Шрамы

Чон У никак не давали покоя шрамы Мун Джо. С тех пор, как он узнал о них, прошло немало времени, но писатель помнил тот момент так отчетливо, словно переживал его снова и снова. Они стояли в душе, и Мун Джо, не стесняясь Чон У, снял свой черный лонгслив. Шрамы покрывали его плечи, ключицы, спину. Тогда, из-за своей незаинтересованности, Чон У не задал ни единого вопроса, о чем теперь горько жалел. Мун Джо упоминал о них в разговоре с Сок Юном. Тогда писатель кажется, в первый и в последний раз увидел на лице мужчины удивление, если его вообще можно было чем-то удивить. –А вам не жарко? – Сок Юн всегда был прямолинеен, порой бестактен, думал уже после того, как говорил, но в этом и была его прелесть, в его невинности. –Что? – Мун Джо, казалось, совсем не ожидал такого личного вопроса. Да, рыжий парнишка вряд ли что-то знал о шрамах, о детском доме, о "хобби" дантиста, да вообще о чем-либо из его жизни. –Вы в кофте в такую жару, – Чон У не стал останавливать Сок Юна, хотя прекрасно знал, почему Мун Джо в кофте. Потому что он ебучий псих, самый стремный тип в этом общежитии, и думать о нем не хотелось. –А, не хотите загореть, да? Весьма смелое предположение. В Корее в жару многие носят длинный рукав, чтобы не загореть, ведь белая кожа считается эталоном красоты. Но у Мун Джо другой случай. –Нет, – резко прервал он, не давая времени на размышления, говорил прямо в лоб. Спросили – ответил. – Просто у меня шрамы на руках. –Шрамы? – уже более обеспокоенно спросил Сок Юн, очевидно, задумавшись об их происхождении. –Да. Чон У вновь и вновь прокручивал этот диалог в голове и ругал себя за то, что не узнал больше. Он больше не видел Мун Джо без кофты, хотя и жил с ним уже довольно долгое время. Не было необходимости, несмотря на то, что дантист предпочитал спать лишь в штанах. Писатель всегда демонстративно отворачивался, не давая даже взглянуть на свое лицо. Но тайна оставалась тайной, откуда эти шрамы? Чон У слышал от Бок Сун, что ее детский дом сгорел, и что в пожаре был Мун Джо. Может, эти шрамы оттуда? Или у них другое происхождение – издевательства сверстников или родителей? Дантист всегда мстил за любое плохое слово в сторону Чон У, начальник – тому пример. Стоило ему сказать пару гадостей, как Мун Джо не постеснялся слегка прикончить его. Может, он вспомнил, как в детстве слышал такие же слова, и не захотел, чтобы Чон У переживал то же самое? История происхождения шрамов оставалась неизвестной. Как и любая другая деталь из жизни Мун Джо. Ни-че-го. И это бесило. Чон У жил в его квартире уже столько времени, но так ни разу ничего и не спросил. Наверное, это и понятно, ведь он ненавидел дантиста до мозга костей. После того, как тот забрал его из больницы, Юн даже не удосужился хоть раз ответить без упрека или холода в голосе, посмотреть в его глаза, он совсем не хотел прикасаться к... этому. Мун Джо, как оказалось, был человеком, склонным к тактильности. Он постоянно искал повод прикоснуться к Чон У: к его щеке, шее, волосам, или просто приобнять ночью. Но каждое такое проявление нежности встречало грубый отпор. Чон У отталкивал его со всей силы, пихал локтем, бил коленом во сне или по руке. Брюнет не настаивал. Он не хотел добиваться Чон У силой, надеясь, чтобы тот отдался ему добровольно. Однако в последнее время что-то стремительно менялось. Мун Джо стал приходить домой позже обычного, почти не спал по ночам и перестал давить на Чон У. Неужели его попытки хоть как-то сблизиться потерпели крах? Или он уже нашел себе новую "лапулю"? Эта мысль ранила особенно сильно, и писатель, хоть и не хотел признавать, ощущал укол ревности. После