О пользе планет

Гуратин был в самой середине своего цикла покоя, пока я наслаждался новым неплохим шоу, которое попало в медиаленту на Сохранение на одном из кораблей, пришедших из отдаленного внесистемного государства. Сюжет был свежим и проработанным, актеры приятными, да и напряженных моментов было хоть отбавляй. Я внимательно следил за сюжетом, пытаясь вычислить предателя и, кажется, пришел к верному выводу по смутным подсказкам, разбросанных тут и там сценаристами. Я давно настолько не увлекался новым сериалом.   У Гуратина во сне была привычка скручиваться на боку в плотный ком, подминая под себя ноги и прижимая к груди руки. Мой поиск показал, что именно эта поза характерна для человеческих личинок в утробе, и это нормально. (Я почти уверен, что личинка – не то слово, но мне лень себя проверять. В любом случае, вы меня поняли.) Хотя у меня еще были сомнения относительно его шейных позвонков, поэтому я продолжал более внимательно мониторить его утренние подъемы.   В последнее время он приобрел привычку прижиматься ко мне во сне, и в итоге большую часть ночи проводил, уткнувшись лбом, коленками и предплечьями в мой бок. Я не вижу в этом большой проблемы (окей, проблемы вообще), и первое время я вручную повышал температуру своего тела, чтобы моему аугментированному человеку было комфортнее. Но совсем недавно до меня дошло, что мои системы настолько адаптировалась к регулярному присутствию человека рядом, что при возникновении Гуратина в пределах видимости температура моих кожных покровов повышалась автоматически. Когда я впервые это обнаружил, то был настолько потрясен, что моя производительность разом рухнула на полтора процента.   Нет, я и сам собирался написать небольшой патч, чтобы не делать это каждый раз вручную, но внезапное понимание того, что мои внутренние системы оказались сознательнее меня ошарашило и заставило понервничать. Мне пришлось тщательно перебрать свои логи, чтобы понять, в какой момент это произошло и что спровоцировало подобное изменение. Это не дало мне никакого ясного ответа, кроме ощущения, что здесь не обошлось без моего глючного модуля оценки рисков. Поэтому после пятнадцати минут раздраженного тыкания в чертов модуль я сдался и вернулся к своему обычному безделью.   Сейчас я, как обычно, лежал на кровати в спальне Гуратина, обнимая его, пока он привычно уткнулся мне куда-то в район подмышки. Именно в этот момент по сети мне пришло сообщение от Ратти. Я поставил «Информационные клинки Рахгава» на паузу и проверил наш канал связи.   Хей, привет, где ты? Даже сквозь общую сеть я чувствовал его взбудораженность, наверняка вызванную алкогольным опьянением. Я шел с вечеринки и решил зайти проведать тебя, но ты не отвечаешь, ты не дома?   Я быстро проверил мой канал с дрона, несущего свой пост у моих апартаментов. Конечно, Ратти торчал у моей двери и, как свойственно всему человеческому виду в целом и особенно самому Ратти, крайне эмоционально приплясывал на месте от возбуждения. От количества микродвижений у меня могло бы зарябить в глазах, не будь я конструктом.    С момента нашего первого нормального разговора с Гуратином, которое вылилось в решение попробовать построить отношения, чтобы это не подразумевало, прошло уже 68 стандартных циклов, и я находил их вполне… приятными. Говоря откровенно, это было не просто приятно, но и постепенно открывало для меня много нового, о чем я до этого имел крайне мало представления, и я действительно был увлечен.   ГИК уже несколько месяцев выполнял свои нормальные первичные функции в экспедиции, предназначенной для обучения студентов (хотя я лично полагал, что это определенно не были его ни первичные, ни нормальные функции, но все же), поэтому я торчал в Сохранении. Из хорошего я мог отметить, что охрана станции в целом и Индах в частности после расследования убийства и нападения на Мензах пересмотрели свое отношение ко мне и, по мнению большинства моих людей, это можно было охарактеризовать как «колоссальный сдвиг в лучшую сторону». Так что совсем уж скучно мне не было и, кажется, в будущем обещало еще больше работы.   За это время я трижды выполнил короткие контракты для охраны станции и один раз – для Совета. Благодаря старым связям Мензах я знал, что Совет рассматривает новые положения об обеспечении безопасности в связи с деятельностью корпораций, в которых я должен быть задействован едва ли не как главный консультант. А также ко мне обратился университет за консультацией по безопасности и с последующими переговорами о дальнейшем сотрудничестве. Все это сбивало с толку и одновременно дарило приятное покалывающее ощущение в моих биологических тканях. Как и заставляло расти мой запас карточек с твердой валютой – Пин-Ли следила за этим так, будто это было ее личной вендеттой против всего корпоративного мира.   Однако наиболее благодарным клиентом оказался Межсистемный Университет Михира и Новой Волны, хотя я подозревал, что способ оплаты им подсказал ГИК. В любом случае, если я правильно оценил цифры, и судя по присвистнувшей Пин-Ли и замахавшему руками Ратти, сумма оказалась на редкость щедрой.   Я не дома. Но думаю, он уже это и так понял. Тебе пора спать.   Но я не хочу спать! Поэтому я подумал, что ты захочешь со мной прогуляться. Конечно, если ты не занят какими-то важными делами. Ты уже второй раз не оказываешься в апартаментах ночью.   Стоп, второй? Ратти уже заглядывал ко мне как-то, когда я оставался у Гуратина, а я это пропустил.   Ты такой загадочный в последнее время.   Черт.   Не то, чтобы мы скрывали свои отношения, но над нами определенно висело нечто, что подталкивало нас обоих не афишировать их, даже если это касалось наших друзей. Ни один из нас не поднимал эту тему, казалось, это было непроизнесенным вслух, но комфортным для нас обоих решением. Но какие-то детали, очевидно, насторожили как минимум Ратти. И что вообще значит это слово «загадочный»?   Я быстро просканировал состояние Гуратина. С одной стороны, мне хотелось дать ему выспаться, и мне определенно не нравились его синяки под глазами после плохих ночей. Я быстро выяснил, что некоторые ночи для Гуратина оборачиваются кошмарами, после которых его жизненные показатели сравнимо хуже. С другой стороны, меня уже не в первый раз ищет Ратти, а мои шансы выскользнуть, пока он в глубокой фазе сна, не потревожив аугментированного человека, были крайне высоки.   Я начал аккуратно отодвигаться к краю кровати, продолжая сканировать его показатели. Когда я понял, что Гуратин не собирается просыпаться, то быстро слез, прихватил толстовку и покинул спальню, оставив в ней один из моих дронов. Уже из гостиной я послал Ратти метку с сообщением, где меня ждать.   Я двинулся в сторону места встречи, планируя прибыть туда раньше моего друга.   