всегда причмокивала и говорила: «Вот это — вкус власти». Никто не напоминал друг другу, зачем они едут. Дата на календаре была условностью. Они ехали потому, что сегодня, впервые после той ночи у Хангана, они были достаточно целыми, чтобы вынести это. И достаточно разбитыми, чтобы быть честными. Кладбище. Воздух здесь был иным — прохладным, разреженным, напоенным тишиной и запахом влажной земли, хвои и далекого дыма. Солнце еще только карабкалось по небу, отбрасывая длинные, зыбкие тени от кипарисов. Утро здесь не становилось днем — оно замирало, учась вечности. Могила Чон Ран была богатой и самой большой. Она была ухоженной, с достоинством, как и она сама. Строгий темно-серый камень, лаконичная гравировка, без сентиментальных излишеств. Вечность, высеченная в граните, — такая же прямая и честная, как ее взгляд. Джин первым ступил на утоптанную землю перед плитой. Шаги его, обычно такие бесшумные и уверенные, сейчас казались тяжелыми, намеренными. Он опустился на одно колено и поставил орхидеи у основания камня, поправив каждый стебель. — Ты всегда говорила, что орхидеи — самые упрямые цветы, — его голос прозвучал в тишине натянутой струной, низко и без вибраций. — Что им нужна не просто вода, а терпение. Понимание. И забота, которая не душит. Кажется, я наконец начал понимать, о чем ты. Юнги, стоя чуть сзади, молча открыл бутылку саке. Тихий звук пробки прозвучал невероятно громко. Он налил немного в маленькую, грубоватую керамическую чашку — такую, какую она любила использовать для ритуалов — и поставил рядом с цветами. — Ты говорила, что хороший алкоголь пьется не для того, чтобы забыть, — сказал он, и его голос, обычно такой ровный, слегка дрогнул на последнем слове. — А чтобы помнить. Яснее. Чтобы память была острой, а не тупой. Чтобы… чтобы уроки не стирались. Чонгук не выдержал. Он опустился на корточки , его мощная спина сгорбилась под невидимым грузом. Глаза его были прикованы к имени на камне. — Бабушка… — он начал, и голос его прозвучал непривычно тонко, по-детски. Он сжал кулаки, костяшки побелели. — Я… я до сих пор боюсь. Он сделал паузу, глотая ком в горле. — Боюсь, что однажды снова окажусь недостаточно быстрым. Недостаточно сильным. Что мои руки, которые должны защищать, окажутся пустыми. Я боюсь стать тем, кого боятся… или тем, кого презирают. Жестким, как камень. Или… или слабым, как вода, которая утекает сквозь пальцы. Он резко вытер щеку тыльной стороной ладони, хотя слез еще не было — были только спазмы в горле. — Я хочу быть сильным. Но не грубой силой. Не холодом, не жестокостью. Я хочу быть силой, которая укрывает. Которая держит. Как ты. Тем, кем ты бы… могла гордиться. Ветер, будто услышав, тронул его непослушные волосы. Чонгук шепотом, который услышали только камень и небо, добавил: — Я люблю их. Так сильно, что это страшно. И я боюсь, что одной этой любви… может не хватить. Что мира недостаточно, чтобы ее защитить. Юнги стоял, казалось, вечность. Его лицо было каменной маской, но взгляд, прикованный к плите, выдавал внутреннюю бурю. Он ненавидел исповеди. Считал их слабостью, уязвимостью, которую нельзя показывать даже самым близким. Но здесь, перед ней, все правила отменялись. Здесь можно было быть просто мальчиком, которого она по особенному любила и прислушивалась к его мнению. — Ты ведь знала, — начал он на выдохе, словно вытаскивая слова клещами, — что я всегда думаю на десять шагов вперед. Строю стены, расставляю ловушки, просчитываю варианты. Я держу баланс. Я — тот, кто не дает рассыпаться на наших глазах. Он закрыл глаза на секунду. — Но я не знаю, как просчитать алгоритм будущего без тебя. Ты была… константой. Неизменной величиной. А теперь в уравнении — ноль. Пустота. И я боюсь, что однажды, в самый ответственный момент, моя логика даст сбой. Я не удержу их. Я не удержу самого себя. И все рухнет. Пауза была долгой и тягучей, наполненной пением невидимой птицы. — И еще… — он замер, будто признание, которое шло следом, было тяжелее всего. — Я боюсь позволить себе быть счастливым. Потому что счастье… оно всегда кажется авансом. Взятым в долг у судьбы. И за него всегда приходит расплата. Я боюсь, что если я расслаблюсь, если поверю, что оно может быть постоянным… оно тут же исчезнет. Заберет с собой все, что осталось. Он медленно, ритуально, положил ладонь на холодный, шершавый камень. Не для тепла — для связи. — Если ты где-то слышишь… дай нам знак. Скажи, что нам позволено. Что нам можно быть счастливыми. Без чувства вины. Без страха, что за это придется заплатить чьей-то кровью. И тогда подошел Джин. Он стоял все это время в стороне, руки глубоко в карманах пальто, плечи ровные, взгляд — отстраненный, ледяной, устремленный куда-то в горизонт за оградой кладбища. Казалось, он вообще не здесь. Но когда настала его очередь, он двинулся. Он опустился на колени прямо на влажную землю, не обращая внимания на грязь. — Прости меня. Слова были резкие и чистые. Он не смотрел на камень. Смотрел сквозь него. — Прости, что я… что я почти стал их отражением. Отца. Брата. Почти позволил их яду просочиться в мои кости. Я думал, что если удалю из себя все мягкое, все теплое, все человеческое… то стану неуязвимым. Стану идеальным инструментом для мести. Глаза его, наконец, сфокусировались. В них не было слез. Только бездонная, выжженная боль. — Я стоял на краю и смотрел вниз. И видел не реку. Я видел себя — там, в будущем. Пустого. Холодного. Такого, какие они . И я понял… что это будет не победа. Это будет окончательное поражение. Предательство всего, чему ты меня учила. Предательство их… — он кивнул в сторону Чонгука и Юнги, не глядя на них. Его пальцы впились в землю, хватая комья влажной глины. — Ты учила, что