Эффект бабочки.

– «До тех пор, пока вы не сделаете бессознательное сознательным, оно будет направлять вашу жизнь, и вы будете называть это судьбой».

Осознание

      Для Кевина Дэя любовь оставалась одной из самых сложных и непостижимых материй в этом хаотичном мире. Он не искал её и не тосковал по ней – ему с лихвой хватало буйного хаоса Экси, причудливо сплетённых семейных уз и изнурительной игры на выживание. Чувства были опасной аномалией: они лишали ясности мысли, затуманивали рассудок, а Кевин боготворил контроль превыше всего. Он, конечно, кривил бы душой, утверждая, будто никогда не касался её краёв. Но те моменты были лишь эфемерными вспышками во тьме, мимолётными искрами, что обжигали на мгновение, оставляя после себя лишь горьковато-терпкое послевкусие. Воздух раздевалки и просторы поля постоянно витали шепотом самых невероятных слухов о его личной жизни. Команда, не скупясь на колкости, перебирала четыре основные версии, каждая нелепее предыдущей. Первая робко намекала на его асексуальность. Вторая, напротив, с упрямой уверенностью провозглашала Кевина гетеросексуалом. Третья вертелась вокруг его связи с Эндрю, но это была скорее избитая, привычная шутка, чем реальное предположение. Ну а четвёртая, самая сочная, утверждала, что единственные его верные спутники и объекты страсти – это клюшка и водка, наедине с которыми он и совершал свои мрачные ритуалы в ледяном уединении пустого стадиона. Кевин привычно игнорировал их, хотя порой, когда досужие теории уносились в заоблачные дали, его захлёстывало раздражение. Чаще всего он сквозь зубы поддерживал лишь вторую. Но эта незримая завеса отчуждённости висела в воздухе ровно до тех пор, пока Ники и Элисон не пробили её очередной порцией новых шуток. Это была новая теория, и ее суть заключалась в том, что Нил и Кевин были безупречно созданы друг для друга. Они были в раздевалке, когда это случилось. Кевин, снимая налокотники, старательно игнорировал общий гул, но его внимание, словно на магните, притягивалось к Нилу, который молча потягивал воду в углу. Сегодня Нил был тенью самого себя на площадке – игра его была не просто плохой, она была жалким подобием того огня, что обычно в нём полыхал. Именно в этот момент Ники, с улыбкой растянувшейся на его лице, подскочил к Нилу и обнял его за плечи. Нил замер, он медленно повернул голову в сторону Ники. — «Слушай, а ведь я тут серьезно задумался, — начал он так громко, что его стало слышно даже за стенами раздевалки. Все разговоры моментально стихли, уступив место ожиданию очередной выходки. — Мы тут с Элисон наблюдаем, и у меня назрел вопрос к тебе. Нил, ты у нас что, монах? Аскет? Отшельник в образе форварда?» Нил пытался испепелить его взглядом, отставляя бутылку в сторону. – «Ты один не был замечен! – воскликнул Ники, не смущаясь. – Проблема в том, что ты вечно один. Ты не знакомишься с фанатками, не флиртуешь, не ходишь на свидания. Это же нездорово! Надо бы тебе кого-то найти. Разрядить обстановку.» Кевину казалось, Джостен давным-давно недвусмысленно заявил о своей асексуальности. В раздевалке послышались сдержанные хихикания. Лишь Эндрю и Мэтт бросали на Ники недобрые взгляды, словно хищники, примеривающиеся к добыче, блондин сделал шаг вперёд, но Нил остановил его взглядом. Кевин замер, предчувствуя недоброе. Он пытался сделать вид, что разбирает сумку, но каждый его мускул был напряжен. — «И что ты предлагаешь?» — сухо спросил Нил, скрестив руки на груди. — «А я предлагаю рассмотреть кандидатуру! — Ники широко ухмыльнулся и обвел взглядом команду, нарочито медленно переводя взгляд на Кевина. — Вот, к примеру, наш звездный Кевин Дэй. Смотри: вы оба одержимы экси до мозга костей, оба... ну, знаете, эмоционально недоступны. Идеальная пара! Только ты его терпишь. Вам есть о чем поговорить! О стратегии, о бросках... О том, как здорово быть одному, но уже вместе!» Грохот смеха прокатился по раздевалке. Элисон, стоявшая рядом, подмигнула Ники, поддерживая шутку. Кто-то крикнул: – «Да это брак, заключенный на небесах экси!» Кевин готов был провалиться сквозь землю или, что более вероятно, придушить Ники своей же клюшкой. Он рискнул взглянуть на Нила, ожидая увидеть на его лице привычное раздражение. Но то, что он увидел, заставило его сердце сделать непроизвольный, сбивчивый удар. Нил не злился. Вместо этого он внимательно, почти изучающе смотрел на Кевина. В его глазах мелькнуло... любопытство? Растерянность? Нил отвёл взгляд первым, снова взял бутылку с водой и сделал медленный глоток. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой ухмылке. – «Слишком много слов, Ники, – наконец произнес он, и его голос был на удивление спокоен. – Если он такой идеальный кандидат, почему ты сам с ним еще не встречаешься?» Команда взревела с новой силой, хлопая Ники по плечам. Шутка обратилась против самого зачинщика, инцидент был исчерпан. Но для Кевина ничего не закончилось. Только началось. Слова Ники, как ядовитые семена, упали в почву его сознания. Фраза «идеальная пара» отозвалась навязчивым эхом. И тот взгляд... тот заинтересованный, изучающий взгляд Нила, который он поймал на себе, стал той самой искрой. Внезапно, ошеломляюще ясно, Кевин осознал, что Ники, сам того не ведая, указал ему на нечто реальное. На возможность, которая была страшнее и притягательнее любой игры. Сначала это было просто наблюдение. Неосознанное, машинальное. На следующей же тренировке его взгляд сам собой начал выхватывать Нила из общей массы. Кевин заметил, как плавно и мощно тот движется по полю, как точны и выверены каждое его движение, каждый бросок. Он всегда знал, что Нил – блестящий игрок, но теперь он видел это иначе: не как соперник или партнер, а как... зритель. Как ценитель. Эстетическая составляющая игры Нила, которой Кевин никогда не придавал значения, внезапно вышла на первый план. Он ловил себя на том, что следит за игрой Нила даже тогда, когда шла его собственная. А потом наблюдение сменилось сексуализацией. Это произошло резко и грубо, ворвалось в его сознание непрошеным и постыдным образом. Он стоял в душевой после изнурительной работы на поле. Кевин, растирая затёкшие мышцы шеи, вспомнил Нила. Он представил, как капли воды стекали по чёткому контуру его плеч, по напряжённым мышцам спины, играющим под кожей при каждом движении, по тонкой талии и дальше... Кевин замер, забыв, что делает. Его взгляд, против его воли, скользнул по своей мокрой коже, опускаясь ниже. Он сдавленно выдохнул, это было возбуждение. Но мысли не хотели прекращаться. Он помнил шрамы, родинки, каждую линию и изгиб. В горле пересохло. Внутри всё сжалось в тугой, горячий комок желания, такого острого и физического, что у него перехватило дыхание. Рука, будто сама по себе, движимая этим новым, пугающим импульсом, скользнула по его мокрому животу, пальцы вгрызлись в собственную кожу, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь, но лишь подливая масла в огонь. Он чувствовал под пальцами быстрое, трепетное биение собственного пульса там, внизу. Это была не абстрактная «возможность», о которой он размышлял. Это был плотский, животный голод. Впервые в жизни он так сильно, так конкретно хотел другого человека. И этот объект был Нил Джостен. Стыд и ярость нахлынули мгновенной, ледяной волной, когда его пальцы инстинктивно, почти без его ведома, сомкнулись вокруг своего возбуждения. Прикосновение было шоком – электрическим разрядом, пронзившим всё его тело. Он резко дёрнулся, сердце колотилось как бешеное. Абсурд. Ошибка. Усталость. Он принялся тереть кожу мочалкой так яростно, что она оставила красные полосы, пытаясь стереть с себя это видение, выжечь его кипятком. Он пытался думать о тактиках, о тренировочном плане, о чём угодно, но в голове вспыхивало лишь одно: образ Нила, прислонившегося к кафельной стене, его сведённые лопатки, капли воды на ресницах. Его рука снова предательски опустилась вниз, и на этот раз он не стал её останавливать, позволив ладони скользнуть по всей длине, сжавшись от этого прикосновения. Это была слабость. Аномалия. Сбой в системе. Он мысленно повторял мантру о контроле, о ясности мысли, о том, что чувства – это угроза всему, что он выстроил. Но тело не слушалось. Оно жило своей собственной, постыдной жизнью, требуя, умоляя, настаивая на этом мгновенном, жалком облегчении. Он прислонился лбом к прохладной кафельной