Первое время я оставался у Гуратина нечасто, но последнюю пару недель я проводил все ночи у него. Возможно, катализатором этого послужила поездка на планету. Университет «Первая высадка» проводил неделю открытых дверей и все мои люди, как ученые, собрались посетить ее, чтобы рассказать о своей работе и поделиться рассказами о собственных исследованиях на других планетах. Судя по удивленным лицам, никто всерьез не ожидал, что я соглашусь поехать с ними, но восприняли это как хороший знак.   Если честно, я сам не знал, почему согласился, как обычно сначала дав импульсивный ответ и только потом вспомнив, что я ненавижу планеты. У меня было подозрение, почему я так легко дал свое согласие, но признаваться в этом я не собирался даже самому себе, тем более оно было связано с сидящим у стены Гуратином, который не разделял общего восторга, но пялился так, что я чувствовал, как покалывает кожу под этим взглядом. Кажется, остальные восприняли это как хороший признак моей социализации в обществе. (Разумеется, это было не так. Большую часть времени я планировал делать то же, что и обычно – избегать людей и смотреть сериалы.)   Университет оказался полон взбудораженных детей и их обеспокоенных родителей, и я пожалел о своем решении почти сразу. Гуратин и Пин-Ли не состояли в штате свободных преподавателей, поэтому им, как и мне, выделили апартаменты в поселении неподалеку, что лично для меня оказалось огромным облегчением. Там было куда меньше людей и почти никто не интересовался мной, и это было просто отлично. Но в моем временном жилище не было большого экрана, поэтому так вышло, что все ночи я проводил у Гуратина, который казался таким же уставшим от чересчур большого скопления людей, как и я.   По возвращении из поездки я просто не стал ничего менять и почти все время оставался в апартаментах Гуратина, который, похоже, не только ничего не имел против, но и приобрел куда более здоровый цвет лица. (Я все еще вычислял, связано ли мое присутствие в его постели с уменьшением количества кошмаров, но статистика казалась обнадеживающей, и я решил ничего не менять.)   В это время Пересадочная станция была безлюдна, и я расположился на лавочке у очередного раскидистого биома, поджидая спешившего ко мне Ратти. Когда он пару минут спустя плюхнулся рядом, я уже знал, что он находится в той стадии, которая предшествует фатальной усталости и характеризуется яркой двигательной активностью и повышенной болтливостью. Но это Ратти, а он мне нравится в любом из своих состояний, и даже ГИК считает его моим самым близким приятелем среди людей.   - Ты же не патрулировал станцию? Это не твоя работа, да и в Сохранении все равно не происходит ничего опасного. - Нет. - Правильно, пусть и станционная охрана чутка поработает. Пин-Ли считает, что у тебя кризисный период после… - Ратти махнул рукой куда-то вбок, - но я считаю, что она преувеличивает.   Это странно. Моя производительность падает на 0.3 процента. С чего бы Пин-Ли так считать? Моя производительность после вещи определенно вернулась обратно, и я функционировал как положено. Ну или как может это делать беглый секюнит, занятый попытками разобраться, чего он хочет от жизни. Этот вопрос определенно требовал уточнения, прямо сейчас.   -         Почему она так думает, черт возьми? - Потому что за последние пару месяцев твое поведение изменилось, - Ратти вытянул ноги и откинулся на деревянную спинку, изучая звездное небо. - Это не сильно заметно, но мы все это чувствуем, плюс ты стал время от времени где-то пропадать.   Я попытался опровергнуть его слова, но Ратти замахал руками.   - Мы не следим за тобой! Просто привыкли, что обычно ты либо охраняешь Мензах, либо у себя смотришь медиаленту. Если ты не с кем-то из нас. Но Мензах на планете, а у себя в последнее время ты бываешь куда реже.   Мы помолчали.   - И ты в последнее время более спокойный, - Ратти стрельнул в меня взглядом, но сразу же уставился обратно в сияющую звездами пустоту. - Это сложно описать, но будто ты что-то нашел и, наконец, немного расслабился. Я не думаю, что это кризис, скорее, обретение себя.   Я не нашелся, что ответить. Меня искренне поразило, что даже с такими крохотными вводными данными Ратти умудрился прийти к такому выводу. Я сам не знал, прав ли он, но вполне вероятно, это было не слишком далеко истины.   Ратти завозился и повернулся ко мне, облокотившись на спинку и положив локоть под подбородок. Он тактично смотрел на биом, избегая прямого зрительного контакта. Потом он немного наклонился ко мне, будто намереваясь поведать какой-то секрет.   - Знаешь, я думаю даже Гуратин это заметил. Ну ты же знаешь, он на самом деле очень внимательный и чуткий к чужому состоянию.   Видимо я опять не смог проконтролировать свое лицо, потому что Ратти встрепенулся и считал там что-то, что истолковал совершенно неправильно, потому что я был точно уверен, что Гуратин – тот еще проницательный засранец.   - Да брось, ты прекрасно это знаешь, как и то, что он тоже за тебя волнуется. Ты не мог не заметить, что в последнее время он наблюдает за тобой, хоть и старается этого не показывать. Уверен, он тоже что-то чувствует и переживает за тебя.   На этом моменте он не удержался и хлопнул меня по коленке, потом охнул, быстро отдернул руку и извинительно забормотал какую-то чушь. Я полностью его проигнорировал, во-первых, потому что знал, что пьяный Ратти – это еще более тактильный Ратти, а во-вторых, потому что думал совершенно о другом.   Мне хочется хлопнуть себя по лицу, но я сдерживаюсь. Ох, Ратти, Гуратин определенно что-то чувствует и точно что-то переживает. И это что-то действительно связано со мной, но совсем не так, как ты предполагаешь.   Мне показалась, что я почувствовал что-то, похожее на укол совести. Мои люди – лучшие люди, и сейчас они бродили в потемках, пытаясь по косвенным признакам понять, что со мной, при этом сохраняя комфортную мне дистанцию и не пытаясь поговорить со мной о том, о чем я говорить не хотел.   И Ратти уже второй раз приходит ко мне поздно ночью, чтобы честно поставить меня в известность об их переживаниях и даже не пытаясь выведать у меня причину моего состояния. А еще у Ратти больше всех среди известных мне людей опыта во взаимодействиях романтического плана. Он мой друг. И он друг Гуратина, что еще более важно, поэтому я решаю, что он заслуживает правды как никто.   Но одно дело решиться, а другое дело сказать, поэтому я выпаливаю так быстро, чтобы точно не дать себе времени передумать.   - Мы с Гуратином встречаемся.   С секунду на лице Ратти не отображается ничего – люди такие медленные создания. А потом его лицо меняется так внезапно и кардинально, что это действительно смешно. Глаза распахиваются до максимальных пределов, а рот открывается, будто он собирался что-то сказать, но забыл все слова разом. Он полностью забывает про вежливость и смотрит на меня с совершенно дурацким выражением на лице.   