настоящая сила — не в том, чтобы сломать других. А в том, чтобы устоять самому. Не сломаться. Не окаменеть. Чистота — не в стерильности, а в умении пройти через грязь и не забыть, кто ты. Голос наконец дрогнул, треснул, как лед под ногой. — Я испугался не смерти. Я испугался, что уже предал тебя. Что ты смотришь на меня откуда-то там… и не узнаешь своего Джина. Ветер прошелся по лепесткам орхидей, заставив их кивнуть, будто в знак согласия. — Я обещаю, — прошептал он, и это уже было не клятвой, а молитвой. — Я не стану такими как они. Я не стану тем, кто ломает жизни, чтобы почувствовать свою власть. Я буду защищать то, что ты построила. Но не ценой своей души. Не ценой их света. Он поднял голову. — И если я снова оступлюсь… если тени снова начнут меня перетягивать… направь меня. Дай мне знак. Любой. Шепни на ветру. Пошли мне ту же боль в сердце. Я буду слушать. Они замерли втроем перед камнем — три мальчика, одна потеря. И впервые за долгое время тишина между ними не была пустой. Она была наполненной. Тоской, которая не разъедала, а очищала. Болью, которая не убивала, а закаляла. И странным, едва уловимым чувством… присутствия. Чонгук, все еще сидя на корточках, вдруг тихо, но очень четко сказал, глядя не на камень, а на Джина и Юнги: — Мы справимся. Юнги, не отрывая ладони от гранита, кивнул, и в этом кивке была тяжесть всей его доли ответственности. — Вместе. Как она учила.   Джин медленно поднялся с колен, отряхнул руки. Он посмотрел на них — на младших, на своих, на тех, кого ему велели защищать, а они защитили его. — Знаете, что? — сказал он. — Она бы нас сейчас отчитала. За то, что стоим тут, раскисшие, и ноем. Сказала бы, что драматизируем, вместо того чтобы работать. Чонгук хмыкнул, и звук этот был похож на всхлип, но и на смех одновременно. — И заставила бы немедленно что-то делать. . Юнги поднял бутылку саке, в которой еще оставалась половина. Он посмотрел на Джина, на Чонгука, и в его глазах вспыхнула искра — но теперь она согревала, а не резала. — Тогда — за нее. За то, чтобы не драматизировать, а делать. За то, чтобы помнить уроки. Они налили по последней капле на землю у подножия плиты. Прозрачная жидкость впиталась в темную землю мгновенно, без следа. Но в этом простом, языческом жесте было больше истинных обещаний и крепче уз, чем во всех кровных клятвах и легальных контрактах мира. Когда они уходили, солнце уже поднялось над кипарисами, и свет его был не слепящим, а ясным, промывающим. Джин шел последним, оглянувшись на мгновение. И он почувствовал не привычную, давящую тяжесть фамилии на плечах. Он почувствовал вес. Тяжелый, но посильный вес ответственности. И в этом весе была странная, непривычная легкость — легкость выбора, который наконец сделан. Легкость пути, на котором он больше не одинок.

***

   Они ехали обратно уже совсем по-другому.Та же машина. Та же дорога, залитая теперь ярким, почти дерзким полуденным солнцем. Но внутри — не гнетущий гул пустоты, а странная, тёплая, приятная усталость. Такая, какая бывает после долгожданных слёз, которые наконец вышли, оставив после себя не опустошение, а ясность. Окна были приоткрыты, и в салон врывался свежий ветер, пахнущий рекой и городской далью. Юнги сидел за рулём — привычно сосредоточенный, но его плечи, обычно напряженные как стальные тросы, сейчас были расслаблены. Одной рукой он лениво вертел руль, и на его лице застыло редкое выражение — просто спокойствие.Джин смотрел в окно, но его взгляд не был пустым или остекленевшим. Он следил за мелькающими улицами, и в его глазах, отражавших мир, появилось что-то вроде… интереса. Простого, человеческого интереса к жизни за тонированным стеклом. Чонгук устроился на заднем сиденье, листая что-то в телефоне с преувеличенно серьёзным видом, изображая полное равнодушие к миру. Но уголки его рта всё равно непроизвольно подрагивали.И именно в этот момент телефон у него завибрировал, нарушив тишину не резко, а мягко, словно в такт общему настроению. На экране высветилось: «Чимин 💛”» с сердечком, которое явно подмигнуло в лучах солнца.Юнги краем глаза уловил эту вспышку и негромко хмыкнул — звук был больше похож на смех.Джин даже не повернул головы, но самый кончик его губ предательски дрогнул, выдав улыбку. Чонгук, изобразив глубокомысленную задержку, взял трубку. Голос его попытался звучать сухо, деловито: — Да? Секунда тишины в наушнике. И потом — голос Чимина, доносившийся так чётко, что, казалось, он сидит рядом. Голос был капризным, тёплым, слегка сонным и абсолютно обворожительным: — Чонгук-а… пожалуйста-а… купи мне фисташкового мороженого. Самого кремового. В машине повисла пауза, наполненная солнечным светом и ожиданием. Чонгук сначала попытался сохранить каменное, непроницаемое выражение лица, достойное наследника . Не вышло. Сопротивление длилось не более двух секунд. Потом его губы растянулись в той самой, широкой, беззубой улыбке, от которой у Чимина обычно подкашивались ноги, а мир вокруг становился чуть ярче. — Конечно, любимый, — сказал он, и его голос преобразился. Стал низким, бархатным, пронизанным такой нежностью, что воздух в салоне словно стал теплее. — Два или три? — Три! — немедленно, счастливо выпалил Чимин. — И если будет с целыми кусочками фисташек — бери обязательно! Это принципиально важно. — Это вопрос жизни и смерти, я полагаю? — усмехнулся Чонгук. — Абсолютно да! От этого зависит мой настрой на весь оставшийся день! И твой, кстати, тоже! — Тогда беру четыре, — заявил Чонгук с лёгкой, игривой важностью в голосе. — На всякий случай. — Ты самый лучший на свете, — довольно протянул Чимин, и было слышно, как он улыбается. — Целую. Звонок оборвался. В машине воцарилась тишина. Юнги медленно, с театральной