Baked and Begging *winky face*

      В воздухе витал знакомый аромат — тёплый сахар, ваниль и лёгкая нотка корицы. Лука моргнул, когда мягкий золотистый свет залил комнату. Спокойно. Подозрительно спокойно даже. Почти слишком идеально.       — О, ты здесь, — сказал голос, гладкий, словно тёплый мёд.       Лука обернулся — и едва не подавился при виде этой картины.       Иван стоял на кухне, что-то помешивая в миске и тихо напевая себе под нос. Без рубашки. Без брюк. Даже без белья. Лишь кружевной фартук, небрежно завязанный сзади, тонкая ткань колыхалась при каждом движении и выполняла преступно плохую работу, пытаясь прикрыть хоть что-то важное.       — Я испёк твоё любимое, — сладко сказал Иван мягким и бархатным голосом. — Хочешь попробовать?       Лука тут же залился краской.       — П-Почему ты… почему ты голый?!       Иван наклонил голову, чёрные пряди соскользнули через плечо. Мягкое свечение кухонных ламп делало его слишком уж неземным для человека, у которого задница едва прикрыта. Хотя надо признать — задница отменная, но не в этом суть.       — Хм? Ну и что? Так двигаться легче, — ответил он с улыбкой, одновременно невинной и дьявольской.       Лука сглотнул, предательский взгляд скользнул вниз. Мягкая, но упругая грудь Ивана, тонкая талия и этот нелепый, вызывающий зад — слишком многое для восприятия разом. Ягодицы, едва прикрытые фартуком, казались упругими настолько, что от них могли бы монетки отскакивать. А бантик, завязанный прямо у основания спины, был одновременно милым и греховным.       Когда Иван обернулся проверить духовку, Лука чуть не умер на месте.       Эта задница.       Упругая, круглая, полная — нечестивое зрелище.       Фартук из последних сил пытался справиться, но битва явно была проиграна. Подол колыхался при каждом движении, открывая слишком много кожи и слишком мало стыда.       — Чёрт возьми, — пробормотал Лука, чувствуя, как нарастает паника. Эти бёдра… этот зад… он будто сам просит, чтобы…! Лука резко мотнул головой. — Нет. Нет. Я не думаю об этом. Всё в порядке. Я нормальный. Всё нормально.       Но ничего нормально не было. Особенно когда Иван босыми ступнями легко прошёл по кафелю и наклонился слишком близко. Слишком.       Лука шумно сглотнул, когда грудь Ивана мягко прижалась к нему — тёплая, нежная, и слишком тяжёлая для того, чтобы принадлежать столь безумно красивому человеку. Дыхание сбилось, когда он ощутил лёгкую дрожь его тела у себя на груди.       Сквозь край фартука выглядывали ареолы Ивана — розовые, пухлые, греховные.       — Ты в порядке? — спросил Иван, голос стал ниже, такой тягучий и невольно дразнящий. Его лицо — одновременно красивое и мужественное — сияло в мягком свете кухни.       Лука не ответил. Он был слишком занят, пытаясь не взорваться на месте.       А потом Иван чуть приподнял руки, грудь взметнулась вместе с движением, и Лука получил полный обзор — плоского, но рельефного живота, изогнутой талии и нижнего края этих слишком-уж-идеальных грудных мышц.       — Можешь достать для меня кое-что с верхней полки? — спросил Иван сладко и невинно с широко раскрытыми глазами, будто не превратил Луку только что в полный развал.       Лука мог никогда не оправиться.       И всё же он потянулся за вещью на верхней полке — и получил зрелище, возникшее перед его лицом: огромная, круглая грудь Ивана мягко качнулась прямо под его подбородком. Глубокая впадина между упругими холмами была бесстыдно открыта, кремовая кожа сияла в тёплом свете кухни. Лука даже заметил лёгкий блеск пота, что только усугубляло всё.       Иван выше его. Выше.       Так какого чёрта тянется он?       Он выше меня! — вопит разум Луки. Какого хуя это я тянусь?!       