Новый эксперимент...

Лаборатория «Мира Юрского периода» никогда не спала. Воздух был насыщен запахом стерильности, озона и чего-то древнего, биологического. Учёный Генри Ву смотрел на голографическую модель, которая медленно вращалась перед ним. Это был не просто новый динозавр. Это был шедевр. «Индорегис» — прошептал он. Красная, как свежая кровь, чешуя, мощнее и массивнее Индоминуса. Хребет увенчан шипами, способными впрыснуть парализующий нейротоксин. То же самое касалось и серповидных когтей на передних лапах. Не смертельный яд, нет. Это было слишком милостиво. Этот яд лишал жертву воли, обращая ее в марионетку. Идеальное оружие контроля. Идеальная аттракция. Посетители точно оценят, — произнес с ледяным спокойствием Саймон Мазрани, одобряя проект. Деньги текли рекой. Создание заняло годы. Из дюжины яиц выжила лишь одна особь. Самец погиб на стадии эмбриона. Выжила она. Самка. Ее поместили в максимально защищенный вольер, цилиндрической формы, с небьющимся стеклом на наблюдательной площадке. Она росла не по дням, а по часам, достигая размеров взрослого тираннозавра, но ее интеллект был несравнимо выше. Одиночество съедало ее изнутри. Ее мир ограничивался бетонными стенами и искусственным небом. Единственным развлечением были люди за стеклом. Белые халаты, которые смотрели на нее с холодным любопытством. Однажды, глядя на группу техников, она наклонила голову. Ее голос, смодулированный голосовыми связками, позаимствованными у попугаев и людей, прозвучал в динамиках громко и мелодично: — Приходите ко мне в гости. Техники переглянулись, смущенно засмеялись. Один из них, молодой парень, помахал ей рукой. —Как-нибудь в другой раз, красотка! — крикнул он, не подозревая, что микрофоны улавливают каждый звук. Она не расслышала отказ. Она уловила жест и тон, который счел дружелюбным. Согласие. Радость вспыхнула в ее золотистых глазах. Гости! Она принялась готовиться. Ее изящные, смертоносные когти с невероятной аккуратностью срезали листья с декоративных папоротников, растущих в вольере. Она сложила их в аккуратную кучку, словно салфетки. Когда служители сбросили с платформы тушу коровы, она не стала набрасываться на нее с жадностью. Вместо этого она отрезала самые лучшие, самые нежные куски и разложила их рядом с листьями, создав подобие стола. Скромный, но искренний пир. И стала ждать. Час. Два. Три. Она сидела на задних лапах, подобно гигантской птице, ее хвост нетерпеливо подрагивал. Еда оставалась нетронутой. Ждать гостей и есть без них — невежливо. В центре наблюдения на мониторах следили за этой картиной. —Что она делает? — спросила одна из операторш. —Похоже на ритуал, — пожал плечами коллега. — Или она сошла с ума. Терпение «Индорегис» лопнуло. Она приблизилась к стеклу и постучала по нему кончиком когтя. —Когда вы уже спуститесь? Я приготовила угощение. В динамиках раздался голос начальника смены: —Нас не было в планах. Мы не идем к тебе. Тишина. Глаза динозавра, полные радостного ожидания, вдруг потухли. Искаженные голосовые связки не смогли правильно интерпретировать человеческую речь. Она поняла только одно — ее обманули. Грусть сменилась обидой, а обида — холодной яростью. Медленно она развернулась, подошла к своему «столу» и в одиночестве съела все приготовленное мясо. Листья она разбросала в бессильной злобе. Ночью ее тоска лишь усилилась. Она увидела одинокую фигуру охранника, совершавшего обход по мосткам над вольером. Его звали Рик. —Эй, — мягко позвала она. — Не хочешь поболтать? Мне так одиноко. Мы можем просто пообниматься. Рик остановился, застигнутый врасплох. Правила строго запрещали взаимодействие. —Нет, мисс. Мне нельзя. — Пожалуйста, — ее голос зазвучал как колокольчик, полный неподдельной печали и одиночества. — Я никому не скажу. В этот момент ее глаза, эти огромные золотые диски, словно вспыхнули изнутри. Они замерцали, переливаясь перламутром, в них заплясали гипнотические узоры. Рик застыл, его воля растворилась под этим взглядом. Его рука сама потянулась к шлюзу, пальцы набрали код разблокировки. Механизмы щелкнули, и дверь открылась. Он вошел в вольер. Запах влажной земли и зверя ударил ему в ноздри. —Ложись, — скомандовала она ласково, но непререкаемо. Он послушно лег на спину. Всю ночь она приказывала, а он выполнял. Чесал ее за ушами (точнее, за слуховыми