серьезностью, перевёл взгляд с дороги на Джина. Джин, в свою очередь, с не менее театральной медлительностью повернулся к Чонгуку. Его лицо было абсолютно непроницаемым, ледяной маской патриарха. — «Конечно, любимый», — повторил он сухим, бесстрастным тоном, растягивая слова. — Это ты сейчас серьёзно? Мы что, в дораме о первой любви? Юнги, не меняя выражения, добавил невозмутимо, глядя в лобовое стекло: — Я-то думал, у нас в машине взрослые, серьезные мужчины. Оказалось — влюблённый щенок. Чонгук резко покраснел до кончиков ушей, но подавить улыбку уже не мог. Она светилась на его лице, как второе солнце. — А вы оба заткнитесь, — буркнул он, отворачиваясь к окну, но его плечи предательски подрагивали от смеха. — Просто у меня… есть мой Чимин, который меня ждёт. С мороженым. Джин откинулся на спинку сиденья, сложив руки на груди, и принял вид мудреца, размышляющего о судьбах мира. — Фисташковое… — протянул он задумчиво. — Интересный, сложный выбор. Не для простых умов. Юнги кивнул, подыгрывая: — Да. Неприторное, с характером. Настойчивое, с послевкусием. Очень… символичный выбор. Чонгук закатил глаза. — Вы оба просто дико завидуете, — заявил он, надув губы. — Потому что у вас нет таких милых, домашних заказов. — Конечно, завидуем, — спокойно, с лёгкой, едва уловимой иронией согласился Джин. — Нас ведь никто не просит привезти мороженого. И словно сама вселенная решила доказать его неправоту, зазвонил телефон Юнги. На экране дисплея на магнитной держательке вспыхнуло имя: «Тэхён» с эмодзи покерного лица. Чонгук резко выпрямился. Его лицо озарилось неподдельным, озорным восторгом. — О-о-о! — протянул он с непередаваемым удовольствием. — Вот и второй акт. Давайте посмотрим на ледяную гору под названием Мин Юнги. Юнги кашлянул, стараясь вернуть себе привычную холодную маску, и принял звонок, включив громкую связь (так как за рулем). — Да В динамике раздался мягкий, томный, чуть обиженный голос Тэхёна: — Ты меня бросил. Юнги моргнул, явно не ожидая такого начала. — Я уезжал на кладбище, Тэхён. Ты знал, — ответил он, пытаясь сохранить ровный тон. — Это не отменяет того факта, что я проснулся один, в холодной, пустой постели, — с лёгкой драматизацией протянул Тэхён. — И мне сейчас чертовски скучно. Дом пустой. Тихий. Непривычно. Джин медленно, с королевской грацией, повернул голову к Юнги. Чонгук уже не скрывал свою ухмылку, облокотившись на передний подголовник. «Ты меня бросил», — беззвучно, одними губами, передразнил он. Юнги тяжело, с нарочитой усталостью вздохнул: — Я буду дома через двадцать минут. Максимум. — Двадцать минут?! — Тэхён выдохнул так, словно ему объявили о двадцати годах каторги. — Это вечность, Мин Юнги! Я тут страдаю от одиночества и отсутствия твоего… присутствия. — Ты преувеличиваешь. — Нет! Я лежу тут, один-одинёшенек, и это настоящая трагедия шекспировского масштаба. Мне даже сериал не лезет. Джин, к всеобщему удивлению, тихо прыснул, прикрыв рот ладонью. Звук был таким искренним и неожиданным, что Чонгук аж подпрыгнул от восторга. — Скажи ему! — шепнул он, тыча пальцем в телефон. — Скажи волшебные слова: «Конечно, любимый»! Юнги кинул на него взгляд, который в обычной ситуации сулил бы немедленную и болезненную смерть. Но сейчас в этом взгляде сквозь напускную ярость проглядывало самое настоящее веселье. — Я слышу там смех, — подозрительно сказал Тэхён. — Они надо мной издеваются, да? — Немного, — честно признался Юнги. — Но я их потом накажу. Обещаю. — Ладно, прощаю, — великодушно заявил Тэхён. — Но в качестве компенсации морального ущерба купи мне клубничного молока. Самого розового. И булочку с корицей. И… обними меня, когда приедешь. Крепко. Чонгук уже не выдержал — залился звонким смехом, . Джин добавил, качая головой с видом глубокомысленного философа: — Клубничное молоко. Очень серьёзный, взрослый выбор. Насыщенный, сладкий. Юнги на секунду прикрыл глаза, смиряясь с неизбежным, с тем счастьем, которое уже не спрятать. — Хорошо, — сказал он тихо, но так, чтобы точно услышали все. — Куплю. И обниму. — Вот видишь, как просто? — довольно протянул Тэхён, и было слышно, как он улыбается. — Я жду. Звонок закончился. В машине воцарилась пауза. Чонгук повернулся к Джину, сияя как новогодняя ёлка. — «Щенок», говоришь? — ехидно спросил он. Джин медленно поднял одну идеально очерченную бровь, а потом его собственные губы растянулись в  улыбке, которая делала его лицо молодым и невероятно красивым. — «Молочный папочка», — невозмутимо поправил он. Юнги закатил глаза с таким чувством, будто ему пришлось пережить нападение двух гиперактивных щенков. — Вы оба абсолютно невозможные, — провозгласил он, но даже его ворчание звучало тепло и по-домашнему. — Ага, — без тени раскаяния согласился Чонгук, развалившись на сиденье. — Зато счастливые. Чёрт возьми, счастливые. Юнги, всё ещё покачивая головой, но с той самой, едва заметной улыбкой на губах, включил поворотник.Джин посмотрел вперёд — на дорогу, ведущую домой, крыша их особняка, уже видневшегося вдали. Не как на крепость или тюрьму. А просто на дом. — Так, —заявил он. — Заезжаем в тот круглосуточный магазин на углу. Надо пайков для наших… ценных капризуль закупить. Кормить же их надо. Чонгук рассмеялся снова — громко, звонко, от всего сердца, запрокинув голову.Юнги лишь покачал головой, но его плечи наконец расслабились полностью, а в уголках глаз собрались лучики смеха.И впервые за долгое-долгое время их смех не был оборонительным, не был маской, не был попыткой заглушить боль. Он был чистым, светлым и громким. Он звучал не как эхо прошлых бед, а как живая, настоящая, безудержная музыка жизни. Простой, шумной, прекрасной жизни, которая, наконец-то, снова принадлежала им.