Я уже достаточно сказал, поэтому молчу и заставляю себя вынести этот прямой зрительный контакт. Ратти это заслужил.   Когда эти несколько секунд тишины, показавшиеся мне небольшой вечностью, проходят, он яростно мигает и начинает шумно дышать. В этот момент я понимаю, что Ратти остолбенел настолько, что забыл о своей главной базовой потребности.   - Подожди, когда ты сказал, что вы встречаетесь, ты имел в виду, что вы совместно проводите вдвоем время или…   В середине реплики я понимаю, что больше не в силах это выносить и отвожу взгляд в сторону. Мне требуется вся моя выдержка, чтобы не сбежать с этой скамейки. Я судорожно врубаю на заднем фоне музыкальную тему «Лунного заповедника», чтобы хоть немного успокоиться, потому что моя производительность уже рухнула на три процента и есть вероятность, что это не предел. Ратти издает горлом какой-то странный звук, который, я уверен, надо интерпретировать как крайнюю степень изумления.    - Ээ… платонически? - Ратти выдавливает это из себя настолько слабым голосом, какого я у него не слышал никогда.   Я не выдерживаю этой пытки и прикрываю глаза. Моя производительность падает еще на два с половиной процента, и я решаю, что с этим надо покончить как можно скорее, поэтому выговариваю так четко, насколько я сейчас вообще способен:   - Нет.   Я совершенно точно не хочу сейчас видеть свое лицо, потому что уверен как никогда, что мой контроль над ним полетел ко всем чертям, потому игнорирую поток видео с моих дронов. Судя по тому, как судорожно Ратти втягивает воздух сквозь нос, я абсолютно прав.   Несколько десятков секунд тишина стоит просто оглушающая – и я опять делаю открытие, что очередная метафора оказалась максимально красноречивой. Чертов модуль оценки рисков в очередной раз налажал и не предупредил меня о вероятных последствиях сегодняшней встречи.   - О боже… - бормочет Ратти, а затем хлопает по коленке, на этот раз, своей, и бормочет, - ладно, ладно, это не то, чего я ожидал, это то, чего никто не ожидал, но это же, эм, неплохо, верно?   Он выпрямляет спину и пару секунд смотрит на площадь, прежде чем перевести взгляд обратно на меня и спросить.   - А он об этом знает?   На мгновение у меня отвисает челюсть. Но я также быстро смыкаю их до зубовного скрежета и смотрю на Ратти как на идиота.   - Окей-окей, не злись, я просто спросил, ладно, просто…   Он подпрыгивает на лавочке и так активно жестикулирует, будто намерен взлететь.   - Ну ты и Гуратин, это… - он активно пытается показать что-то, потрясая то одной, то другой рукой. - Ты и Гуратин. - Я знаю.   Я правда знаю, и правда понимаю Ратти, но я почти каждый вечер прихожу в апартаменты Гуратина и остаюсь на ночь. И если бы все ограничивалось только совместным просмотром медиа и пребыванием в одной кровати, этого было бы уже достаточно для подобной реакции. Но это не все. То, что мы делаем в кровати (а еще на диване, на кухонной тумбе и у стены) точно не вписывается в понятие платонической любви.   И поэтому я не виню Ратти за его реакцию. Единственный, кого я виню – это себя за мою реакцию на реакцию Ратти. Черт. Моя производительность показывает на редкость дерьмовые отметки.   Ратти странно замирает, и по его лицу я вижу, как в его голове происходит активная работы мысли. В этот раз воцаряется тишина, которую я уже не могу назвать оглушающей.   Когда Ратти заговаривает в следующий раз, его голос намного спокойнее. Перед этим он набирает побольше воздуха в легкие, и я уже не слышу в его дыхании пульсации.   - Во-первых, спасибо, что рассказал, - он смотрит перед собой на площадь, не пытаясь установить зрительный контакт. - Я понимаю, насколько тебе сложно было об этом сказать, и благодарен тебе за доверие. Во-вторых, я правда рад за тебя. И за Гуратина, кстати, тоже. Ему же, знаешь, тоже на редкость тяжело дается установление новых связей, он даже с нами вместе все равно держится одиночкой. Если так подумать, тот факт, что вы сошлись, говорит о том, что вы оба продвинулись куда больше, чем мы все могли и надеяться. Так что поздравляю, я очень-очень рад за вас обоих, конечно, если это то, чего ты хочешь, а я сомневаюсь, что кто-то может заставить тебя делать то, чего ты не хочешь.   Я думаю, что на этот вопрос я могу дать четкий и однозначный ответ.   - Это определенно то, чего я хочу. - За Гуратина, думаю, спрашивать бессмысленно? - Ты всегда можешь поговорить с ним сам, - отвечаю я, но до меня доходит двойственность вопроса, и я непроизвольно хмурюсь. - Я его не принуждал. - Что? - Ратти вскидывается и вздергивает брови. - Нет. Конечно, нет, что ты! Я не об этом, ты бы никогда такого не сделал, я тебя знаю, Секки, ты бы скорее дал оторвать себе голову, чем обидел любого из нас. Я о том, что Гуратину сложно кому-то доверять и делиться своими чувствами. И если он разделил их с тобой – значит, это имеет для него огромное значение.   С первого взгляда Ратти может казаться слишком жизнерадостным и не самым глубокомысленным, но на самом деле он видит дальше и глубже, чем большинство, просто не считает нужным бросаться своими выводами как камнями, предпочитая облачать их в простые слова. Может быть, поэтому нельзя его не любить.   - Я знаю, поэтому беспокоюсь, что рассказал тебе, не спросив предварительно его мнения. Мы не обговаривали этот вопрос, просто… так получилось. - Как он?   Я машинально проверил видео с дрона, которого прикрепил к нему еще два месяца назад. С момента моего ухода ничего не изменилось – Гуратин лежал в той же позе на боку.   - Спит. - До этого я сам догадался, - Ратти фыркает, а в его голосе слышится смех. - Знаешь, в последнее время он выглядит куда здоровее, даже круги под глазами пропали, а ведь я был склонен считать их неотъемлемой частью нашего Гуратина! Твоя заслуга? Ну, знаешь, умеренная физическая активность, регулярный прилив окситоцина и совместный отдых.   Ратти весело поигрывает бровями, и я решаю проигнорировать шутливую часть сообщения. Тем более, она тоже правдива, и просто киваю.   Ратти давился вздохом.   - Черт, у вас реально все очень серьезно. И как давно? - Больше двух месяцев.   Я мог бы ответить точнее, но до сих пор не уверен, учитывать ли наше первое взаимодействие или точкой отсчета считается наш разговор.   - Пару месяцев? Оо, это многое объясняет. Кто-нибудь еще в курсе? - Нет, насколько я знаю. Ты первый, кому я рассказал.   Вряд ли Гуратин обсуждал это с кем-то, потому что даже если он сделал это втайне от меня, я сомневаюсь, что кто-то из наших друзей смог вы вести себя как обычно в нашем присутствии. И это проблема. Я смотрю на Ратти и все-таки высказываюсь вслух.   - Мы не планировали это скрывать, просто не… афишировали. - Это очевидно, - Ратти серьезно кивает, - я думаю, это было бы шоком для всех, если бы вы пришли под ручку и объявили себя парочкой.   