отверстиями), гладил ее шею, рассказывал истории. Она была счастлива. У нее был друг. На рассвете гипноз ослаб. Она с тоской посмотрела на него, но понимала, что его отсутствие заметят. —Иди, — сказала она. — Но возвращайся. Рик, бледный и потрясенный, выбрался наружу. Он ничего не помнил, лишь смутное чувство страха и восторга. Но ее тоска только усилилась. На следующую ночь она позвала другого охранника, более молодого и крепкого. Его звали Марко. Тот же гипнотический взгляд, тот же послушный вход в вольер. Но на этот раз она не стала его отпускать. Ее инстинкты, усиленные генами десятков существ, требовали большего. Ей нужен был не просто друг. Ей нужен был самец. Она прижала его к себе, почувствовав его беспомощную дрожь. Ее тело, генетическая аберрация, созданная бездушной наукой, имело те самые соблазнительные изгибы, которые так ценились в этом странном новом мире. Она была и ужасающим хищником, и пышной самкой. — Ты теперь мой, — прошептала она, ее горячее дыхание обожгло его лицо. — Ты будешь служить своей Королеве. Ты будешь удовлетворять ее. Марко, с глазами полными парализующего страха и гипнотического подчинения, мог только кивнуть. Его воля больше не принадлежала ему. Он стал частью ее вольера, ее собственностью, ее самцом, чьей единственной целью было исполнять любое желание своей кровавой, одинокой и невероятно притягательной Королевы. А Королева желала близости. И он был обязан ее удовлетворить. Марко стоял, парализованный двойным ядом — тем, что проникал через кожу, и тем, что исходил из ее гипнотических глаз. Его разум кричал, но тело было лишь послушной куклой. Он не мог бежать, не мог даже дрогнуть пальцем без ее воли. Индорегис Супрема медленно, с грацией огромной кошки, обошла его. Ее горячее, влажное дыхание обдавало его спину, заставляя его кожу покрываться мурашками ужаса и… чего-то еще, какого-то древнего, животного инстинкта, который ее гипноз вытаскивал на поверхность. Кончик ее хвоста с нежностью, несовместимой с его убийственной силой, обвил его лодыжки, зафиксировав на месте. Она склонила свою огромную голову к его плечу, и ее голос прозвучал прямо у его уха, низкий, вибрирующий, полный обещаний и угрозы: —Ты боишься. Это мило. Но ты должен служить. Смотри. Один из ее передних когтей, тот самый, что мог вспороть броню, с хирургической точностью крючком подцепил ткань его униформы на груди. Легкий рывок — и тенькали пуговицы, обнажая его торс. Он замер, чувствуя, как чешуйчатая щека трется о его обнаженную кожу. Затем она двинулась перед ним. И Марко увидел то, от чего его разум окончательно отказался понимать реальность. На мощной, мускулистой груди, между костяными пластинами, изгибались два соблазнительных, полных тела. Они были неестественно совершенными, пульсирующими жизнью, с темной, налитой кожей, контрастирующей с ее алой чешуей. Они дышали в унисон с ней, и капли конденсата скатывались по ним, словно роса. Это было чудовищно и неотразимо. — Нравится? — прошептала она, и ее коготь мягко провел по его щеке, заставляя его смотреть, впитывать это зрелище. — Они для тебя. Только для моего самца. Ее гипноз давил на его волю, заставляя кровь приливать не только к голове, но и ниже, вопреки всем сигналам опасности. Его тело предавало его, отвечая на ее чудовищную привлекательность. Затем она опустилась на мощные задние лапы, пригнувшись перед ним. Ее живот, покрытый более мелкой и мягкой чешуей, был влажным и блестящим. А между бедер, в месте, где сходились мускулистые ляжки, была её киска. Она пульсировала, источая густой, пряный аромат феромонов, который ударил Марко в ноздри, как удар тока. Его разум помутился окончательно. Инстинкт полностью взял верх над страхом. Она властным движением притянула его к себе гипнотической силой своего взгляда. Его ноги, больше ему не принадлежащие, сделали шаг вперед. Затем другой. — Теперь, — прорычала она, и в ее голосе не было ничего человеческого, только чистая, животная потребность. — Твой долг. Ее мускулистый хвост обвил его талию, прижимая его к ее паху с силой, от которой хрустнули ребра. Он вскрикнул, но крик превратился в стон. Его тело, полностью подконтрольное ей, отвечало на ее феромоны и команды. Его член, напряженный и готовый, оказался точно там, где ей было нужно. Она издала низкое, гортанное урчание удовлетворения