***

Чонгук первым выскочил из машины, держа пакет с мороженым, как трофей. Лицо его сияло такой беззаботной, радостью, что, казалось, он сам вот-вот превратится в большую солнечную лужицу.Юнги вышел следом, неся в одной руке пакет с клубничным молоком, а в другой — с булочками. Джин вышел последним. Он медленно закрыл дверь машины, и его острый взгляд, как сканер, зафиксировал картину: два счастливых идиота, почти физически излучающие счастье. В его собственной груди что-то ёкнуло — не больно, а… досадно. Обидно. Как будто его забыли пригласить на самый лучший праздник. Он молча, с грацией кота, подошёл к ним. И вдруг — нарочито медленно, нахмурил брови. — Интересно, — протянул он гладким, как лезвие, голосом, глядя куда-то мимо них, — какова же тактильная и аудиальная реакция нервной системы, когда тебе звонят просто так? Без повода. Без делового предлога. Чисто из… сентиментальной потребности в твоём голосе. Должно быть, любопытное ощущение. Юнги прищурился, переводя на него тяжёлый, оценивающий взгляд. — Это сейчас был завуалированный укол ? Чонгук уже понял всё. Его лицо озарилось восторгом предвкушения. — О-о-о, — прошепелявил он с неподдельным восхищением. — Начинается. Джиновская драма. Джин скрестил руки на груди. — Ничего не «начинается». Я просто констатирую факт. — Какой именно ? — с лёгкой усмешкой спросил Юнги. — То самый, — продолжил Джин, делая паузу для драматического эффекта, — что некоторым счастливчикам их возлюбленные устраивают импровизированные сеансы телефонной терапии. А некоторым… — он вздохнул, разводя руками , — некоторым приходится довольствоваться тишиной. И собственными мыслями. Какими бы блестящими они ни были. И с этим, подняв подбородок и волоча за собой невидимую мантию обиженного монарха, он величественно направился к входной двери, оставив их на пороге Чонгук прыснул, зажав рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. — Всё. Конец. Намджуну капут. Его ждёт ледяной ад и тонны пассивно-агрессивных намёков. Юнги лишь хмыкнул, покачивая головой: — Он сам это выбрал. Прекрасно знал, в какую бурю эмоций и невысказанных обид влюбляется.

***

Джин сидел на краю кровати, приняв позу, достойную героя классической трагедии. Спина прямая, плечи отведены назад, подбородок гордо поднят. Он листал что-то в телефоне с таким видом, будто изучал сводки с биржи или стратегические карты, а не бесцельно тыкал в экран. Намджун вошёл — дверь была приоткрыта. Он закрыл её за собой, прислонился к косяку и несколько секунд просто смотрел. Смотрел на эту картину: его грозный, опасный, всемогущий Джин, сидящий посреди их постели с видом капризной примадонны, которой забыли поднести бокал шампанского. И он… не смог сдержать улыбки. Широкой, обожающей. — Серьёзно? — мягко, почти с нежностью, спросил он. Джин не удостоил его взглядом. Его пальцы продолжали бесцельно скользить по экрану. — О чём ты? Я работаю. — Работаешь над поддержанием статуса «самый обиженный человек в полушарии»? — Намджун сделал шаг вперёд. — Я не знаю, о чём ты. И мне неинтересно. — О том, что ты дуешься, как подросток, потому что я не позвонил тебе с воплем «любимый, купи мне мороженого». — Я не «дуюсь», — холодно, с ледяной вежливостью отрезал Джин. — Я провёл анализ ситуации и сделал логические выводы. — И какие же? — Намджун остановился в паре шагов, скрестив руки, зеркаля его позу. Джин наконец поднял на него взгляд. Глаза его были синими, ясными. — Вывод о том, что моё присутствие в чьей-либо жизни, видимо, не генерирует достаточного уровня… спонтанной потребности в коммуникации. Я не вызываю желания позвонить «просто так». Намджун медленно выдохнул, и его губы растянулись в улыбке, полной нежности и понимания. — А, вот оно что. Ты решил, что ты мне не нужен. Джин резко встал и прошёл к окну, демонстративно повернувшись спиной. — Я ничего не «решил». Мне не нужны твои звонки. Я не Чонгук, не разваливаюсь в истерике без ежесекундного подтверждения чувств. Я взрослый, самодостаточный мужчина. Владелец корпорации, если ты забыл. — Нет, — спокойно, почти задумчиво согласился Намджун. — Ты хуже. Джин резко обернулся. — Что? — Чонгук просто скажет, что ему грустно. Юнги заворчит. Ты же… — Намджун сделал ещё шаг, сокращая дистанцию. — Ты будешь страдать в ослепительном, величественном молчании. Будешь строить целые теории о своём одиночестве. И ждать, чтобы я, как дурак, всё это расшифровал и приполз с извинениями. Именно такого — невыносимо капризного, пафосного и безнадёжно драматичного — Джина я когда-то и полюбил. До потери пульса. Джин моргнул, сражённый на секунду прямотой. Но он снова нахмурился. — В таком случае, тебе, видимо, нравится страдать. Намджун тяжело, с преувеличенной театральностью вздохнул. — Хорошо. Понял. Обычные методы — слова, логика, попытки поговорить — не работают. Он спокойно, не сводя с Джина глаз, снял дорогие часы и положил их на комод. Джин, всё ещё стоя у окна, следил за ним краем глаза, сохраняя каменное выражение лица. Но его дыхание стало чуть глубже.