плитке, его дыхание сбилось, превратившись в прерывистые, тяжёлые вздохи. Рука двигалась быстрее, почти грубо, под стук воды и гул в собственных ушах, пытаясь заглушить не мысли, а само это острое, унизительное желание. Он ненавидел каждую секунду этого, ненавидел себя за эту слабость, но не мог остановиться, пока волна не накрыла его с сокрушительной силой, заставив глухо застонать и судорожно опереться о стену, чтобы не упасть. Он стоял так несколько долгих секунд, пытаясь отдышаться, чувствуя, как ледяная пустота заполняет его вслед за уходящим наслаждением. Это была не победа, а поражение. Самое сокрушительное за всю его жизнь. Но зерно было посеяно. И оно прорастало сквозь асфальт его отрицания. Следующие несколько дней стали пыткой. Каждая тренировка, каждая раздевалка, каждая случайная встреча в коридоре превращались в испытание. Его взгляд предательски сам находил Нила. Он ловил запах его шампуня в душевой, замечал, как мускулы на руке играют, когда тот затягивает шнурки, как он проводит языком по губам, концентрируясь перед броском. Каждая деталь вызывала тот самый предательский толчок где-то внизу живота, заставляя его злиться на себя, сжиматься внутренне и уходить в глухую оборону. Он стал еще более молчаливым и колким, отталкивая всех. Эндрю смотрел на него с привычным немым вопросом. Он боролся. Он отрицал. Он пытался загнать эту новую реальность обратно в ту самую тёмную коробку, откуда она вырвалась. Принятие пришло не громом с небес, а тихим, почти мирным осознанием, спустя месяц. Он сидел один на пустой трибуне стадиона после всех. Просто смотря на чистое, идеально гладкое поле. И он позволил себе подумать об этом. Не гнать прочь мысль, а рассмотреть её. Нил Джостен. И тогда это накрыло его. Не внезапно, а как медленно поднимающийся в приливе уровень воды – холодный, неумолимый и абсолютно ясный. Он не просто сейчас захотел Нила. Это не вспышка на ровном месте, не молния из ниоткуда. Это было признание. Признание в том, что семена были посеяны давным-давно. Он всегда заглядывался. Он всегда отмечал его игру – не только тактически, но и с каким-то глухим, подавленным эстетическим голодом. Он помнил, как раздражался на его безупречную технику, потому что она вызывала не только злость соперника, но и щемящее, постыдное восхищение. Он вспомнил, как яростно, до дрожи в руках, он ненавидел его провалы, его плохие игры. Теперь эта ярость обрела новый, страшный смысл. Это была не просто злость учителя. Это была боль от того, что что-то прекрасное и идеальное – его идеальное – дало трещину. Это была иррациональная потребность защитить этот идеал от него же самого. Шутка Ники была не спусковым крючком. Она была ключом, который сорвал крышку с сундука, где томилось это запретное знание. Она дала ему разрешение – ужасное, сокрушительное – наконец-то увидеть и назвать то, что он бессознательно лелеял в самом темном уголке своей души. Вспомнил его взгляд в тот день в раздевалке. Не злость – интерес. И этот интерес теперь казался ему не случайностью, а ответом на его собственное, долгое и тщательно скрываемое внимание. Вспомнил его ярость на поле, его тихую сосредоточенность, его абсолютную, бескомпромиссную преданность игре. Такую же, как у него самого. Они и правда были двумя сторонами одной медали. Двумя одинокими планетами, вращавшимися вокруг одной звезды – Экси. И в этом осознании не было уже ни паники, ни злости. Была лишь странная, оглушающая тишина и... облегчение. Борьба закончилась. Он проиграл самому себе. Он сдался факту, который всегда был правдой. Он больше не отрицал это. Он принял. Принял тот факт, что Нил для него – больше чем партнёр, больше чем соперник. Принял это желание, пугающее и всепоглощающее, которое жило в нем так долго, что стало частью его ДНК. Это не делало его слабым. Это делало его... живым. Это был новый вид хаоса, более сложный и опасный, чем любой, с которым он сталкивался раньше, но это был его хаос. Его личная, сокровенная аномалия. Кевин медленно выдохнул. Он встал, его движения были уверенными и спокойными. Он не просто хотел Нила с недавних пор. Он хотел его всегда. И Кевин Дей всегда добивался того, чего хотел.