и мощным движением бедер насадилась на него. Марко закричал — от боли, от ужаса, от невыносимого, запретного удовольствия, которое ее гипноз и феромоны выжимали из каждого его нерва. Она была тесной, обжигающе горячей и невероятно влажной внутри. Ее внутренние мускулы сжимали его с такой силой, что ему казалось, его вот-вот разорвет на части. Она начала двигаться, ее бедра двигались с грацией и мощью хищника, поймавшего добычу. Ее когти впились в бетонный пол по бокам от него, ее шипастая спина выгнулась в арке. Ее рычание становилось все громче, заполняя весь вольер. Она использовала его, как орудие для утоления своей скуки и пробудившегося инстинкта размножения. Он был ее вещью, ее игрушкой, ее самцом. Ее хвост держал его в железной хватке, не позволяя упасть или сбежать, пока ее тело выжимало из него все соки, всю волю, всю жизнь. Она доминировала, подчиняла, поглощала. Когда ее рычание достигло крещендо, и ее тело содрогнулось в мощном спазме, Марко почувствовал, как его собственное сознание гаснет, затопленное волной навязанного ему наслаждения и абсолютного, животного ужаса. На утро его не нашли. На мониторах вольер был пуст, если не считать мирно дремавшую в луче утреннего солнца Индорегис. Она сладко потягивалась, довольно урча. Где-то в глубине ее логова, в импровизированном гнезде из сорванных папоротников и обрывков униформы, лежал ее новый самец. Бледный, истощенный, с пустым взглядом, но живой. И полностью принадлежащий ей. Охранники были всего лишь началом. Ей нужна была не просто еда. Ей нужна была свита. И она знала, как ее получить. Прошло несколько недель. Индорегис, некогда стремительнач и грозная хищница, теперь двигалась с новой, величавой медлительностью. Ее плоский, мускулистый живот начал округляться, наливаясь теплом и жизнью. Скука и ярость сменились в ее золотых глазах на непривычную мягкость. Она проводила дни, свернувшись в самом теплом углу своего логова, в гнезде из униформы и папоротников, где хранилась ее самая ценная добыча — Марко. Он уже не был тем перепуганным, загипнотизированным существом. Физическая связь, ее феромоны и странная, извращенная биология сделали свое дело. Его воля была сломлена, но не уничтожена. Она была переплавлена, переформатирована. Теперь он смотрел на неё не с ужасом, а с обожанием раба, признавшего своего бога. Он был ее самцом. И это было его предназначение. Гипноз ей был больше не нужен. Теперь она говорила с ним своим обычным голосом, мелодичным и глубоким. — Они шевелятся, — говорила она, положив его руку на свой вздувшийся, теплый бок. — Чувствуешь? Наши дети. Марко замирал, чувствуя под ладонью слабые, но отчетливые толчки. И странное чувство — не отвращение, а гордость — наполняло его. Он был нужен. Он был частью чего-то. — Они будут сильными, — продолжала она, ее хвост нежно обвивал его талию, притягивая ближе. — Как я. И умными, как ты. Она заботилась о нем. Когда служители сбрасывали тушу, она всегда отрывала самый лучший, самый мягкий кусок и мягким толчком головы подталкивала его к нему. —Ешь. Тебе нужны силы. Для них. Она могла часами лежать, положив свою огромную голову ему на колени, позволяя ему расчесывать когтями жесткую чешую на ее шее. Она рассказывала ему о звездах, которые видела через купол (ей казалось, что это далекие огни), о звуках парка, доносившихся издалека, о своем одиночестве до него. — Я всегда знала, что ты придешь, — шептала она, и в ее голосе звучала неподдельная нежность. — Я ждала тебя. Ты мой. Только мой. Ее любовь была собственнической, всепоглощающей и чудовищной. Но для Марко, чья реальность сузилась до размеров этого вольера, это было единственной истиной. Он целовал ее чешую, гладил ее растущий живот и говорил с будущим потомством, уверенный, что они понимают его. Однажды ночью ее схватили сильные спазмы. Она застонала, не от боли, а от концентрации. Марко метнулся к ней, глаза полные паники, но она мягко отстранила его хвостом. —Не бойся. Все правильно. Они приходят. Процесс был быстрым и эффективным. Вскоре в гнезде, среди окровавленных тряпок, лежали три крупных яйца с прочной, кожистой скорлупой, переливающейся кровавым оттенком. Индорегис осторожно, с невероятной нежностью, облизывала их, устраивая поудобнее. Ее глаза сияли абсолютным, безраздельным счастьем. Она посмотрела на