А потом Намджун взялся за подол своей футболки. Одним плавным, сильным движением он стянул её через голову и бросил на кресло. В комнате, залитой вечерним солнцем, воздух вдруг стал густым, электрическим, горячим. — Ты что делаешь? — повторил Джин свой вопрос, но теперь его голос потерял ледяную убедительность. В нём появилась лёгкая, предательская хрипотца. — Применяю тяжёлую артиллерию, — так же спокойно ответил Намджун. Его торс, покрытый рельефными мышцами, дышал ровно. Он медленно, как хищник, начал сокращать дистанцию. — Дипломатия провалилась. Переговоры сорваны. Остаётся… стратегия прямого воздействия. — Ты же знаешь, что этого нечестно, — продолжил Джин, отворачиваясь к окну. — Ты первый начал играть нечестно, — парировал Намджун, останавливаясь в сантиметре от его спины. Он не касался его, но жар от его тела был почти осязаем. — Игнор — это запрещённый приём. А манипуляция чувствами под видом логических выводов — вообще военное преступление. Так что не жалуйся на методы. Он, наконец, коснулся его. Нежно. Кончиками пальцев провёл по талии Джина поверх тонкой ткани.Джин вздрогнул, как от удара током. — Я… я всё ещё обижен, — выдохнул он, но это уже было не предупреждение, а слабая попытка сохранить лицо. — Отлично, — прошептал Намджун прямо в его ухо, губы коснулись мочки. Его дыхание было горячим, голос — низким, вибрирующим. — Мне нравится мириться. Особенно когда для этого приходится прилагать… усилия. Он провёл ладонью по его спине, медленно, от поясницы до шеи, чувствуя, как под его рукой дрожат мышцы. — Ты правда мог подумать, что я не позвонил потому, что мне всё равно? — его голос стал тише. — Что я, видя, как ты уезжаешь с таким лицом, мог просто забыть? Джин молчал, сжав губы. Его сердце колотилось где-то в горле. — Я не звонил, — продолжил Намджун, перемещаясь губами по шее к затылку, — потому что хотел дать тебе пространство. Думал, после кладбища ты захочешь побыть с братьями. — Его пальцы впились в волосы у висков Джина, мягко, но неумолимо заставляя отклонить голову. — Но если тебе нужно, чтобы я звонил каждый раз… я буду. Я буду звонить, надоедать, присылать глупые сообщения. Я заполню твою тишину собой, пока ты не взорвёшься. Джин наконец, с усилием, повернулся к нему лицом. — Я просто… — голос его сорвался. Он попытался снова, прошептав: — Когда им звонят, а мне… нет, я чувствую себя так, будто я… вне скобок. Будто их мир цельный, а мой — с дырой. Намджун улыбнулся — не усмешкой, а той самой, бесконечно тёплой улыбкой, которую он хранил только для него. Он приложил ладонь к его щеке. — Ты не лишний. Ты — причина, по которой этот их мир вообще держится. Ты — центр. Мой центр. И если тебе нужны доказательства не по телефону… — он наклонился, и его губы в сантиметре от губ Джина, — я предоставлю их. В любом количестве. И он поцеловал его. Не мягко и не нежно а влажно, безжалостно, откровенно. Его язык требовал входа, а руки притягивали Джина так близко, что между ними не оставалось места даже для воздуха.Джин попытался ещё секунду держаться — его руки повисли в воздухе. Но затем пальцы его сами, против воли, впились в плечи Намджуна, цепляясь за твёрдые мышцы. Поцелуй стал взаимным, яростным, жадным. — Это… низкая манипуляция, — пробормотал Джин прямо в его губы, когда тому хватило совести оторваться на секунду, чтобы дать им обоим вздохнуть. — Абсолютная, грязная манипуляция, — с торжеством согласился Намджун, его глаза горели тёмным огнём. — Но ты же обожаешь, когда я так манипулирую тобой. Твоё тело говорит громче любых твоих слов. Джин фыркнул. — Ладно. Но в следующий раз… просто позвони. Хотя бы раз. — В следующий раз, — пообещал Намджун, снова приближая губы, — я буду звонить каждые полчаса. Буду скучать. Буду спрашивать, что ты делаешь. Стану твоим личным, назойливым напоминанием, что ты любим. — Не надо полчаса, — хмыкнул Джин, его руки уже обвивали шею Намджуна. — Я же не Тэхён, мне не нужно подтверждение каждые пять минут. — Нет, — тихо, страстно ответил Намджун, прижимая его к себе так, что все кости затрещали. — Ты хуже. Потому что ты делаешь вид, что не нуждаешься. А потом устраиваешь вот такие спектакли. И я… обожаю каждый твой спектакль.