Дыхание перехватило. Бледная рука застыла в воздухе. Взгляд дёрнулся в сторону, будто обжёгшись, лицо пылает предательским, глубоким румянцем.       — Блять… Где мои чёртовы таблетки… — едва слышно пробормотал он, списывая внезапную одышку то на здоровье, то на Ивана, то на это раздражающее и до греха эротичное—       Увидев явное волнение Луки, Иван невинно моргнул. Склоняя голову, он сам слегка покраснел, и мягкая, обеспокоенная улыбка тронула его губы.       — Ты… э-э… в порядке?       — Ты очень красный, — добавил Иван, прикусывая губу. — Ты злишься на меня?       Он надул губы. Надул. Будто это вообще не преступление.       Грудь Ивана поднималась и опускалась в такт дыханию, соски едва прикрыты, пока пальцы Луки всё сильнее вжимались в полку.       — Т-ты…        Лука поднял дрожащий палец на него, весь заметно трясясь. А затем, словно побеждённый собственными гормонами, опустил руку и, пылая лицом, выскочил прочь, бормоча ругательства сквозь зубы и направляясь за своими таблетками.       Иван моргнул ему вслед, по-прежнему ничего не понимая.       — Я? А что я сделал?       Позже…       Мука и тесто покрыли каждую поверхность. Иван, улыбаясь, склонился над столешницей, полностью сосредоточенный на тесте, которое замешивал. Его круглая задница торчала без всякого стыда, а фартук приподнялся ровно настолько, чтобы Лука получил опасный намёк на вид. Лука изо всех сил пытался это игнорировать, но сложно было сосредоточиться на измерении ингредиентов, когда Иван выглядел как ходячая фантазия из эротического сна.       Лука стоял у раковины, старательно пытаясь думать только о мытье миски, а не о том, что у Ивана за спиной.       Он даже не помнил, как они сюда дошли. Он ведь искал свои таблетки, свой здравый смысл — а теперь по локоть увяз в печеньках.       Грох!       — Ах—! — вскрикнул Иван, когда миска выскользнула из его рук и рухнула на пол, взметнув облако муки.       — Иван!       Прежде чем Лука успел среагировать, Иван отшатнулся назад прямо на него, и они оба врезались в столешницу с глухим, перехваченным ударом.       Руки Луки инстинктивно сомкнулись вокруг талии Ивана, прижимая его на месте. Иван издал мягкое удивлённое «уф», наклоняясь к нему с тёплым, сбивчивым дыханием.       Их тела прижались друг к другу. Грудь Ивана поднималась и опускалась в такт с его дыханием, мука прилипла к коже и фартуку. Тонкая ткань теперь стала почти прозрачной — и Лука отчётливо видел очертания его розовых, торчащих сосков под ней.       Руки Луки дёрнулись назад, словно обожжённые, лицо вспыхнуло так, что казалось вот-вот и загорится.       Иван оглянулся через плечо, озадаченный.       — Лука…?       — Будь осторожнее, идиот! — рявкнул Лука, упрямо избегая его взгляда.       Иван слегка вздрогнул, отступив с озадаченным нахмуренным видом.              — Ладно…       Но на этом всё не закончилось…              Следом он опрокинул банку с сахаром.       — Чёрт! Прости! Я уберу—       — Ты уже достаточно сделал, — проворчал Лука, присев, чтобы собрать беспорядок раньше, чем Иван всё усугубит.       Но Иван тоже опустился рядом, чтобы помочь, и их руки соприкоснулись. Лука застыл. Иван моргнул невинно, губы тронула лёгкая улыбка.       — Ты всегда такой ворчливый, Лука… но ещё и добрый, — мягко сказал Иван. — Тебе ведь не обязательно было мне помогать.       Лука не смог ответить. Он был слишком занят внутренними криками. А когда поднял глаза — прямо в мягкий, тягучий взгляд Ивана — всё было кончено.       Иван протянул масляное печенье с той самой искренней улыбкой — такой, от которой у Луки переворачивался желудок, напоминая о том дне, когда он впервые испёк ему печенье под деревом.       — Вот. Разве ты не говорил, что любишь простой вкус масляных печенек? Я помню, ты говорил это в кафе на прошлой неделе, — сказал он легко и искренне, будто только что не показал, насколько он внимателен и заботлив к тем, кто ему дорог.       Но Лука едва слышал слова. Печенье было невинным. А вот пальцы Ивана — нет. Длинные и чистые, с лёгкой пылью муки, всё ещё цеплявшейся за костяшки, они словно светились на фоне золотистого печенья. Лука уставился, загипнотизированный, находя эти пальцы куда более соблазнительными, чем саму сладость. Настолько, что хотел увидеть их сжимающими совсем другое.       — Ты… — начал он голосом тише шёпота.       Его взгляд скользнул к розовым лепестковым губам Ивана. Почему губы? Почему он смотрит на губы? — снова и снова повторял он про себя.       — Ты… — попытался снова, но язык запутался, и он заикаясь выглядел словно влюблённый школьник, щёки вспыхнули, а его и без того неземной облик теперь казался ещё ярче, как айсберг, тающий в лужу воды. Иван же просто наклонил голову, терпеливо улыбаясь, всё так же протягивая руку — невинную и соблазнительную.       Печенье всё ещё оставалось протянутым. Пальцы Ивана едва заметно дёрнулись, поймав свет, и снова притянули взгляд Луки.       Молчание тянулось — густое, напряжённое.       — Ты возьмёшь его? — мягко спросил Иван, и в голосе прозвучала лёгкая неуверенность, словно тёплое одеяло.       Лука не двинулся. Он просто смотрел.       Тогда Иван самым бережным движением поднёс печенье к его губам. Лука даже не успел подумать — тело действовало быстрее разума. Губы приоткрылись. Он откусил.       И Иван захихикал.       Низкий, бархатный смешок вырвался у него, когда его пальцы скользнули по губам Луки. Гладкие кончики коснулись кожи так интимно, что в этом не осталось ничего невинного.       — Ты такой милый, когда смущаешься, — сказал Иван сквозь смех, даже не подозревая, что сам и был причиной этого смущения.       Лука, пылающий и дрожащий, вырвал печенье из его руки с тихим рычанием и быстро дожевал остаток.       Иван лишь рассмеялся громче.       А потом — о, боги — он облизал пальцы.       На большом пальце осталась капля глазури, и Иван, в своём безмятежном неведении, поднёс его к губам. Его язык мелькнул, розовый и медленный, обвёл пальцы, слизывая сладость. Язык Ивана медленно скользил по пальцам, и всё это время он не отрывал взгляда от Луки. Полностью неосознанно, он терзал его медленными, невинными движениями. Зрелище его языка, обвивающего пальцы, было почти гипнотическим. Иван тихо мурлыкнул, довольный, абсолютно       невинный.       Лицо Луки вспыхнуло алым, глаза расширились в шоке, пока Иван неведомо мучил его этим невинно-эротическим зрелищем. Сердце неслось вскачь, тело будто горело, он был на грани взрыва от одной лишь этой пытки.       Мысли разлетелись. Сердце грохотало так громко, что походило на боевой барабан.       Иван, всё ещё улыбаясь, мягко облизнул подушечку указательного пальца, взглянув на Луку прямо в процессе.       — Ты в порядке? — спросил он нежно, словно не устраивал только что самый эротичный спектакль в жизни Луки.       Лука, на грани короткого замыкания, пытался дышать. Он был опасно близок к взрыву. Его руки сжались в кулаки. Светло-золотые глаза распахнулись.       Это сон. Это точно сон, — вопил его мозг. — Я же не могу быть настолько безнадёжным… или могу?!       Он сделал шаг назад.       Иван сделал шаг вперёд.       В руках у него было новое печенье, и с выражением щенка, ждущего похвалы, Лука постыдно сдался.       И вскоре они сидели рядом за столешницей, ели печенье, смеялись сквозь крошки. Щёки Ивана были в муке, а на губе осталась капля глазури, которую он лениво слизнул, даже не заметив, какой эффект это произвело.       Лука же постепенно таял на заднем плане, лицо побледнело до цвета стен, и он простонал.       