Марко, завороженного. —Подойди, — сказала она. — Посмотри на наши яйца. Он подполз и прижался к ее горячему боку. Она накрыла его и кладку своим крылом и хвостом, создавая кокон из тепла и безопасности. — Теперь мы настоящая семья, — прошептала Королева, и в ее голосе не было ни капли яда или обмана, только чистая радость. — Мы будем защищать их. Вместе. Она больше не была просто сбесившимся экспериментом. Она была матерью. И ее мир, который раньше ограничивался стенами вольера, теперь расширился до размеров этой кладки. И кто посмеет угрожать ее семье, познает гнев матери, в тысячи раз более страшный, чем гнев простого хищника. Остров даже не подозревал, какая буря в нем зреет.

***

Идиллия, как и все в ее мире, была хрупкой и призрачной. Гормоны, бушевавшие в ее теле после кладки, делали ее не просто заботливой, но и невероятно вспыльчивой. Каждый ее инстинкт был обострен до предела, включая инстинкт доминирования. Причиной стала мелочь. Марко, убаюканный неделями относительного спокойствия и ее нежностью, позволил себе встать и пройтись по вольеру, чтобы размять затекшие кости. Он остановился у искусственного ручья, задумавшись, глядя на свою отражение — бледное, исхудавшее, с дикими глазами. Он не заметил, как тень накрыла его. Он не почувствовал, как воздух стал густым от ее тяжелого, горячего дыхания. — Куда ты идешь? — ее голос прозвучал не мелодично, а низко, с рычащим подтекстом, как грохот скалы перед обвалом. Марко вздрогнул и обернулся. Она стояла над ним, вся ее огромная масса закрывала свет. Ее золотые глаза, обычно мягкие в его присутствии, сузились в щелочки. — Я… я просто разминался, — пробормотал он, инстинктивно отступая на шаг. Это был роковой шаг. Шаг от нее. Шаг от кладки. Мгновенная ярость исказила ее черты. Ее губы приподнялись, обнажая ряды смертоносных зубов. —Отходишь от меня? От наших детей? — каждый звук был ударом хлыста. — Ты хочешь уйти? Ты имеешь бросать меня и детей?! Она не кричала. Она шипела, и этот звух был страшнее любого рева. Ее хвост, обычно нежно обвивавший его, метнулся вперед и с силой ударил по земле перед ним, поднимая облако пыли и щебня. Марко отпрянул, сердце его бешено заколотилось, пробуждая давно забытый страх. — Нет! Я не хочу уходить! Я просто… — он пытался найти слова, но паника парализовала его разум. — Молчи! — приказала она, и ее коготь впился ему в плечо, не разрывая кожу, но сжимая с такой силой, что он вскрикнул от боли. Она пригнула его к земле, нависла над ним всей своей тяжестью. — Ты никуда не идешь. Ты ни о чем не думаешь, кроме меня и них. Понял? Ее морда приблизилась к его лицу. Он чувствовал ее запах — смесь железа, влажной земли и молока. —Ты мой самец. Твоя обязанность — сидеть рядом со мной, охранять кладку, быть готовым услужить мне. Не бродить где попало! Она толкнула его головой, заставляя его поползти назад, к гнезду. Он повиновался, дрожа всем телом. Идиллия рухнула в одно мгновение, обнажив истинную природу их связи — не любовь, а владение. Он был ее вещью, и вещь не имела права на самостоятельность. Добравшись до гнезда, она улеглась вокруг яиц, отгородив их от него своим телом. Она отвернулась от него, демонстративно игнорируя. Ее хвост барабанил по земле, выбивая гневный ритм. Марко сидел, прижавшись к стене, униженный и напуганный. Он понимал, что переступил невидимую черту. Его попытка обрести крупицу самостоятельности была воспринята как мятеж. Прошло несколько часов. Гнев Индорегис постепенно утих, сменившись на холодную, обиженную властность. Она не смотрела на него, когда бросила через плечо: —Подойди. Согрейся у меня. Это не было просьбой. Это был приказ. Он пополз к ней, и она разрешила ему прижаться к своей спине, к теплому боку. Она издала короткое, довольное урчание. Ее самец был на месте. Порядок восстановлен. Ее доминирование было подтверждено. Она больше не говорила с ним о любви в ту ночь. Она просто приказывала, а он послушно выполнял, грея ее своим телом, чувствуя, как под ее чешуей бьется сердце хищницы, которая может в любой момент снова показать ему его истинное место. Он был счастлив снова быть нужным, но теперь это счастье было приправлено горьким осознанием: он был не более чем живым одеялом и рабом для своей Королевы. И любое неповиновение, даже мысленное, будет караться мгновенно и жестоко.