***

– «Не силой берут, а лаской и уговором».

План

      Принятие не принесло покоя. Оно принесло новую, огненную одержимость. Теперь, когда Кевин разрешил себе хотеть, желание разрослось до титанических масштабов, заполнив каждый уголок его сознания. Оно стало фоном, на котором протекала его жизнь: ритмичный стук клюшек превращался в стук сердца Нила, который он мечтал ощущать под своими губами; белые линии разметки на поле казались ему верёвками, которыми он мог бы привязать к кровати своё новообретённое сокровище. Его планы всегда касались тактики, тренировок, побед. Теперь у него был новый, главный план. И он был куда сложнее любого чемпионского титула. Мысли настигали его в самые неподходящие моменты. Посреди ночи, в тишине его спальни, тело вдруг вспоминало тот шок от осознания в душевой. Тепло разливалось по жилам, тяжёлое и сладкое. Он зажмуривался, позволяя картинкам проявиться во тьме. Он представлял, как его руки, сильные и уверенные, сжимают узкие бёдра Нила. Как тот вздрагивает под его прикосновением, пытаясь вырваться — не потому что не хочет, а потому что такова его природа, бороться до конца. Кевин мысленно прижимал его к матрасу, чувствуя под ладонями каждый напряжённый мускул, каждую впадину и выпуклость. Он видел, как закатываются глаза Нила, когда его губы находят ту самую чувствительную точку на шее, о которой он лишь догадывался. Слышал сдавленный стон, который Нил всегда пытался подавить, – звук, который Кевин жаждал вырвать у него силой страсти. Он хотел ощутить вкус его кожи – солёный от пота после игры, чистый и свежий после душа. Хотел провести языком по шрамам на его теле, читая их как карту их общих битв, и оставлять на них свои, новые отметины. Хотел чувствовать, как всё тело Нила слабеет под его руками, как он перестаёт контролировать каждое движение, как эта безупречная машина для игры в экси превращается в пылающую, трепетную плоть, отданную во власть наслаждения. Ему. Только ему. Эти мысли сводили с ума. Они лишали сна, заставляли кровь пульсировать в висках и приковывать к простыням наедине с собой по ночам. Но одного воображения было мало. Ему нужна была реальность. План. И для плана нужен был союзник. Кто-то, кто знал Нила иначе, чем он. Выбор пал на Элисон. Она была острой, проницательной и, что самое главное, именно она поддержала ту самую шутку Ники. Она видела то, чего не видели другие. Он подкараулил её утром перед тренировкой, в почти пустой раздевалке. Она одна возилась с замком на своём шкафчике. – «Элисон, – его голос прозвучал хриплее, чем он хотел. – Мне нужно поговорить. Наедине.» Она обернулась, подняв бровь. Её взгляд скользнул по его лицу, и он почувствовал, что она уже всё видит – напряжение в плечах, тень под глазами, ту новую, жгучую сосредоточенность. – «Кевин Дей ищет уединённой беседы? – она ухмыльнулась. — Мир определённо катится в тартарары. Или это опять про новые упражнения для броска?» – «Не совсем», – он стиснул зубы, чувствуя, как по шее разливается предательский жар. Он изложил ей всё. Скупо, сухо, опуская самые пикантные детали, но делая акцент на главном: на том самом взгляде Нила, на своей внезапной и непреодолимой потребности. На том, что шутка Ники оказалась для него не шуткой, а откровением. Элисон слушала, не перебивая, её лицо постепенно менялось с насмешливого на заинтересованное, а потом на почти серьёзное. Когда он закончил, в раздевалке повисла пауза. Затем она рассмеялась – не зло, а с лёгким