Он отодвинул наполовину съеденное печенье, тихо вздохнув.       — Больше не могу, — пробормотал он, положив руку на плоский живот. — Я сыт.       Иван моргнул, на щеке у него всё ещё оставался кусочек теста.       — Что? Но ты съел всего три! — он надул губы, глаза расширились, голос прозвучал почти предательски. — Они же маленькие!       — Я сказал, я сыт, — повторил Лука чуть твёрже, откинувшись на табурет и заливаясь краской. — У меня маленький желудок. Всегда был.       Иван посмотрел на него, всё ещё держа печенье в руке. Медленно поднёс его обратно к губам, утрированно, почти по-мультяшному надувшись.       — Ладно… — пробормотал он. — Значит, мне больше достанется…       И с одним драматичным хрум печенье исчезло между его губами.       Лука резко отвернулся, уши залились розовым.       Иван снова облизал пальцы.       Плохо. Опасно. Незаконно.       Соберись, — отругал себя Лука.       После паузы и жевания Иван снова оживился, глаза засверкали от невинного восторга.       — Хочешь допечь остальное?       Лука обречённо кивнул.       — Почему бы и нет. Ты ведь до этого устроил бардак с мукой.       Улыбка Ивана расцвела, возвращая ему щенячью радость.       — Отлично! Но в этот раз мешаешь ты, а я просто… постою тут и буду красивым.       — Ты и так этим занимался, — пробормотал Лука себе под нос, почти неслышно.       — А?       — Ничего!       Иван захлопал в ладоши и развернулся — и фартук взметнулся ровно настолько, чтобы Лука поперхнулся ровно ничем. Его глаза метнулись вверх, будто он только что не увидел половину задницы Ивана снова.       Они вернулись к столешнице. Лука взял миску, а Иван устроился рядом, заглядывая ему через плечо с откровенным интересом. Его подбородок почти опустился на макушку Луки, пока он наблюдал за каждым движением ложки, словно любопытный ребёнок.       — У тебя хорошо получается, — мягко сказал Иван, слова прозвучали слишком близко к уху Луки. — У тебя руки такие уверенные.       — Ну, я хотя бы не машу руками и не роняю всё подряд, — проворчал Лука.       Иван хихикнул.       — Я просто страстный!       — Ты просто опасный, — на разных уровнях.              Иван наклонился ещё ближе.       — Для чего? Для твоей кухни или для твоего сердца?       Лука выронил ложку.       — Не флиртуй со мной, когда ты практически голый и в масле.       Иван моргнул.       — …О, — протянул он, а затем медленно улыбнулся. — Значит, ты заметил?       Лука был на грани крика.       — Хе-хе, я пошутил~ — Иван ухмыльнулся и тут же получил лёгкий шлепок по голове от Луки. Лёгкий, потому что… ну, Лука никогда не славился своей силой, а Иван — будучи сложённым, как танк, — едва ли что-то почувствовал. Скорее это было похоже на раздражённый взмах котёнка, чем на настоящее наказание.       Они продолжили выпечку. Кухня наполнилась смехом и лёгкими подколками — в основном от Ивана, который, похоже, не мог устоять перед соблазном сеять хаос рядом с миской теста.       Но со временем он всё-таки умерил пыл: закатал рукава и с неожиданной сосредоточенностью взялся за венчик.       И тут его старая неуклюжесть — та, которую Лука уже успел забыть — вернулась во всей красе.       Стоило Ивану потянуться за кремом, как его крупная ладонь задела контейнер. Тот опрокинулся, и густая сладкая масса вылилась прямо ему на грудь. Иван уставился вниз, моргнув в замешательстве, словно щенок, попавшийся на шалости.       Белый, густой крем медленно стекал по его широкой груди, просачиваясь под фартук и оставляя липкие дорожки. Всё это выглядело почти… вызывающе, слишком чувственно, как оно цеплялось за кожу и впитывалось в тонкую ткань.       