При одной мысли об этой картине мне одновременно становится плохо и… хорошо. Вторая эмоция меня поражает, и результат быстрого анализа меня совершенно не утешает: я хочу иметь возможность держать Гуратина за руку, если я этого хочу. Это новое и пугающее откровение.   - Кстати, о руках, - Ратти продолжает быстрее, словно спешит ухватить мысль за хвост, - мы все думали, что ты из того типа, который не любит, когда его касаются. Но если я правильно понял, то вы…   Ратти взмахивает рукой, очевидно, не зная, как продолжить.   - Может быть, я тип, который любит касаться сам, - я легко поддразниваю Ратти, одновременно понимая, что встаю на очень скользкую дорожку. - Ого! - Ратти аж присвистывает. - То есть Гуратин сорвал куш, заполучив секюнита, который жаждет обнимашек?   Я морщусь на последнем слове. Окей, быть может, мы действительно обнимаемся, и мне это нравится, но мне все еще не нравится слышать об этом. Это сложная тема, и я не уверен, что хочу выкладывать все подробности. Но это Ратти, и может быть он сможет меня понять, хотя бы частично.   - Мне нравится прикасаться. К Гуратину, - я решаю, что это важное уточнение, учитывая, что я не хочу трогать никого другого, - но я все еще не хочу, чтобы касались меня. - То есть Гуратин вообще к тебе не прикасается? - на лбу Ратти изгибаются линии. - Если вас обоих это устраивает, то окей, конечно… - Не совсем, - я добровольно позволил разговору свернуть в это русло, поэтому заставляю себя продолжить. - Он может дотрагиваться до меня, но не везде и на моих условиях. - Поверь мне, дружище, это уже намного больше, чем кто-либо ожидал от тебя. - Гуратин сказал мне тоже самое.   Мы молчим еще некоторое время. Ратти, очевидно, плавно переходит в стадию «мне нужно добраться до своей кровати и провести в ней пол цикла». Я все-таки решаюсь и задаю тот самый вопрос, который беспокоит меня больше всего.   - Ратти, как ты думаешь, я должен сводить Гуратина на нормальное свидание?   Вообще-то это было то, чем я планировал заняться с самого начала, но загвоздка была в том, что я понятия не имел как это осуществить. Медиа предлагали не самый широкий набор: рестораны, мероприятия и прогулки под заездами (это даже звучит по-идиотски). Конечно, технически, у нас были свидания. Я пару раз звал моего аугментированного человека поесть где-то за пределами дома (да, мне не нужна еда, но все же), мы сходили на театральную постановку в центре на станции и у нас даже была пара долгих вечерних прогулок на планете во время посещения университета (так что звездная ночь тоже была, как бы по-идиотски это не звучало). Помимо этого, мы провели вместе кучу вечеров с медиа и снэками (для Гуратина, очевидно), которые с натяжкой можно было отнести к этой же категории. И Гуратин вроде бы был удовлетворен, но я чувствовал, что все это было не тем, что я должен был сделать.   Наверное, основная проблема была в том, что я понятия не имел, что такое нормальное свидание.   - Конечно, да! В смысле, это необязательно, и вы можете идти по своему пути, но свидания – это круто! Это эмоции, это возможность сделать приятно своему партнеру, удобный случай лишний раз показать, как сильно ты его ценишь. Так что если ты хочешь – да! - Я понятию не имею, что мне делать. - О, ну тогда тебе повезло, что у тебя есть я, который знает о свиданиях и отношениях абсолютно все!   Ратти звучал так приторно-радостно, что мне хотелось сбежать, но было поздно. Я уже был в этом дерьме по полной программе, поэтому мне пришлось вывалить на него все произошедшее и мое ощущение недостаточности приложенных усилий. Я ненавижу делать свою работу плохо.   Кажется, мне не стоило произносить последнюю фразу вслух.   - Секки, ты слишком заморачиваешься. Отношения – это не работа, и тебе не нужно делать все возможное, чтобы получились заслуженную награду. Отношения – это то, что должно быть в радость обоим и даваться также легко как дыхание!   Я вспомнил многочасовые медиации между доктором Мензах, ее супругами и детьми и всерьез поставил под сомнение слова Ратти. Если это – не работа, то я понятию не имею, как это назвать.   - Судя по твоему рассказу, вы вместе отлично проводите время, - Ратти жмет плечами и выгибает на меня бровь. - Если Гура всем доволен и счастлив, зачем ты пытаешься прыгнуть выше своей головы? - Он доволен только потому, что изначально ни на что не рассчитывал. И я с легкостью могу прыгнуть выше головы – я секюнит. - Окей, я придумаю что-нибудь со свиданием, но обещай подумать над моими словами, лады? И скорее всего, вам надо будет слетать на планету. - Я ненавижу планеты, - я машинально огрызаюсь. - Я знаю, - ласково соглашается Ратти, - но раз ты неделю терпел толпу невменяемых студентов ради него, то я уверен, сможешь перенести и одно свидание.   Крыть на это было нечем.   У Ратти в итоге все-таки садится батарейка и я отправляюсь провожать его до его апартаментов. По пути он заверяет меня, что не собирается ничего рассказывать обо мне с Гуратином, даже если его будут пытать. Я в ответ прошу его рассказать все, что он знает, если кто-то будет всерьез угрожать ему пытками.   У меня есть серьезные сомнения насчет того, сможет ли Ратти хранить все в тайне так, чтобы никто этого не заметил, но я решаю не озвучивать свои опасения, прощаюсь с ним у двери и ухожу.   Когда я возвращаюсь к Гуратину, то соскальзываю по стене в спальне и долго рассматриваю его лицо, прежде чем включить «Информационные клинки Рахгава».   ***   Я чувствую, как Гуратин просыпается – его веки начинают дрожать, и он ворочается на мне. Когда мне удалось совладать с моими эмоциями, я вернулся в кровать (полторы серии спустя), и Гуратин вновь потянулся ко мне, закидывая на меня конечности и притираясь как можно ближе. Во сне люди делают много бессознательных вещей, и я не знаю, почему Гуратин так упорно тянется ко мне, но не собираюсь отталкивать его.   Он поднимает голову, сонно прищуривается и пытается отстраниться:   - Что?.. извини, я…   Я не позволяю ему отодвинуться, наоборот, притягиваю ближе и зарываюсь лицом в волосы. Спросонья он ощущается теплее и мягче обычного, и я наслаждаюсь этим ощущением. Он еще дезориентирован, и я легко переворачиваю нас, оказываясь сверху.   - Доброе утро.   Гуратин удивленно выдыхает, но не сопротивляется. Иногда меня это раздражает, потому что я хочу быть уверенным, что каждое мое действие действительно одобряемо и желаемо. Но сегодня все кажется естественным, словно любое сопротивление растаяло, и я легко скольжу губами от виска ниже, к точке под ухом, от прикосновения к которой Гуратин каждый раз плавится.   