ужина, когда Мун Джо, закатав рукава, мыл посуду, внимание Чон У вновь привлекли шрамы. Появились новые, свежие рубцы, которые не были обработаны и ухожены. Трудно было представить, как этот дантист сидит в ванной, протирает руки спиртом и перебинтовывает их, словно девочка-восьмиклассница, насмотревшаяся фанфиков и видео с романтизацией суицида. Нет, Мун Джо никогда бы не стал так поступать. И эта самоотверженность бесила Чон У. Он сам не мог до конца понять почему, но, возможно, после всего пережитого ада в общежитии, в нем еще оставались крупицы эмпатии. Он ждал его на кровати после тяжелого рабочего дня. Мун Джо в который раз приходил измотанным и опустошенным. У него даже не хватало сил на привычные "флирты" (если их можно было так назвать) в адрес "лапули". Но это было неважно. Писатель спрятал нужные медикаменты под одеялом, зная, что если бы брюнет увидел их раньше, он бы немедленно предпринял "тактическое отступление", желательно на другую планету. Чон У делал вид, что уже спит, хотя на самом деле вслушивался в шаги. Мун Джо возвращался после душа, шлепал босыми ногами по холодному полу, не удосужившись вытереться до конца. "Как малый ребенок, за ним глаз да глаз", – ворчал про себя Чон У. Тот надел нечто среднее между спортивными штанами и пижамными, и лег на кровать. Свет погас, и это были последние мгновения, когда Чон У колебался. Но он все же решился. Резко повернувшись на другой бок, он пытался привыкнуть к темноте и разглядеть лицо дантиста. Брюнет, как всегда, лежал с открытыми глазами, словно и не собирался спать. Его сон всегда был поверхностным, неполноценным – он не мог уснуть, не чувствуя полной безопасности. Как бы Мун Джо ни любил свою "лапулю", он прекрасно понимал, что в ответ получает лишь неприкрытую ненависть. При желании Чон У мог бы сейчас спрятать под одеялом не бинты с перекисью водорода, а кухонный нож или скальпель из кабинета дантиста. Писатель задумался. Почему он никогда не хотел прикончить Мун Джо ночью? Мысли об этом роились в голове, принимая самые разные формы, с использованием всевозможных орудий – от собственных рук до бензопилы. Но это всегда оставалось лишь на уровне фантазий. Почему Чон У вообще оставался рядом? Почему не уходил? Внезапно парень схватил соседа за руку, сжимая ее изо всех сил, чтобы тот не смог сбежать. Краем уха он уловил, как дрогнуло дыхание Мун Джо. Едва заметная деталь, но она многое значила. Тот даже не пытался вырваться, словно заранее понимая тщетность сопротивления. Он просто позволил Чон У включить свет и осмотреть свежие раны на своих руках. Порезы были хаотично разбросаны, явно нанесенные не самим дантистом. — Откуда? — Голос Чон У прозвучал на удивление грубо, даже для него самого. Он не ожидал от себя такой резкости, мог бы быть и мягче. — Слишком буйный попался, а я не выспался, — спросили - ответил. Та же схема, как тогда, с Сок Юном. Буйный пациент? Жертва? Была драка? Писатель мог лишь догадываться, ведь больше спрашивать не хотелось. Он чувствовал, что узнает все позже, когда они станут ближе и откровеннее друг с другом. — Переживаешь? — добавил Мун Джо с легкой издевкой. — Заткнись, скотина. — Ты милый, когда злишься, лапуля. Простой обмен любезностями: «скотина», «лапуля». Это стало их повседневностью, и Чон У это бесило. Почему Мун Джо всегда был так снисходителен? Почему никогда не отвечал грубостью, не толкал, не ударял? Сам того не замечая, от злости Чон У сжал запястье со свежими шрамами. Рука брюнета вздрогнула, он нервно и громко вдохнул. И этого было достаточно, чтобы Чон У наконец осознал: перед ним человек. Он тоже чувствует эмоции, боль, тоже