У Луки едва глаза из орбит не выскочили. Сердце забилось так, что оглушало, в голове замелькали откровенно неприличные образы. А растерянное, щенячье выражение лица Ивана только подливало масла в огонь, толкая его всё ближе к краю.       — Поможешь мне? — тихо спросил Иван, не отрывая взгляда от своей груди. Голос был мягким, чуть неуверенным. — Я никак не смогу всё убрать, — его глаза медленно поднялись к Луке, наполнившись жалобным блеском. — Лука…       На этом Лука сломался.       К чёрту.       Он рванулся вперёд, даже не думая — и его язык скользнул по ключице Ивана, собирая липкий след крема одним долгим, жадным движением.       Иван ахнул, глаза распахнулись, тело напряглось от внезапного прикосновения. Но уже в следующее мгновение он расслабился, и по его щекам разлился жаркий румянец, пока Лука продолжал — слизывая, смакуя, пожирая.       Дыхание Ивана сбивалось, срывалось на тихие дрожащие вздохи, когда Лука провёл ещё одну медленную полосу по его груди, высасывая каждый сладкий остаток. Фартук лип к телу сильнее от испарины, а руки Ивана метались назад, чтобы ухватиться за край столешницы и хоть как-то удержать равновесие.       Лука скользнул выше, к шее, оставляя влажные, жадные поцелуи вдоль изгиба горла. Иван откинул голову набок, срываясь на тихий, беспомощный стон, полностью сдаваясь на милость его губ. С каждым новым поцелуем — всё медленнее, горячее — он чувствовал, будто тает.       — Л-Лука… — выдохнул Иван, дрожа. Колени подгибались, пальцы до боли врезались в край столешницы, дыхание сбивалось в короткие, поверхностные глотки. Каждый новый лижущий штрих казался ему невыносимо сладким.       И тогда Лука чуть отстранился — лишь на миг — чтобы взглянуть ему прямо в глаза.       Иван поймал его взгляд. Сердце гулко ударилось о рёбра. В глазах Луки плескалось что-то дикое и одновременно нежное. Горящее. И от этого Ивана захлестнула волна — он чувствовал себя одновременно маленьким, желанным (впервые в жизни действительно желанным) и пьяняще потерянным.       — Э-Эм… там ещё… немного осталось… внизу… — пробормотал он, задыхаясь. Он кивнул на фартук, где крем успел просочиться ниже и теперь пятнал ткань на животе.       Щёки Ивана вспыхнули ещё ярче.       Глаза Луки медленно следят за рукой Ивана, а затем поднимаются снова — встречаются с его раскрасневшимся, по-детски невинным лицом. Лука облизывает губы — жадно, намеренно, медленно.       Иван сглатывает.       Фартук соскальзывает, и взгляд Луки тут же приковывается к оголённым соскам Ивана, затвердевшим от прохладного воздуха кухни. Не раздумывая ни секунды, он наклоняется ближе — его горячее дыхание обжигает чувствительные бугорки — и тут же заключает один между губами.       Он втягивает его в рот, нежно посасывая, язык скользит по нему дразнящими, точными движениями. На розовых сосках Ивана осталось немного крема — липкого, сладкого — и Лука слизывает его жадно и ненасытно. Его губы сжимаются плотнее, он посасывает сильнее, впитывая вкус сахара и кожи.       Затем он смещается, принимаясь за второй сосок, и осыпает его тем же жадным вниманием: облизывает, посасывает, будто младенец, отчаянно требующий ещё.       Из груди Ивана срывается низкий, хриплый стон, тело дрожит под этим натиском. Ощущение горячего рта Луки, влажного языка на такой чувствительной коже пробивает его разрядами удовольствия. Иван выгибается, прижимая широкую грудь к лицу Луки, словно сам ищет большего.       Руки Луки медленно скользят вверх по бокам Ивана, ощущая жар и упругость кожи, притягивая его ближе. Он разжимает губы шире, впуская в рот ещё больше его груди, опьянённый теплом, вкусом, самой реакцией тела Ивана.       Иван смотрит вниз сквозь полуопущенные веки, его щёки пылают алым, губы приоткрыты и дрожат. Дыхание срывается, он прикусывает нижнюю губу, пытаясь удержать новые стоны.       — Л-Лука… — выдыхает он жалобно, голос дрожит, тело дёргается, когда рот Луки сползает ниже к животу. Его дыхание жгучим жаром накрывает кожу прямо над пупком, и каждый выдох пробегает по позвоночнику Иванa дрожью.       Иван запрокидывает голову, волосы растрепываются, и он едва сдерживает стон.       — П-Подожди… М-м-м-ф…       Лука замирает, его рот нависает над животом Ивана, дыхание горячо и неотступно. Глаза поднимаются — встречают лицо Ивана. Тёмный, хищный взгляд, голодный и неудовлетворённый. Лука смотрит прямо в него, сверкает жаждой, будто ждёт приказа или запрета.       Иван густо краснеет, забирается на кухонный стол, неловко снимает фартук и откладывает его в сторону. Рука сама тянется прикрыть пах — смущённый, стеснительный жест. Бёдра лишь слегка раздвинуты, он бросает взгляд вниз на Луку… и тут же отводит глаза, лицо полыхает, как костёр.       Он сидит совершенно обнажённый, кожа тёплая, розовая, и тщетно пытается сохранить остатки скромности.       Глаза Луки скользят вниз — к запретному виду меж его бёдер. Губы чуть раздвигаются, дыхание сбивается. Взгляд пылает голодом, застыв на том, что Иван так старательно прикрывает. Лука выглядит так, будто готов наброситься и сожрать его.       Золотистые глаза сразу падают на мягкую, идеально округлую задницу Ивана, устроившуюся на краю стола — такую манящую и податливую. Пальцы Луки дёргаются, он едва удерживается, чтобы не схватить, не сжать эту нежную плоть.       Но сдерживаться долго он не собирается.       Резким рывком Лука вцепляется в его ягодицы обеими руками, грубо раздвигая ноги в стороны, низко зарычав.       — М-м-ф!! — Иван задыхается прямо в его губы, когда их рты сталкиваются в жадном, полном голода поцелуе. Сила напора выбивает из него протяжный стон. Одна рука слетает с паха и вцепляется в плечо Луки, чтобы удержать равновесие. Поцелуй Луки неумолим — хищный, властный. Его язык прорывается в рот Ивана, жадный, требовательный, не оставляющий места для сомнений.       — Ты… соблазнительный… идиот, — рычит Лука сквозь поцелуй, голос хриплый и отчаянный.       Иван всхлипывает, его пальцы сильнее вцепляются в плечо Луки. Румянец на щеках сползает вниз по шее.       — Я-я же никого не пытаюсь соблазнить… ах! Это ты просто… просто возбудился, иик!       — Кто тут возбудился?! — Лука отрывается лишь на миг, голос сбивчивый, несмотря на резкость тона. Его глаза скользят по телу Ивана, потемневшие от похоти. — Это твой…! Просто сидит тут, весь на виду, и… чёрт…       Он обрывается, подавленный самим зрелищем перед собой.       Вместо ответа Лука наклоняется и зарывается лицом в грудь Ивана. Его зубы впиваются в сосок — достаточно сильно, чтобы тот вскрикнул.       Иван стонет, выгибая спину с кухонной стойки, соски горят под горячим ртом Луки. Каждый укус и жадный всос пробивает его искрами, собирая жар внизу живота.       — Ты за это заплатишь, дурак, — бормочет Лука прямо в его грудь.       И на этих словах он расстёгивает молнию.       Тело Луки — тонкое, изящное, почти хрупкое на вид, словно выточено из фарфора. Но в тот момент, когда он высвобождается, контраст ошеломляет. Его член — длинный, тяжёлый, налитый, — резко взмывает вверх, тёмный и напряжённый, головка почти касается пупка. Непристойное противоречие ангельскому лицу и узкой талии.       Иван замирает.       Дыхание сбивается. Глаза расширяются. Ноги дрожат и сильнее прижимаются к бёдрам Луки — будто пытаясь одновременно и защититься, и притянуть ближе.       — Я-я…! — заикается он, язык спотыкается о слова, рука вцепляется в ткань безупречно выглаженной рубашки Луки.       Мозг отчаянно пытается выдать ответ, но всё, что вырывается — это дрожащий вдох и беспомощный, полный нужды звук где-то в горле.