Я тесно вжимаюсь в него, хоть и удерживаюсь большую часть своего веса на руках – как конструкт я значительно тяжелее любого человека такой же комплекции. Целую в подбородок, уголок рта, скольжу к острым крыльям носа и накрываю губами тонкие подрагивающие веки. Гуратин тихо смеется и похлопывает меня по плечу.   - Что случилось за ночь такого, что ты решил начать утро таким образом?   От его теплого дыхания, обдающего мою щеку, волоски на затылке приподнимаются дыбом. Я уже испытывал подобное ощущение в совершенно других обстоятельствах, и это сбивает с толку, но я уже почти привык, что в наших взаимодействиях мои биологические части все время демонстрируют странные реакции.   Я отстраняюсь, чтобы сесть у него в ногах и стянуть футболку, а затем помогаю ему снять его верх, но только для того, чтобы снова утянуть в объятия. В итоге мы оказываемся на боку, ладонь на его животе, он плотно прижат к моей груди, и я чувствую приятное ощущение там, где мы соприкасаемся голой кожей. От его растрепанных волос я чувствую знакомый кисло-сладкий аромат и зарываюсь носом поглубже в макушку.   Гуратин не показывает признаков нетерпения, но я точно знаю, что он все еще ждет ответа.   - Я ночью виделся с Ратти. - Оу… и после это тебе захотелось со мной пообниматься? Уверен, если бы ты попросил, Ратти не стал бы… - Идиот. Я не хочу обниматься с Ратти. - Это было грубо. Тогда в чем дело?   Живот Гуратина – одно из самых приятных мест для прикосновений. Он гладкий, плоский и при этом мягкий, и если скользнуть ниже пупка, то нежной коже составляет контраст дорожка темных тонких волос. Я прикрываю глаза, сосредотачиваясь на сенсорных ощущениях под рукой. О да, это очень приятно.   Я рассказал ему о нас.   Меня будто придавливает ощущением чего-то тяжелого, но не в плохом смысле. Мне нравится эта поза, нравится, как расслаблен и спокоен Гуратин, пока я прижимаю его к себе и почти невесомо поглаживаю живот. Мне кажется, что все мое тело заливает тяжесть, и это чертовски непривычно, и кажется потенциально опасным, но я пока что позволяю этому происходить. Ощущение настолько всепоглощающее, что озвучивать что-либо вслух требует от меня слишком больших усилий, и я переключаюсь на наш канал связи.   Гуратин молчит пару секунд, но по сети я чувствую его удивление.   О, ладно.   Ты не против?   С чего бы я должен быть против?   Потому что… Я понятия не имею с чего, и меня посещает неприятная мысль, что я мог все неверно истолковать. (Я знаю, мне пора привыкнуть к мысли, что люди мыслят совершенно по-другому, но это то, что вызывает у меня регулярные трудности. Возможно, мне необходимо обсудить это с Бхарадвадж.) Я не знаю. А ты нет?   Через дрон я вижу, как Гуратин улыбается, легко и еще сонно, его глаза закрыты, и он максимально расслаблен.   - Я не против. Честно говоря, я думал, что это ты не хочешь распространяться о нас.   Хочу ли я, чтобы все вокруг знали? Нет. Хочу ли я скрывать это от своих друзей? Нет. Хочу ли я изображать индифферентное раздражение в адрес Гуратина, когда мы с кем-то из них? Определенно и точно нет. Но и желания говорить о своих чувствах я все еще не испытываю, но к этому, кажется, все уже привыкли, так что я решаю, что выбор теперь не за мной.   Я ни с кем не хочу обсуждать наши отношения, но я совершенно не против рассказать нашим друзьям, что они у нас есть, если это то, чего ты хочешь.Подумав, я все-таки решаю, что Гуратин должен это услышать. Так будет намного проще.   Я чувствую, как Гуратин возится, чтобы развернуться и посмотреть на меня. Я не готов встречаться с ним взглядом, но он и не пытается его поймать, просто изучает мое лицо, прежде чем спросить:   - Ты уверен?   Я ни в чем не уверен, но осторожно киваю, одновременно отвечая в сети. Да.   Несколько секунд проходят в молчании, а потом он снова расслабляется и откидывается на подушку, отчего его волосы приходят в еще больший беспорядок.   - Хорошо. Я был бы рад рассказать нашим друзьям о… нашем новом статусе, если ты точно не против.   Я знаю своих друзей и совершенно точно не готов признаваться в подобном публично, поэтому быстро подхватываю мои личные каналы с каждым из них и отправляю: Ставлю в известность, что мы с Гуратином встречаемся. А также напоминаю, что я все еще не хочу говорить о своих чувствах. Но если вы захотите об этом поговорить, то можете спросить Гуратина или обсудить это друг с другом.   Я на все сто процентов уверен, что они захотят. Одновременно я отправляю отдельное сообщение Ратти. Я только что оповестил всех о смене статуса наших отношений с Гуратином. Прикрой.Возможно, иногда неплохо иметь за спиной того, кто готов обеспечить тебе надежный тыл. Непривычно, но определенно неплохо.   У меня есть несколько секунд до того, как начнется хаос, поэтому я убираю все каналы на задний фон и сообщаю Гуратину:   - Я только что сообщил нашим друзьям, что мы встречаемся. И попросил Ратти прикрыть нас, но есть вероятность, что они захотят поговорить с тобой напрямую.   Гуратин едва не подскакивает на кровати, он шокированно распахивает глаза и смотрит так, будто я совершил невозможное. Упс. Возможно, надо было согласовать это с ним.   - Ты только что отправил нашим друзьям сообщение, в котором сообщил, что мы теперь вместе?! - Гуратин стонет и прячет лицо в ладони. - Они же… это… О Господи, Киллербот!   Я поспешно убираю руки, когда Гуратин вскакивает с кровати и, бормоча под нос что-то на неизвестном мне языке, закрывается в ванной так быстро, что дрон еле успевает уйти от столкновения с хлопнувшей дверью. Окей, возможно ему действительно необходимо сейчас немного личного пространства, поэтому я не расстроен. Совсем.   Я чувствую, что ошарашенное молчание в сети сменилось градом сообщений, но напрочь их все игнорирую. Я практически уверен, что не только налажал, но и обеспечил своих людей общим моментом на очень долгое время. Я бьюсь затылком об изголовье кровати и включаю 271 серию «Лунного заповедника».   ***   - Ты нас всех удивил. Вы удивили.   Мензах задумчиво помешивает ложкой в своем напитке и наблюдает за тем, как ее дети носятся по площади. Мы сидим на выступающей вперед террасе кафе, откуда открывается вид на многочисленные биомы и здание Совета.   - Я этого не планировал.   Конечно, я не планировал. Если бы я хоть что-нибудь планировал нормально, то отправил бы это сообщение с корабля, отбывающего с Сохранения за три секунды до прерывания связи со станцией. Потому что это был хаос.   - Но предполагал, что так будет.   Насчет хаоса я не соврал.   В первые пару минут меня закидали вопросами, в которых было больше восклицаний и междометий, чем реального смысла. Я старался их игнорировать, но удержаться полностью не смог, и в итоге получил целую отповедь от Пин-Ли о том, какой я фантастический засранец, и как я посмел бросить им такую кость и не сообщить вообще больше никаких деталей. Конечно, я проигнорировал и это сообщение.   