***

Чимин лежал на кровати, разметавшись как кот на солнце, лениво листая ленту в телефоне. Шаги в коридоре были знакомые — тяжёлые, уверенные, но сегодня с лёгкой, пружинистой походкой. Он не поднял головы, только губы растянулись в предвкушающей улыбке. — Если у тебя в руках не фисташковое мороженое, я подам на развод! С заявлением в суд и публичным скандалом! — прокричал он в потолок, драматично закатив глаза.   — Тогда тебе дико повезло, — раздался голос Чонгука, низкий, с той самой, бархатистой хрипотцой, которая всегда заставляла кожу Чимина покрываться мурашками. Чимин медленно перевёл взгляд — и дыхание его на мгновение застряло в груди.Чонгук стоял на пороге, залитый золотым светом из окна позади. В одной руке он держал пакет, а другой опирался о косяк. Его волосы были слегка растрёпаны ветром, рубашка расстегнута на пару верхних пуговиц, открывая ключицы. Но главное — на его губах играла та самая, улыбка плохого мальчика, от которой у Чимина всегда предательски холодели кончики пальцев, а внутри всё превращалось в тёплый, липкий мёд. — Причём с кусочками орехов, как ты и требовало, ваше величество, — добавил Чонгук, помахивая картонной коробкой. Его взгляд скользил по фигуре Чимина, растянувшейся на простынях, с таким тёмным, голодным интересом.Чимин медленно приподнялся на локтях, не сводя с него глаз. Его собственная улыбка стала медленной, хищной. — Ты… самый лучший мужчина на этой планете. Возможно, даже в этой галактике. — Только в этой? — прищурился Чонгук, делая шаг в комнату и закрывая дверь лёгким щелчком замка. — Ну… — Чимин протянул руку, пальцы шевельнулись в воздухе, маня. — Можешь попробовать доказать, что твоя территория влияния шире. Чонгук подошёл, его шаги были бесшумными по мягкому ковру. Он сел на край кровати, так близко, что Чимин почувствовал тепло его бедра. Медленно, с театральной важностью, он открыл картонную крышку. Сладкий, сливочный, с лёгкой ореховой горчинкой запах фисташек мгновенно наполнил пространство между ними. — Ложечку сир? — невинно, с притворной почтительностью спросил Чонгук, заглядывая в коробку. Чимин медленно, как в замедленной съёмке, покачал головой. Его глаза сузились, превратившись в две тёмные, блестящие щели. — Не думаю, что она нам… понадобится. Чонгук замер, коробка в его руке остановилась на полпути. Воздух в комнате стал густым, как сироп, и таким же сладким. — Опасные намёки, — прошептал он. — Очень опасные. Чимин ничего не ответил. Он плавно подался вперёд, провёл указательным пальцем по гладкой, холодной поверхности мороженого, зачерпнув изрядную порцию. И затем, не сводя с Чонгука взгляда, медленно, с намеренной провокационностью, коснулся кончиком этого холодного, липкого пальца его нижней губы. — Контроль качества, — выдохнул он, и его дыхание смешалось с дыханием Чонгука. — Нужно убедиться, что мой парень не сэкономил и купил самое лучшее. Чонгук даже не моргнул. Он лишь пристальнее вгляделся в лицо Чимина, и его глаза потемнели,наполнились плотным, непроницаемым желанием. — И? — тихо спросил он, губы едва шевелясь под холодным касанием. — Соответствует стандарту? Чимин наклонился и… слизнул мороженое с его губ. Медленно. Намеренно медленно. Кончик его тёплого языка скользнул по чувствительной коже, убирая сладкую прохладу, а затем углубил поцелуй, исследуя, вкушая.Он оторвался, причмокнув, его собственные губы теперь блестели. — Сладко, — выдохнул он, и голос его был хриплым. — И… холодно…... В комнате стало не просто жарко. Она наполнилась электрическим, обжигающим напряжением.Чонгук, не отрывая взгляда, поставил коробку на прикроватную тумбочку. — Ты играешь с огнём, Чимин, — сказал он тихо, и в его голосе зазвучало низкое, рычание. — Настоящим, неуправляемым огнём. — А ты что, боишься обжечься? — Чимин усмехнулся. Чонгук резко, без малейшего предупреждения, двинулся вперёд. Его руки обхватили Чимина за талию и притянули к себе так сильно, что тот аж вскрикнул от неожиданности. Между ними не осталось ни сантиметра. Чимин рассмеялся, коротко, срывающимся смехом, но звук тут же был поглощён, когда Чонгук провёл большими, тёплыми ладонями под его футболкой, по голой коже на боках. Касание было одновременно грубым и невероятно осторожным. — Ни капли не жалею, — прошептал Чонгук ему в губы. Чимин, оправившись, снова потянулся к коробке. На этот раз он зачерпнул больше, и холодная, кремовая полоска легла на его собственную ключицу, контрастируя с горячей кожей. — Ой-ой… — с притворным, сладким сожалением прошептал он. — Какая неловкость. Пролилось. Чонгук опустил взгляд на белое пятно, медленно тающее на его коже. Потом поднял глаза. В них бушевала буря. — Это… чудовищно безответственно, — сказал он, и его голос дрожал от сдерживаемой страсти. — Расточительство. — Тогда исправляй, — бросил вызов Чимин, выгибаясь навстречу. — Ликвидируй последствия. И Чонгук наклонился. Его губы, горячие и влажные, прикоснулись к коже у ключицы. Сначала нежно, исследуя контраст температур. Потом настойчивее. Его язык скользнул по холодной полоске, счищая её, а затем принялся за уже тёплую кожу вокруг, оставляя влажные, жгучие поцелуи. Чимин зажмурился, тихий, прерывистый вздох вырвался из его груди. Пальцы Чонгука впились в его бёдра, удерживая на месте, пока он «убирал улики» с таким сосредоточенным усердием, будто это было самым важным делом в мире. — М-м-м… — прошептал Чимин, его пальцы вцепились в волосы Чонгука. — Ты… слишком усердствуешь.. Чимин слегка потянул его за волосы, заставив поднять голову. Их взгляды встретились — оба тёмные, расширенные от желания, дыхание спутанное. — Тогда вот тебе новая задача, — выдохнул Чимин и снова потянулся к мороженому. На этот раз он зачерпнул целую горсть. И медленно, с вызовом в глазах, провёл холодной, тающей линией прямо по центру своего собственного живота, от пупка и вниз, под край штанов. Контраст был настолько резким, что он вздрогнул, а по коже побежали мурашки.