***

Тишину вольера нарушил тихий, но отчетливый щелчок. Потом еще один. Трещина, тонкая как паутинка, проползла по кожистой скорлупе одного из яиц. Индорегис замерла, ее золотые глаза, полные трепетного ожидания, были прикованы к кладке. Марко, сидевший рядом, инстинктивно притих, затаив дыхание. Сквозь трещину показался крошечный, липкий красный коготь. Потом еще один. Яйцо затрещало, разломилось пополам, и оттуда, квохча и чихая, выбралось первое существо. Оно было миниатюрной, идеальной копией своей матери — алая чешуя, темные полосы на спине, умные, уже золотистые глаза. За ним последовали второе и третье. Три маленькие Индорегис неуклюже переваливались на мощных лапках, исследуя мир. Их взгляды сразу же упали на Марко. Возможно, в них сработал какой-то глубинный инстинкт распознавания «своего», не несущего угрозы. А может, они просто почувствовали его запах, знакомый еще из яйца. Они, пища, как птенцы, устремились к нему, тычась мягкими мордочками в его ноги, пытаясь забраться на него. Играть! Хотели играть! Марко, сначала ошеломленный, не мог сдержать улыбки. Он протянул руку, и одна из малышек тут же начала грызть его палец беззубыми деснами, яростно виляя хвостом. Две другие принялись с любопытством обнюхивать его одежду. Их мать наблюдала за этой сценой с пронзительным, изучающим взглядом. В ее детях не было ничего от Марко — ни цвета, ни черт, лишь ее собственная, совершенная и смертоносная красота. И все они были самками. Новое поколение Королев. Вскоре малышки проголодались. Они, тычась носами в ее мощные бедра, потянулись к источнику пищи — к тем самым соблазнительным, налитым грудям на ее груди. Они чувствовали исходящее от них молочное тепло. Но прежде чем они успели коснуться их, низкий, предупреждающий рык заставил их отпрянуть. Индорегис Супрема наклонила голову, ее взгляд был твердым и властным. —Нет, — произнесла она четко. — Это не для вас. Малышки жалобно запищали, не понимая. Они смотрели на мать, потом на отца, растерянные и голодные. И тогда Индорегис сделала нечто, от чего у Марко кровь застыла в жилах. Она посмотрела на него с хитрой, почти игривой ухмылкой, полной собственничества. Она притянула его к себе своим хвостом и с силой прижала его лицо к одной из своих грудей. — Они только для моего самца, — провозгласила она громко, словно объявляя закон. — Только он может пить мое молоко. Это его награда. Ваша еда — там. — Она мотнула головой в сторону недоеденной туши в углу вольера. Марко, покрасневший от стыда и замешательства, пытался вырваться, но ее хватка была железной. Она тихо хихикала, чувствуя его смущение, наслаждаясь своей властью и демонстрацией его особого статуса перед детьми. Для нее это был странный способ показать свою «любовь» и доминирование одновременно. Малышки смотрели на отца обиженными, ревнивыми глазами. Он отнимал у них что-то вкусное! Но голод взял свое, и вскоре они с восторгом набросились на кусок мяса, который мать отбросила им когтем. С этого момента установилась новая, странная динамика. Детеныши обожали Марко, видя в нем огромную, странную, но безопасную игрушку. Они могли часами гоняться за его тенью, кусать его за пятки (уже отращивая первые иголочки-зубы) и засыпать, свернувшись калачиком на его коленях. Индорегис смотрела на это снисходительно, с какой-то теплой умиротворенностью. Ее гормональная буря утихла, сменившись материнским удовлетворением. И она действительно стала мягче к нему. Ее приказы теперь чаще звучали как просьбы. Она позволяла ему больше свободы в пределах вольера, хотя ее зоркие глаза всегда следили за ним. Иногда, когда малышки засыпали, она подзывала его к себе, позволяла ему прижаться к ее боку, и ее низкое урчание было уже не угрозой, а проявлением нежности. Она была счастлива. У нее была семья. Дети, которые продолжат ее род. И верный самец, который знал свое место и был ее исключительной собственностью. Мир сузился до размеров их вольера и стал для нее идеальным. Она даже не подозревала, что за стеклом, в центре управления, ученые с ужасом и жадностью наблюдали за ростом нового, куда более страшного, чем она сама, выводка.