В итоге на помощь подоспел Ратти, который, очевидно, увлек их уже имеющейся в его распоряжении информацией, за что в ту минуту я был ему чертовски благодарен.   Еще через пятнадцать минут ванную комнату покинул Гуратин, который переоделся в нормальную одежду, а затем обернулся от комода и, смерив меня тяжелым взглядом, вздохнул. Вздох был не менее тяжелым.   - Я отправляюсь на встречу с нашими друзьями, потому что кто-то в этой паре, - последнее слово он намеренно подчеркнул, - должен взять на себя функцию взрослого и ответственного существа и нормально с ними объясниться.   Эй, я вообще-то тоже взрослый и ответственный! Я секюнит и просто не могу быть маленьким или безответственным. Ладно, может быть эта моя выходка не была такой уж продуманной, но я сомневаюсь, что это подходит под критерии катастрофы.   - Я должен пойти с тобой.   Мне бы хотелось, чтобы это прозвучало убедительно, но по факту я услышал вопросительную интонацию, в которой сквозила изрядная доля неуверенности. Гуратин фыркнул.   - Очень сомневаюсь, что ты там так уж прям необходим.   Он присаживается на краешек кровати и берет в руки мою ладонь. От этого жеста у меня сводит мышцы, и я чувствую, что совершенно не хочу отпускать Гуратина куда бы то ни было.   - Все в порядке, - он цыкает на мое скептическое хмыканье и продолжает. - Просто им нужен кто-то из нас, чтобы подтвердить, что они все правильно интерпретировали и волноваться совершенно не о чем. - Они все равно будут. - Конечно, они же наши друзья и имеют привычку переживать обо всех, кто им дорог, - он жмет плечами так, будто это само собой разумеется. - Прости. - За что? За то, что ты на протяжении двух месяцев планомерно исполняешь мою мечту? Минимум, который я могу сделать – это дать им понять, что все в порядке, а тебе просто нужно немного времени, чтобы поговорить с ними лично.   Я ощущаю себя совершенно неправильно, когда смотрю, как Гуратин, сопровождаемый моим дроном, отправляется на встречу. Я чувствую облегчение, но оно изрядно разбавлено виной, поэтому к концу встречи, которая наполовину наполнена охами и вздохами, я чувствую себя так, будто меня перекрутили в гигантской мясорубке, а моя производительность ниже положенной на добрый десяток процентов.   Весь остаток дня я провожу в выделенном мне жилье, перебирая свою медиатеку, и в итоге запускаю «Лунный заповедник» с первой серии.   Вечером я получаю сообщение от Гуратина с одним словом. Придешь?   А ты хочешь?   Не задавай глупых вопросов.   Меня не нужно было просить дважды.   Мензах переводит на меня взгляд и прячет улыбку за чашкой.   - Ты удивляешь меня тем, насколько быстро ты развиваешься в обществе. И это еще раз доказывает, насколько ошибочны были мои суждения вначале.   Я промолчал. Я правда не знал, что сказать. По большей части я не знал, что говорить вот уже целую неделю с тех пор, как разослал то чертово сообщение, поэтому просто позволял выговориться остальным. Пока что по сети, преимущественно.   - Я не знаю, что тебя сподвигло изменить свою точку зрения на межличностные отношения… - Я тоже, доктор Мензах.   Уж поверьте.   - … но если ты относишься к ним настолько серьезно, чтобы захотеть рассказать о них остальным, то я полагаю, что это точно не просто жажда нового или временный интерес.   Я не уверен, что слово «захотеть» уместно в данной ситуации, поэтому уточняю.   - Так просто было проще.   Мезах так выразительно приподнимает бровь, что на меня накатывает раздражение. Почему люди так упорно все усложняют.   - Для тебя или для Гуратина? - Для всех.   Я даже не вру.   - Гуратин выглядит счастливым. И ты тоже.   Моя бровь непроизвольно уползла вверх, к отросшим волосам.   - Ладно, может вы и не самые проявляющиеся персоны, но это чувствуется, поверь мне. И раз это была твоя идея рассказать о вас, то и за Гуратина, думаю, мне переживать не следует. Ты ведь догадываешься, что его прежние отношения были далеки от… высоких стандартов?   Я кивнул.   - Хорошо. Тогда я спокойна.   Мы просидели на веранде еще добрых полчаса, по большей части молча, но это было приятное молчание.     ***   Мы ни разу не целовались. Ну, как делают это в моих медиа – на фоне заката или дымящихся остатков уничтоженной станции. (Не то, чтобы руины или заходящее солнце были обязательным компонентом, но это такой популярный ход, что запрос выдает такой вал подобных моментов, что в них можно захлебнуться.) Я имею в виду те поцелуи, где люди шевелят губами, запихивают друг в друга свои языки и активно обмениваются слюнной жидкостью.   Большую часть времени я все еще думаю, что это просто ужасно и категорически не хочу принимать в этом участие. Большую часть. Но все-таки были моменты, когда я не был так уж уверен в своем категорическом отрицании поцелуев. Во-первых, если все остальное оказалось на проверку вовсе не скучным и не-неприятным, то есть шанс, что и мокрые поцелуи по-своему хороши? Во-вторых, Гуратин. Нет, конечно, он не предлагал мне ничего подобного, но я тратил столько своей производительной мощности на анализ его поведения, что не заметить очевидное было невозможно. Иногда он зависал, бездумно пялясь на мои губы, если полагал, что я его не вижу, а потом приходил в себя и быстро отводил взгляд. Это раздражало, это нервировало, это заставляло меня удерживать себя от того, чтобы облизнуть их или сделать еще какую-то человеческую глупость.   Я не человек и никогда не хотел им быть. Но я по опыту знал, что мои губы, скорее всего, обладают такой же чувствительностью, как и у любого другого человека. И теперь меня мучил вопрос: если я получал такое удовольствие от прикосновений к его коже или быстрых поцелуев в уголок рта, то каково будет сделать это по-настоящему? Сам факт того, что я задавался этим вопросом заставлял мою производительность падать.   (Иногда я буквально чувствовал, что еще чуть-чуть и уйду в отключение, если подумаю об этом еще немного. Это бесило и пугало. Больше пугало.)   Мы вдвоем у озера, берег которого покрыт опавшей листвой местной фауны. С этим небольшим отпуском в отдаленном от ближайших поселений доме помог Ратти. Он практически всунул мне очень древний ключ и несколько минут расхваливал уединенность этого места. «Ну знаешь, самое то для таких затворников как вы» - очень убедительно. И хоть это планета (а я ненавижу планеты), здесь действительно неплохо.   Гуратин задумчиво наблюдает за темным низким горизонтом, затянутым тучами, и с камеры дрона я вижу, что на его лице застыло нежно-печальное выражение. Я делаю фото и сохраняю его в долгосрочную память. Он бессознательно кутается в кардиган, задумчиво наблюдая за тоскливым пейзажем.   Я поднимаю температуру своего тела, подхожу к нему сзади и приобнимаю за плечи. Он вздрагивает и прижимается ко мне спиной, но взгляд блуждает по невыразительному унылому ландшафту.   