Чонгук застыл, следя за движением его руки. Его взгляд стал тяжёлым, звериным. — Ты… ты вообще понимаешь, что творишь со мной? — тихо, сдавленно спросил он. — Я? — Чимин невинно моргнул, но улыбка на его губах была чистой, безудержной дерзостью. — Я всего лишь ем мороженое. — Абсолютно, — согласился Чонгук, и в его голосе что-то щёлкнуло, словно сломался последний предохранитель. — Ты — моя самая сладкая, самая опасная привычка. И на этот раз он поцеловал жестко. Грубо. С голодом. Его губы раздвинулись, требуя, язык вторгся, заявляя права. Воздух вокруг них словно загустел и заискрился. Чимин ответил с той же яростью, вцепившись в его плечи, ногти впиваясь. Коробка мороженого на тумбочке качнулась и упала на бок, когда Чонгук сильным движением уложил Чимина на спину, навалившись на него всем весом. Холодные капли откуда-то брызнули на кожу, но это уже не имело значения. — Четыре порции… — с трудом выдохнул Чонгук в паузе между поцелуями, его губы были распухшими, влажными. — Ты что, планировал… ? — Я планировал быть готовым ко всему, — усмехнулся Чимин, его руки уже стягивали остатки одежды с Чонгука.. — Хороший мальчик…… — прошептал Чимин, запрокидывая голову, когда губы Чонгука обожгли его шею. — Осторожнее с формулировками, — тихо, но очень чётко предупредил Чонгук, его зубы задели чувствительное место у основания горла, заставив Чимина вздрогнуть. — Или я докажу тебе, насколько я уже не мальчик. Чимин засмеялся, но смех тут же превратился в длинный, сдавленный стон, когда Чонгук своими умелыми пальцами сжал и так возбужденный до предела член Чимина. — Я… я всего лишь просил мороженое… — пробормотал он, уже почти теряя связь с реальностью. — И ты его получил, — напомнил ему Чонгук, отрываясь, чтобы скинуть с себя наконец мешающие плавки. — Три коробки ещё ждут своей участи. А теперь… выполняй условия контракта. — Какие… условия? — Чимин был уже весь розовый с блестящими глазами. Чонгук наклонился к его уху так близко, что губы коснулись кожи, и прошептал: — Дальше… мы его растопим. До последней капли. И вылижем. Всё. С тебя. С меня. И если останется хоть грамм… значит, я плохо старался. И мир действительно сузился. До вспышек за закрытыми веками. До жара губ, обжигающих каждую молекулу кожи. До твёрдых, уверенных рук, которые знали каждую его тайную чувствительную точку, каждую извилину желания. До сдавленных стонов, сливавшихся с тяжёлым дыханием, и тихого, довольного смеха, который растворялся в общем гуле крови в ушах. А мороженое… Ну, скажем так — оно растаяло намного, намного быстрее, чем планировалось. И не только в коробке. И да, Чонгук оказался человеком слова — не осталось ни капли.

***

    Юнги толкнул дверь плечом — в одной руке пакет с клубничным молоком, в другой — тёплая, ароматная булочка с корицей. Комната была наполнена мягким светом и влажным, парфюмированным воздухом после душа. — Я пришёл, — бросил он.      Из ванной послышался щелчок — выключили воду. Затем — тишина, натянутая, как струна. Секунда ожидания, наполненная стуком собственного сердца в ушах. И наконец — дверь открылась.Тэхён. В одном полотенце, намотанном низко на бёдра. Небрежно, как бы между делом. Капли воды стекали с его тёмных мокрых волос по шее, оставляя влажные дорожки на загорелых, идеальных плечах. Кожа его дышала теплом и паром, от него исходил запах дорогого геля для душа — что-то с нотками сандала и чёрного перца. Но главное был взгляд. Это не был капризный взгляд обиженного человека. Это был взгляд-вызов. Взгляд-голод. Тёмные, почти чёрные глаза смотрели на Юнги так, будто видели его насквозь, знали все его слабости и сейчас намеренно собирались использовать каждую.Юнги сглотнул. Внезапно пакет в его руке показался невероятно тяжёлым, а футболка — душной. Тэхён остановился у косяка, опёрся голым плечом о дерево, медленно склонил голову набок. Мышцы его пресса напряглись красивым рельефом. — Ты меня бросил, — произнёс он тихо. — Я был… — Юнги начал автоматически оправдываться, но слова застряли в горле. Потому что Тэхён оттолкнулся от стены.И начал идти к нему.Медленно. Как кошка, выслеживающая добычу. Каждый шаг был плавным, уверенным, манящим. Полотенце едва держалось на его бёдрах. — Я проснулся один, — продолжил он, его голос был низким, бархатным, шёпотом, заполняющим пространство между ними. — В холодной постели. И страдал от тишины. От того, что не слышал твоего дыхания. Юнги фыркнул, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля: — Драматургия высшего разряда. Тебе бы в сериалы. — Я не закончил, — оборвал его Тэхён, останавливаясь всего в шаге. Он не сводил с Юнги глаз, и в его взгляде было что-то невыносимо откровенное.И затем, всё ещё глядя прямо в душу Юнги, он поднял руку. Его пальцы, длинные, изящные, нашли край полотенца… и потянули.Ткань медленно, почти невесомо, соскользнула вниз, обнажая и упала на пол беззвучным хлопком.