может уставать и не высыпаться. Наверное, ему неприятно слышать столько оскорблений в свой адрес? Здравый смысл внутри Чон У кричал, что дантист заслужил это, что он — чертов серийный убийца, которого нужно не только обложить всеми матами, но и казнить. Но Чон У изменился под влиянием Мун Джо, поэтому игнорировать здравый смысл стало его привычной рутиной. Что-то в его действиях изменилось. Они стали мягче, терпеливее. Чон У осторожно перевернул запястье Мун Джо тыльной стороной к себе, внимательно рассматривая. Драка все-таки была. Как такое возможно? Неужели Мун Джо не убедился, что соперник безоружен? Это казалось странным. Чон У отпустил руку Мун Джо, зная, что тот теперь никуда не денется. Потянулся за перекисью и смочил ватный диск. – Я дам тебе конфету после обработки, это совсем не больно. Потерпи немного. – Кто тут из нас дантист? – Мун Джо фыркнул, едва сдерживая искреннюю улыбку, и Чон У это разозлило. Как строить злую, до чертиков пугающую гримасу – так он первый, а как искренне улыбнуться – так сразу в отказ. Парень закатил глаза, зная, что еще не раз увидит эту улыбку. Перекись зашипела на свежих ранах, и Мун Джо прищурился, стараясь не показывать больше никаких эмоций. –Ты совсем перестал спать. –Все же переживаешь? –Ты невыносим, – На этот раз Чон У промолчал. Они оба увиливали от ответа, равноценный обмен. Действия писателя были на удивление нежными, без прежней грубости, что, безусловно, радовало Мун Джо. После перекиси последовала прохладная мазь, и глаза дантиста начали медленно слипаться. Затем Чон У наложил бинт заученными движениями. Армия учила и не такому. –Раз ты вернулся домой, значит, схватка была за тобой? – Чон У положил первую руку Мун Джо на кровать и перешел ко второй. –Иначе и быть не могло. В полной тишине Чон У закончил со второй рукой. Лишь их дыхание, тяжелое и уставшее, смешивалось в унисон. –Завтра поменяем повязку. Не смей увиливать, я тебя знаю. Мун Джо лишь кивнул. Чон У собрал медикаменты и отнес их на место в ванной комнате. Дантист остался в спальне один, рассматривая свои забинтованные руки. Все выглядело так аккуратно, так… красиво. Так спокойно. Внутри расплывалось какое-то теплое чувство, которого брюнет никогда раньше не испытывал. Чувство, когда ты кому-то нужен, когда о тебе заботятся. Фу, какая сопливая чушь. Но приятно. Чон У вернулся в кровать и выключил свет. В этот раз он не отвернулся, а лег лицом к Мун Джо. На улице давно стемнело, они оба молчали. Писатель долго не мог уснуть, размышляя о своем месте в этом доме. Минуты тянулись одна за другой, но сон не приходил. Рядом лежал Мун Джо – вроде бы спал, а вроде и нет. По крайней мере, глаза его были закрыты, лицо расслаблено. И только тогда писатель нашел ответ на свой вопрос. Он здесь, просто потому что ему больше некуда идти. Потому что Мун Джо – единственный, кто прошел с ним через весь этот ад, через всю эту чертову ебанину. Он единственный кто за все время пребывания в Сеуле действительно слушал Чон У, вникал в его книгу, рассказы. Единственный кто поддерживал его, хоть и по своему, по конченому, а самое главное - единственный, кто после всего остался с Чон У, принял его полностью, от и до, не бросил, как Джи Ын, как Джэ Хо, как кто либо другой. Внезапно, чужой нос утыкается в ладонь писателя, что лежит между их лицами. Через пару минут слышится тихое сопение. Первый раз за все время что они живут вместе, Мун Джо уснул раньше, чем Чон У. У Юна даже не возникло желания оттолкнуть или пнуть дантиста. Другой рукой он аккуратно, чтобы не разбудить, поправил прядку чёрных волос, что упала на лицо. Впервые они оба спали спокойно.