Мне надоело думать и ловить регулярные, а оттого еще более унизительные падения производительности. Я разворачиваю Гуратина лицом к себе, обхватываю ладонью лицо и прижимаюсь к его губам своими раньше, чем он сможет среагировать. И закрываю глаза.   Кажется, так себя чувствуют люди, которые летят на дно глубокой шахты.   Мы не шевелимся 3.4 секунды, и я уже начинаю жалеть о своем поспешном решении, но потом Гуратин наклоняет голову и приоткрывает рот, и мне становится совершенно все равно на дурацкие человеческие жидкости.   У Гуратина немного шершавые губы, но они все равно очень мягкие, и ими он ласково и медленно скользит по моим. Движения ненавязчивые, почти невесомые, но даже если бы я не закрыл глаза до этого, то от этих ощущений сделал бы это сейчас.   Стоять столбом посреди собственноручно инициированного поцелуя – тупая идея. Поэтому я притягиваю моего аугментированного человека за талию ближе и шевелю губами, отвечая на почти невесомые касания. Это ощущается хорошо и даже почти не странно, несмотря на все мои опасения. Затем я наклоняю голову и все становится практически идеально: прикосновения губ – то легкие, то более сильные – сменяют друг друга в бесконечном круговороте, и мы отстраняемся только тогда, когда Гуратин начинает задыхаться.   - Это невыносимо, - жалуется он и прижимается щекой к моему плечу, хватая ртом воздух.   Я хмурюсь и испытываю неловкое желание переступить с ноги на ногу. Какого хрена.   - Что-то не так? - Ты так быстро схватываешь и перенимаешь инициативу, что я начинаю сомневаться, у кого все это в первый раз.   О. Это неожиданно и приятно слышать. Я массирую затылок Гуратина и, когда его дыхание стабилизируется, утягиваю в еще один поцелуй. На этот раз в нем нет ни следа неспешности и аккуратности. Я сразу прихватываю его нижнюю губу и затем ласково зализываю это местечко.   Не спрашивайте, откуда я знаю, что делать. Я не знаю.   Это не оказывается мерзким или просто странным даже когда кончики наших языков сталкиваются, и Гуратин сдавленно стонет мне в рот, зарываясь пальцами мне в волосы. У него горячий влажный рот, который я жадно изучаю, и мне не хочется от него отрываться. Но приходится, потому что Гуратин – человек, и ему нужно намного больше кислорода, чем мне.   Я соединяю наши лбы, и Гуратин шепчет мне в губы:   - Я абсолютно уверен, что это свидание уже далеко обставило все те, что были в моей жизни. - Предлагаю вернуться. - В дом или на станцию? - В спальню. - О. Конечно.   Я ощущаю, как пальцы Гуратина касаются моего порта на шее и понимаю, что меня это нисколько не волнует. Я оставляю поцелуй на лбу моего аугментированного человека, ничего такого, просто касание, и веду нас к дому.   По пути мы целуемся еще несколько раз, потому что я этого хочу, и потому что Гуратин очевидно целиком и полностью со мной согласен. Когда мы добираемся до спальни, у него распухшие губы и безумный искрящийся взгляд.   Гуратин явно перестал мерзнуть – судя по тому как он спешит стянуть кардиган и как алеет его кожа.   За прошедшее время я узнал о себе множество новых вещей. Одна из них – мне нравится раздевать Гуратина. В одной из прочитанных мной книг герой сравнил возможность раздеть партнера с процессом распаковки подарка. Я понятия не имею, каково это – открывать подарок, но думаю, что отлично понял аналогию. Я знаю, что скрывается под одеждой Гуратина, но все равно каждый раз у меня на коже встают дыбом те маленькие волоски, которые я получил на борту ГИКа. Потому что с каждой снятой вещью я оказываюсь все ближе к желанному телу, и это каждый раз оказывается настолько же прекрасно, как после долгого отсутствия дронов в моей жизни получить сразу целый комплект.   Еще один плюс снимать одежду с Гуратина самому – это дополнительная возможность его потрогать. Сжать талию, пробежаться пальцами по гладкой спине, обвести бедренные косточки, обхватить ягодицы, пощекотать под коленкой, пока не услышу возмущенный смех и не получу шлепок ладонью по плечу. Все это было ново, и я намеренно никуда не торопился, растягивая удовольствие от этих легких, почти игривых прикосновений.   Когда Гуратин перешагивает через одежду и замирает прямо передо мной, я наклоняюсь и прижимаюсь губами к его лбу. А потом разворачиваю его спиной и притягиваю к себе на колени, усаживая нас обоих на край кровати. Сразу целую за ухом – потому что я знаю, что Гуратин плывет от этого и потому что мне самому это нравится.   Он прижат к моей груди, и я скольжу кончиками пальцев по его впалому животу, вырисовываю небольшие круги, пока его дыхание сбивается на рваный, быстрый ритм. Прикусываю кожу на шее так, чтобы остался след и сразу зализываю красную метку, в награду получая тихий стон. Я хочу трогать его везде, хочу, чтобы он извивался и жался к моим рукам, потому что все мои вычислительные мощности направлены только на одну задачу – сделать Гуратину хорошо.   Я скольжу ладонями ниже, по гладкому лобку, прохожусь по всей длине почти вставшего члена с такой прекрасной нежной кожей и дальше, на внутреннюю сторону бледных бедер. Гуратин дрожит и зажимается, ловя мою руку в плен своих ног.   Так не пойдет.   Я подтягиваю его выше, а затем закидываю по очереди обе его ноги так, чтобы каждая оказалась с внешней стороны моего бедра. Теперь я контролирую ситуацию, насколько сильно он сможет развести ноги, и это ровно то, что мне нужно. Я уже знаю, что у Гуратина установлена дополнительная аугментация для анального секса, которая делает контакт такого рода комфортнее для партнера и безопаснее для носителя. Одна из ее функций – выделение смазки при возбуждении и стимулировании анального сфинктера, и я уже видел, как это работает, но сегодня хочу зайти дальше.   Я широко развожу бедра, и Гуратин громко стонет, откидывая голову мне на плечо, его брови сходятся в одну изломанную линию.   - О боже, Секюнит… - Все хорошо? - Да-да, все хорошо, продолжай.   По видео с камеры дрона я вижу, как он смотрится в этой откровенно-открытой позе и не удерживаюсь от того, чтобы послать ему картинку. Гуратин захлебывается то ли стоном, то ли вздохом и по инерции пытается свести ноги.   - Шш, все хорошо. Ты выглядишь хорошо, - шепчу я ему на ухо, придавливая его бедра к моим и не позволяя двинуться. - Это бесстыдно, - я чувствую, как он смущен, и вижу через дрон, что его щеки заливает лихорадочный румянец. - Мне нравится.   Я не спешу. Немного сжимаю бедра и скольжу вверх, глажу его везде, куда могу дотянуться. У меня нет сомнений – Гуратин прекрасен весь и мне хочется, чтобы он чувствовал это в каждом моем движении. Подольше задерживаюсь на таком манящем животе, обвожу пальцем впадинку пупка и продолжаю движение, туда, где уже затвердили горошинки сосков. Мягко сжимаю их между пальцев, немного оттягиваю и снова невесомо касаюсь подушечками пальцев.   