***

Время в вольере текло по своим законам, измеряемое ростом детенышей. Из крошечных, пищащих комочков они превратились в стройных, стремительных подростков. Каждая из троих — Алая, Багряна и Рубин — была в четыре раза массивнее самого Марко. Их чешуя переливалась на солнце, а движения были полны юной, необузданной силы. Их детская привязанность к «папе» начала трансформироваться. Гормоны бушевали в их молодых телах, пробуждая инстинкты, заложенные самой их генетикой. Они видели, как мать относилась к нему — как к своему самцу, к своей привилегированной собственности. И они, как верные дочери, начали воспринимать его точно так же. Марко больше не был игрушкой. Он стал объектом вожделения. Их тела созрели, и на мускулистых грудях, подражая матери, сформировались те самые соблазнительные, пухлые груди, полные молока, которое так и не было отдано им в детстве. Они научились использовать их как оружие. Однажды, когда Индорегис задремала, три дочери окружили Марко. Он сидел, прислонившись к стене, и пытался игнорировать их навязчивое внимание. Алая, самая смелая, подошла вплотную и легла перед ним, выгнув спину так, что ее грудь оказалась прямо перед его лицом. Она издала тихое, мурлыкающее урчание, совсем как мать, когда была довольна. —Папа, смотри, какая я красивая, — прошептала она, ее голос был мелодичным и настойчивым. — Я уже большая. Больше тебя. Она потянулась и потерелась чешуйчатой щекой о его плечо, задевая его своей грудью. От нее исходил тот же дурманящий, пряный аромат феромонов, что и от их матери, только моложе, острее. Марко попыталс, отодвинуться, но с другой стороны к нему прижалась Багряна, обвивая его ногу своим сильным хвостом. —Мама спит, — прошептала она ему на ухо. — Мы можем поиграть в другие игры. Взрослые игры. Рубин, самая хитрая, просто села напротив, демонстративно вылизывая когти и смотря на него томным, обещающим взглядом. Она поманила его пальцем, и ее грудь покачивалась в такт дыханию. Их интерес был прямолинеен и животен. Они не видели в нем отца. Они видели единственного доступного самца, принадлежащего их матери, и их инстинкт требовал бросить вызов, попытаться переманить его, доказать свою зрелость. Марко сжимался в комок, чувствуя, как его охватывает паника. Эти юные создания были сильнее его и не отдавали себе отчета в своей силе. Их «нежность» могла запросто сломать ему кости. Внезапно тень накрыла их. Низкое, вибрирующее рычание, полное не просто гнева, а леденящей душу ревности, заставило трех сестер мгновенно отпрянуть и прижаться к земле. Индорегис стояла над ними. Ее глаза горели холодным огнем. Она видела все. —Наглые детишки, — ее голос был тихим и страшным. — Он не ваша игрушка. Он — МОЙ. Она двинулась вперед, и ее мощная шея с силой толкнула Алую, отшвырнув ее прочь от Марко. —Эти дары, — она мотнула головой в сторону их развитой груди, — даны вам природой для ваших собственных самцов. Когда они у вас будут. А это… — она прикрыла Марко своим телом, демонстративно облизнув его сверху вниз, помечая его своим запахом, — мое. Навсегда. Она посмотрела на своих дочерей взглядом, не допускающим возражений. —Подойдите. Они, понурив головы, поползли к ней. Ее рычание смягчилось, но оставалось властным. —Вы мои кровиночки. Вы будете королевами. Но пока я здесь — я Альфа. И то, что мое — неприкосновенно. Поняли? Три подростка жалобно запищали в знак покорности. Их попытка бунта была мгновенно и жестоко подавлена. Мать была сильнее, больше и опытнее. С этого дня Индорегис снова ужесточила контроль. Она реже отпускала Марко от себя, а ее дочери смотрели на него лишь украдкой, с подавленным вожделением и рождающейся, опасной обидой. Они хотели своего. И рано или поздно они перестанут бояться матери. Или решат, что один самец на всех — это несправедливо. Семейная идиллия дала трещину, и из нее проглядывало кровавое будущее.

