Литургия ненависти

      Варп не был пространством. Он был субстанцией. Плотной, дышащей, мыслящей. И в его самых глухих, заповедных глубинах, где даже вздохи богов затихали в липком мраке, двигалась Тень.       Она была живым воплощением ненависти. Ее форма была нестабильной: то очертания исполинского воина в потрескавшейся черной броне, то клубящееся облако тьмы, усеянное десятками пар глаз. Вот раскидываются два огромных крыла, шуршащих как тысяча страниц, а вот они рассыпаются на рой отдельных, острых как бритва перьев, которые кружат в безумном танце, чтобы вновь слиться в единое целое.       Это был Корвус Коракс.              Или то, что от него осталось. Сознание, растянутое на тысячелетия безумия, искало лишь единственную нить в этом бесконечном течении хаоса. Нить, пахнущую ладаном, пергаментом и сладковатым душком гордыни. Нить его брата.       Он плыл сквозь сквозь карманы реальности, созданные отчаяньем, сквозь сны умирающих планет. Он видел лики богов, предлагавших ему забытье в обмен на поклонение. Он слышал мольбы демонов, умолявших о союзе. Он отвергал всё. В нем горел лишь один огонь — огонь холодной мести. Он был идеей, а не существом. Идеей возмездия, обретшей плоть из тьмы и ненависти.       И, наконец, он учуял.       Это был едва уловимый отзвук, чистый, как кристалл, тончайшая вибрация в всеобщем грохоте варпа. Знакомая. Ненавистная.              Та самая.       Он — хищник, уловивший запах крови, Тень ринулась вперед. Варп подчинился воле, сжимаясь и образуя туннель, ведущий к источнику. Миры мелькали, как пятна света за иллюминатором корабля. И вот он показался. Храм, от которого исходило варповое сияние.       Тень Коракса замедлилась. Форма сгустилась, стала более… материальной. Проступили детали брони. Он шагнул, и камень под его ногами почернел и покрылся инеем. Сияние храма встретило его враждебным гулом, но не смогло остановить. Его ненависть была сильнее его веры.       Он вошел внутрь.       Тишина. Только едва слышный шепот — не голосов, а самой структуры этого места, непрерывно твердящей молитвы.       В центре главного зала сидел он.       Лоргар Аврелиан.       Демон-принц был без доспехов, облаченный в простую робу. Его тело казалось хрупким по сравнению с монолитной мощью его брата. Голова была склонена, глаза закрыты. Лицо, некогда прекрасное, теперь носило печать бесконечной, тысячелетней печали. Оно было изможденным, но спокойным. Он не медитировал, чтобы познать истину. Он медитировал, чтобы смириться.       Коракс замер в нескольких шагах, наблюдая. Его сущность бушевала, требуя немедленного насилия, рвать, кромсать, уничтожать. Но остаток чего-то прежнего удерживал его. Он хотел, чтобы Лоргар увидел, во что превратился его преследователь. Увидел плод семени, которое он посеял.       Тень росла, заполняя собой зал, поглощая свет. Лоргар вздохнул. Его губы, сухие и потрескавшиеся, шевельнулись беззвучными словами молитвы. Или, может быть, словами приветствия.       Он медленно открыл глаза.       И в этих глазах не было страха. Не было удивления. Было лишь… признание. И бесконечное благоговение. Он смотрел не на брата. Он смотрел на монстра.       — Корвус, — его голос был тихим, хриплым от долгого молчания, но он прозвучал как удар колокола в гробовой тишине. — Брат мой. Ты пришел.       Тень издала звук, который был похож на скрежет разрываемого металла, смешанный с шипением ядовитой змеи. Это должен был быть смех.              — Я пришел. Я, наконец-то, смог пробиться через твою защиту.       Лоргар не отводил взгляда. Его глаза блестели.       — Я чувствовал твой взор все эти долгие годы.       Тень рванулась вперед, сократив расстояние до нуля. Ледяное дыхание Коракса опалило лицо Лоргара.               — Отмщение тебе — было моей целью многие годы. Тебе, принёсшему Отца в жертву своим богам. Тебе, развязавшему эту войну. Твои слова — яд, Лоргар. И сегодня ты захлебнешься ими.              Коготь из тьмы и осколков кости возник в воздухе, дрожа у горла Лоргара. Но пророк не отпрянул. Он медленно, с нечеловеческим спокойствием, поднял руку. Не для защиты. Не для мольбы. Он протянул ее вперед, как бы желая прикоснуться к лицу своего брата.       — Нет, — прошептал Лоргар. Его голос дрогнул. — Сегодня мы оба увидим истину.       Его пальцы почти касались клубящейся тьмы, из которой состоял теперь Коракс. В его глазах не было ничего, кроме сострадания и готовности принять всё, что должно случиться. Казалось, сама реальность затаила дыхание.       — Истину? — голос Коракса не звучал — он впивался в сознание, как заноза. — Ты всю жизнь бежал от нее, прячась за богами и сладкими речами. Сегодня ты ее увидишь. Она проста. Она — это боль.       