Гуратин тяжело дышит и в нашем канале связи я могу чувствовать эхо его удовольствия. Оттягиваю мочку уха зубами и крепко сжимаю соски, отчего Гуратин вцепляется мне в предплечья и мелко дрожит. (Там, где порты для оружия, но это уж пройденный этап. Когда Гуратин в таком состоянии, я готов смириться почти с чем угодно. Окей, я не обращаю на это внимания уже три недели, так что пусть держится, мне все равно.)   - Хватит играться, - голос сиплый, словно у него во рту совсем пересохло, - пожалуйста…   Одной рукой накрываю беззащитное горло (я мог бы свернуть его почти без усилий, но это совсем не то, чего я хочу), а другой скольжу между бедер вниз, к тугому кольцу мышц.   - Можно?   Я не хочу делать ничего, чего бы не хотел мой аугментированный человек, поэтому уточняю, пока мой большой палец ласкает точку, где пульс ярко бьется на его шее.   - Да, да, пожалуйста.   Мне нравится слышать его стоны, но когда Гуратин умоляет меня таким голосом, я готов сделать для него буквально что угодно. И это должно меня пугать, но не пугает.   Достаточного легкого массажа, чтобы я почувствовал первые выделения смазки из прохода. Он не слишком жидкая, чтобы тут же легко растечься, но и не вязкая. Гуратин глубоко дышит, закрыв глаза, его бедра мелко подрагивают. Я достаточно ознакомлен с теорией, но на практике все может оказаться иначе.   - Останови меня, если что-то будет не так, хорошо?   Я дожидаюсь дерганого и заторможенного кивка и плавно проникаю пальцем в тесную и тугую глубину. Гуратин длинно стонет, пока я изучаю его изнутри, но послушно расслабляется, поэтому я легко проникаю внутрь. Внутри он еще горячее, там скользко, плотно и гладко. Это необычно, и я двигаюсь внутри него медленно, почти тягуче. Я думаю, что мог бы делать это очень долго, но чувствую его нетерпение, поэтому почти полностью вынимаю палец прежде, чем загнать его обратно.   Гуратин дергается и еще сильнее разводит бедра, обеспечивая мне максимальный доступ. Такой послушный.   Я продолжаю движение одним пальцем, пока не чувствую, что он достаточно расслаблен. Когда я добавляю второй и продолжаю толчки, на лбу и висках Гуратина проступают маленькие капельки пота.    Я наклоняюсь к его уху и шепчу голосом, в котором намного больше хрипа, чем я ожидал услышать:   - Скажи мне Гуратин, ты делал это с собой, представляя меня?   Гуратин уже давно пытается насаживаться на мои пальцы, но крепкая хватка на его шее не позволяет принимать слишком активного участия. Ему приходится сосредочиться и облизнуть сухие губы, прежде чем он в состоянии мне ответить.   - Да. Но только до того, - он крупно вздрагивает, когда я наконец-то нахожу простату, - как ты пришел ко мне в первый раз. - И у кого из нас получается лучше?   Я знаю, что веду себя как говнюк, но ничего не могу с собой поделать. Мне нравится, как он елозит задницей на моих пальцах, одновременно пытаясь вникнуть в суть моих вопросов. И мне действительно интересно.   - Ты. Ты намного, намного лучше. Пожалуйста, Киллербот, сильнее!   Такой послушный и умоляющий Гуратин действует на меня как наркотики на людей. Я губами нахожу на его взмокшей шее порт и покрываю поцелуями чувствительную кожу, одновременно ускоряя уже и без того глубокие толчки пальцами.   Гуратина не хватает больше, чем на несколько минут. Он кончает, громко и хрипло выстанывая мое настоящее имя, даже не прикоснувшись к себе. Он судорожно хватается за мои предплечья, а с камеры дрона я вижу потрясающую картину: в момент кульминации он весь сжимается, мышцы на бедрах и животе напрягаются как от прямого удара, на ногах подворачиваются пальцы, и его всего прошибает судорога удовольствия.   А потом он весь обмякает и просто лежит на мне, приходя в себя, совершенно разморенный и покладистый, словно одна из тех антистресс-штук, которые я иногда вижу в своих медиа. Когда его сердечный ритм успокаивается, и он уже не дышит так, будто бежал до самого озера, я целую его в висок и перехватываю за талию, чтобы переложить в кровать. В ответ он жалобно стонет.   - Что-то не так?   Гуратин мотает головой, даже не открывая глаз.   - Все в порядке. Просто ноги свело, - он весело фыркает и добавляет, усмехаясь. - Можешь добавить в свое резюме пункт о том, что ты можешь затрахать так, что партнер не сможет свести ноги. Многие хвастаются и мало у кого это реально получается.   Подобная ремарка вводит меня в недоумение. Кому нахрен может понравится, что он не может свести ноги? Это чертовски тупо. Люди постоянно меня удивляют.   - Что хорошего в том, что ты не можешь свести ноги? - я ворчу, пока со всей возможной аккуратностью перекладываю Гуратина на кровать. - Тебе нужно было сказать мне об этом.   Я вытягиваю все свои жалкие познания в человеческой анатомии из архива и приступаю к мягкому массажу бедер Гуратина. Он только смеется и упирается мне в грудь ступней. Я недовольно зыркаю в его довольное лицо и ни черта не понимаю.   - Что за нахрен, Гуратин, если тебе что-то не нравилось, ты должен был мне об этом сказать. - Я ничего не сказал, потому что мне все очень понравилось, - он прыскает, когда видит, как я хмурюсь, что бесит меня еще сильней. - Не злись, это правда. Во-первых, в процессе я этого не ощущал или, если хочешь, не уделял этому никакого внимания. Во-вторых, сексуальная активность у человечества во все времена сочеталась с элементами насилия, пусть обычно и в игровой форме. Я уверен, ты сможешь найти огромное количество научных и не очень работ на эту тему. - Отлично, а теперь расслабься и дай мне о тебе позаботиться.   Я все-таки получаю доступ к его ногам и мягко проминаю затекшие от неудобной позы мышцы. Гуратин лежит неподвижно, очевидно, еще пребывая в посторгазменной неге.   - Знаешь, то, что мы делаем – это тоже элемент игры. Ты берешь на себя контроль и управление, а я добровольно подчиняюсь тебе, потому что нам обоим это нравится.   Я заканчиваю массаж и Гуратин сгибает ноги в коленях, переворачиваясь на бок. Он продолжает бормотать, но уже в подушку:   - И даже твои действия сейчас – это элемент сексуальных игр, призванный продемонстрировать заботу о партнере. - Я делаю это, потому что моя работа – обеспечивать безопасность и здоровье моих клиентов. - Лжец. И я не твой клиент.   Чушь. Конечно, Гуратин мой клиент. А еще он мой друг и партнер. И, вероятно, простой мой. (Это звучит странно даже в моей голове, и я пока не уверен в моем отношении к этой слишком человеческой фразе.)   Я мягко провожу пальцами по боку Гуратина и меня охватывает чувство, которому нет названия.   Это ложь.   Возможно, название есть, и я прекрасно его знаю, но пока не готов признаться в этом даже себе. Я оставляю Гуратина на кровати, чтобы набрать для него огромную ванну, и это помогает мне привести мысли в порядок.   Возможно, иногда планеты не так уж и плохи.