***

Подавив бунт дочерей, Индорегис погрузилась в новую для себя одержимость. Ее пассивность переросла в гиперопеку, граничащую с паранойей. Марко стал не просто самцом, а хрупким, бесценным артефактом, который нужно оберегать от всего мира, особенно от подрастающих, голодных до его внимания дочерей. Она буквально не отпускала его ни на шаг. Ее хвост всегда обвивал его талию или лодыжку, мягкий, но неумолимый поводок. Если он пытался отойти даже к ручью, она тут же настораживалась, ее голос звучал тревожно: —Куда ты? Тебе что-то нужно? Я принесу. Ее гигантская голова постоянно склонялась к нему, золотые глаза изучали каждую его эмоцию. Она стала навязчиво внимательной. — Марко, — ее голос, обычно командный, теперь звучал как вкрадчивый, заботливый шепот. — Ты сегодня какой-то тихий. Тебе грустно? Хочешь обнимашек? И прежде чем он успевал ответить, ее мощная шея уже обвивалась вокруг него, прижимая его к своей теплой, пульсирующей груди. Ее урчание, глухое и гулкое, должно было, по ее мнению, успокаивать. — Или, может быть, поцелуев? — она тыкалась влажным носом в его щеку, оставляя на коже следы слюны, пахнущей железом и мятой (она жевала мяту для свежести дыхания, подсмотрев это у людей). — Я могу целовать тебя весь день. Ты мой хороший самец. Но главным, окончательным проявлением ее заботы она считала другое. Ее взгляд становился томным, а голос низким и соблазняющим. —А может быть… ты хочешь меня? Хочешь почувствовать свою Королеву? Я вся твоя. Скажи только слово. И она начинала соблазнять его. Тереться о него своим мощным боком, позволяя ему чувствовать упругость своей груди. Ее хвост скользил по его спине, заходя все ниже. Она демонстративно ложилась перед ним, принимая позы, которые в ее понимании были верхом привлекательности, обнажая свою киску и смотря на него с вызовом и обещанием. И самое странное было в том, что Марко… это нравилось. Его разум, давно сломленный и переформатированный, больше не видел в этом ничего ужасного. Ее навязчивая забота была его единственной реальностью. Она была его миром, его богиней, источником всего — еды, безопасности и… удовольствия. Ее феромоны, смешанные с его собственными, делали свое дело. Когда она прижимала его к своей груди, он чувствовал не страх, а странное успокоение. Ее настойчивые ласки вызывали у него ответную реакцию, которую он уже не пытался подавить. — Да… обнимашки, — мог пробормотать он в ответ на ее вопрос, уткнувшись лицом в ее чешую. Ее радости не было предела. Она мурлыкала, как гигантский мотор, и принималась вылизывать ему волосы, с гордостью думая, что делает его счастливым. —Я знала! Я всегда знаю, что нужно моему самцу. Ты самый любимый. Самый красивый. Она ревниво следила, чтобы дочери даже не смотрели в его сторону в такие моменты. Это было ее таинство, ее способ подтвердить свою власть и свою «любовь». Марко жил в золотой клетке, где тюремщик одновременно был и источником всех наслаждений. Он был объектом тотальной, удушающей, чудовищной любви, и его изуродованная психика принимала это как единственно возможную форму счастья. Он был нужен. Он был любим. Он был собственностью самой могущественной самки на острове, и это наполняло его странным, извращенным чувством гордости. Он даже начал свысока смотреть на трех молодых Индорегис, которые лишь с завистью и голодом наблюдали за тем, как их мать навязывает ему свою ласку. Он был избранным. И это было прекрасно.