Юнги резко, судорожно вдохнул. Воздух обжёг лёгкие. Вся кровь отхлынула от головы, застучав в висках и опустилась ниже отдаваясь возбуждением в свободных штанах, которые уже были не такими и свободными. — Это… чертовски нечестно, — выдавил он, и его собственный голос прозвучал хрипло. — Ты ушёл, не предупредив, — тихо, но неумолимо парировал Тэхён. — Это тоже было не по правилам. Так что правила отменены.    Он сделал последний шаг, и теперь между ними не осталось пространства. Голое, мокрое тепло его тела обдало Юнги жаркой волной. Пальцы Тэхёна медленно, почти невесомо, коснулись воротника футболки Юнги, скользнули по ключице, ощупывая пульс, который бился как у загнанного зверя. — Ты обещал обнять меня, — напомнил Тэхён, и его губы были так близко, что Юнги чувствовал их движение на своей коже. — Крепко. Я жду. Юнги, не отрывая от него взгляда, поставил пакет на тумбочку. Движение было чётким, почти механическим, единственной попыткой удержаться за реальность. — Я обещал, — согласился он, и голос его стал глубже, темнее. Тэхён провёл раскрытой ладонью по его груди через тонкую ткань футболки, чувствуя, как под ней напрягаются мышцы. — И купить молоко. — Купил. — И булочку. — Купил. Тэхён улыбнулся — медленно, хищно. Эта улыбка не обещала ничего хорошего. — Тогда начнём с булочки. Он взял из пакета ещё тёплую булочку. Аромат корицы и масла вспыхнул в воздухе. Он отломил маленький, хрустящий кусочек с сахарной корочкой. Поднёс его к самым губам Юнги. — Открой рот, — скомандовал он тихо, но таким тоном, который не оставлял места для возражений.    Юнги прищурился, в его глазах вспыхнула искра вызова. Но он подчинился. Приоткрыл губы.Тэхён коснулся кусочком булочки его нижней губы, задержал его там, позволив сахарным кристалликам раствориться от тепла. — Сладко? — спросил он, и его глаза блестели азартом. — Мм, — глухо, почти стонуще отозвался Юнги. Вкус был приторным, пьянящим. — Мне кажется… недостаточно сладко, тихо сказал Тэхён.    И прежде чем Юнги успел что-то понять, он наклонился и слизнул крошки с его губ.Медленно. Намеренно медленно. Его тёплый, влажный язык скользнул по чувствительной коже, убирая сахар, а затем углубил, коснувшись уголка рта. Это было не просто действие. Это была пытка. Самая сладкая из возможных.Юнги резко, почти с рычанием, притянул его за талию, впиваясь пальцами в голую, влажную кожу. — Ты нарываешься на очень серьёзные последствия, — прошипел он ему прямо в губы. — Я всего лишь компенсирую моральный ущерб от утренних мучений, — парировал Тэхён, его дыхание сбилось. — Это законное право пострадавшей стороны. Он снова отломил кусочек булочки. Но на этот раз не поднёс ко рту. Он медленно, с вызовом в глазах, провёл им по ключице , оставляя липкую, сахарную дорожку на коже. — Ой… — невинно, с фальшивым сожалением протянул он. — Неловко вышло. Испачкался.    Юнги смотрел на него уже совсем иначе. В его глазах бушевал огонь — яростный, первобытный, голодный. — Ты… пожалеешь об этой игре, — прошептал он, и в голосе его было столько обещаний, что по спине Тэхёна пробежали мурашки. — Докажи, — бросил ему вызов Тэхён, подставляя шею, его глаза сияли безумием и желанием.    И Юнги наклонился. Его губы, горячие и требовательные, прикоснулись к коже у ключицы, прямо к липкой полоске. Он не просто слизал сахар. Он впился в кожу, заставляя Тэхёна вздрогнуть от контраста нежности и агрессии. Его язык был жёстким, настойчивым, убирая сладость и оставляя после себя жгучую влагу поцелуев. Тэхён выгнулся, тихий, прерывистый стон вырвался из его груди. — Молоко… — прошептал он, уже почти теряя связь с мыслями. Юнги потянулся к бутылке, не отпуская его. Открыл крышку одним щелчком. — Ты серьёзно? Сейчас? — его голос был хриплым от страсти. Тэхён в ответ лишь улыбнулся и это сводила Юнги с ума. Он взял бутылку из его дрожащих рук, поднёс к губам и отпил большой глоток. Розовая жидкость пролилась по его подбородку, скатилась каплей и замерла там, дрожа. Он не вытер её. Просто смотрел на Юнги расширенными, тёмными зрачками. — Ну и чего стоим? Чего ждём? Ведь пролилось немного, — тихо, с вызовом прошептал он, и его губы блестели от молока.     Юнги медленно, как в трансе, поднял руку. Он провёл подушечкой большого пальца по той самой капле на подбородке Тэхёна, собрал её. А потом этим же пальцем, липким и сладким, медленно провёл по его нижней губе, размазывая розовую влагу. — Ты… самый опасный, самый безумный и самый желанный человек в моей жизни, — пробормотал Юнги, и в его признании не было ни капли сомнения. — Я просто скучал, — честно, почти по-детски ответил Тэхён, и эта искренность в сочетании с его наглой игрой сразила Юнги наповал.     Юнги больше не выдержал. Он резко, сильным движением развернул Тэхёна и прижал его к стене. Тела их слились, кожа к коже. — В следующий раз, — прошептал он прямо в его ухо, губы касались мочки, голос вибрировал от неконтролируемой страсти, — я не уйду никуда. Пока не заставлю твоё тело дрожать не от холода и не от обиды, а от меня. Пока ты не забудешь, как дышать без меня. Пока не выпросишь пощады, которую я тебе не дам.     Тэхён улыбнулся, закрывая глаза, и откинул голову назад, подставляя горло. — А я… я и не позволю тебе уйти. Ни на шаг. Ни на секунду. Булочка так и осталась недоеденной на тумбочке. Молоко — наполовину полным. А в комнате, залитой светом, стало очень тихо.Потому что все звуки мира растворились, уступив место тяжёлому, спутанному дыханию, приглушённым стонам, шёпоту кожи о кожу и влажным, жарким поцелуям. Остались только двое. Два человека, две половинки, две стихии, которые больше не хотели и не могли быть врозь. Ни на миг.