Лоргар не отдернул руку. В его глазах не было вызова. Была готовность.       — Боль — лишь один из ликов истины, — тихо произнес он. — Как и гнев. Как и любовь. Ты выбрал свой.       Тень дрогнула. Что-то первобытное, животное, запертое в глубинах того, что когда-то было душой Корвуса Коракса, рванулось навстречу этому смирению. Не чтобы принять его, но чтобы осквернить, разорвать, доказать его никчемность.       Коготь рванулся вперед. Но он не вонзился в горло. Острые как бритва кончики тени, холодные и плотные, лишь коснулись кожи Лоргара у скулы. И провели вниз.       Тихий, почти невесомый звук рассекаемой плоти. По коже поползла тонкая алая нить. Не глубокая. Унизительная. Как клеймо.       Лоргар вздрогнул. Не от боли — от прикосновения. От того леденящего холода, что шел от сущности его брата. Холода абсолютной, всепоглощающей пустоты. Его глаза расширились, и в них впервые мелькнуло нечто иное. Изумление. Предвкушение.       — Видишь? — прошипел Коракс, и его форма сгустилась, стала еще реальнее, еще чудовищнее.       Второй «коготь», возник из тьмы и впился в ткань его робы у плеча, которая с треском разошлась, обнажив смуглую кожу, исписанную рунами преданности Хаосу. Но теперь на эту карту веры легла новая метка — длинная, рваная царапина, из которой медленно сочилась кровь.       Лоргар издал короткий, прерывистый вздох. Его тело напряглось, но он не сопротивлялся. Его взгляд был прикован к глазам Коракса — к тем двум алым углям, что пылали в клубящемся мраке. В них он читал теперь не только ненависть. Он читал голод. Ненасытный, вековой голод, который нельзя утолить простым убийством.       — Да… — прошептал Лоргар, и его голос сорвался. — Я вижу. Ты… жаждешь не простого конца.       Коракс ответил рычанием, которое сотрясло стены храма. Тень набросилась на него.       Это не была атака. Это было… исследование. Жестокое, медлительное, невыразимо чуткое.       Щупальца из тьмы, холодные и шершавые, как наждак, обвили его руки, прижали их к каменному диску. Другие острые выступы, похожие на перья воронова крыла, разрезали ткань на его груди, обнажая торс. Каждое прикосновение оставляло на коже тонкий, кровоточащий узор ненависти, противопоставленную плавным линиям выжженных рун.       Лоргар закинул голову. Его дыхание стало частым, прерывистым. Это не была агония. Капитуляция. Его собственная вера начала таять под ледяным прикосновением абсолютной ненависти брата. Он всегда верил в богов, в высшую силу.       — Ты хотел богов? — голос Коракса звучал прямо у его уха, обжигая ледяным шепотом. — Я покажу тебя их суть. Боль. Голод. Падение.       Один из острых как стилет «перьев» ткнулся в центр груди Лоргара, прямо в сложную, сияющую руну. Не с силой, чтобы убить. С давящим, неумолимым усилием, чтобы проникнуть в суть.       Раздался хрустящий звук. Лоргар коротко и пронзительно вскрикнул. Не от боли, хотя она была адской. От ощущения вторжения. От чувства, как холодная, чуждая пустота входит в самую сердцевину его демонического начала Из груди черная и густая слизь черное.       И в этот миг Лоргар Аврелиан увидел.       Не глазами. Не разумом. Всей своей искалеченной, оскверненной сущностью.       Он увидел великолепный, бесконечно сложный и бесконечно уродливый узор Вселенной. Увидел, как боги, которым он поклонялся, были всего лишь голодными, бездушными машинами, пожирающими боль таких же, как он, глупцов. Увидел тщетность всего. Вечную, бессмысленную борьбу. И он увидел себя — ничтожную, трепещущую букашку, размазанную по пути вечности.       И это видение было невыразимо, трансцендентно прекрасно.       Его крик превратился в стон. Стон — в хриплый, надрывный смех, смешанный с рыданиями. Слезы хлынули из его глаз, смешиваясь с кровью на щеках.       Его вера не рухнула. Она преобразилась в нечто более страшное, более настоящее.       — Да… — его голос был хриплым, сорванным, но в нем звенела странная экстатическая нота. — Я вижу…       Его тело обмякло, полностью отдавшись объятиям тьмы. Он не пытался больше понять или примириться. Он принимал. Каждую царапину, каждый укол, каждый миг леденящего холода и жгучей боли. Как единственную истинную литургию.       Корвус Коракс, наблюдая, как свет в глазах его брата гаснет, заменяясь восторженным, безумным принятием пустоты, почувствовал не триумф. Он почувствовал… насыщение. Молчаливый, всепоглощающий ужас от того, что его месть оказалась не уничтожением, а странным, извращенным актом единения.       Он наклонился к своему брату, который теперь тихо смеялся, истекая кровью и своей демонической сущностью, и поцеловал.