недоумением. – «Боже, Кевин. Ты и вправду дошёл до этого только сейчас? Мы с Ники это полгода назад обсуждали.» Он промолчал, сглотнув. – «Ладно, ладно, не смотри на меня, как привидение, – махнула она рукой. – План тебе нужен? Он простой, как удар клюшкой по воротам. Забудь про все свои схемы и многоходовки. С ним это не работает.» Она шагнула ближе, понизив голос до конспиративного шёпота, хотя вокруг никого не было. – «Нил... он не понимает намёков. Вообще. Его мир состоит из действий и прямых указаний. Если ты будешь ходить вокруг да около, смотреть томными взглядами или пытаться заговорить о погоде, он решит, что у тебя сотрясение мозга. Или что ты его в чём-то хочешь обвинить. Ты должен быть прямым. Жестоко прямым. Кевин смотрел на неё, пытаясь представить эту «прямоту». Его ум, привыкший к сложным построениям, отказывался воспринимать такую простоту. – «Что ты имеешь в виду?» – спросил он, и в его голосе прозвучала редкая неуверенность. Элисон вздохнула, но не с раздражением, а с пониманием. Она видела, что для человека, чей мозг работал как шахматный компьютер, простой шах и мат был слишком примитивной концепцией. – «Ладно, смотри, – она прислонилась к шкафчикам, сложив руки на груди. – Если «подойди и скажи» для тебя слишком радикально, есть план «Б». Но он требует выдержки. Терпения. Того, чего у тебя, если честно, не особо водится, когда ты чего-то хочешь.» Кевин молчал, весь внимание. – «Он привык к твоим прикосновениям только на поле. В схватках, в толкотне у борта. Это его язык. Начни с этого. Вне поля. Мимоходом. Легко. – Она сделала жест, как будто поправляет воображаемую прядь волос. – Поправь воротник его куртки, когда он будет проходить. Коснись локтя, объясняя что-то на тактической доске. Пройдись близко, чтобы плечо задело его плечо. Сделай это частью рутины. Не вторжением, а... новой нормой.» В голове у Кевина тут же вспыхнула картинка. Его пальцы, скользящие не по грубой ткани куртки, а по обнажённой коже у ключицы Нила. Чувствуя подушечками лёгкий трепет. – «Он будет отшатываться. Первое время. Потом... привыкнет. Перестанет видеть в этом угрозу. И вот тогда, – Элисон лукаво прищурилась, – ты усложняешь задачу. Меняешь угол. Касаешься не предплечья, а тыльной стороны ладони. Не плеча, а основания шеи, когда потянешься за чем-то мимо. Смотри за его реакцией. Если он не ломает тебе руку, а просто замирает... значит, работает.» Кевин мысленно представил это. Его большой палец, проводящий по тонкой кожи на внутренней стороне запястья Нила. Как тот замрёт, его обычно ясный, сосредоточенный взгляд затуманится лёгким недоумением, а дыхание на мгновение собьётся с ритма. Эта мысль вызвала настолько резкую волну желания, что Кевину пришлось слегка опереться о шкафчик. – «И прозвище?» – выдавил он, помня её предыдущую реплику. – «А, да. – Элисон ухмыльнулась. – Это оружие массового поражения. Но использовать осторожно. Он терпеть не может сюсюканья. Но что-то... простое. Конкретное. Только между вами. Не «зайка», ради всего святого. – Она на секунду задумалась. – Что-то связанное с игрой. С его стилем. Ты же лучше всех его знаешь. Найди ту самую струну, которая заставит его вздрогнуть не от злости, а от чего-то другого. И говори это тихо. Только для него. Так, чтобы он почувствовал, что это секрет. Что это только ваше.» В сознании Кевина тут же всплыло слово. «Лисёнок». Оно было идеальным. Прямым, но в его устах, произнесённое низким, интимным шёпотом где-нибудь в пустом коридоре, оно могло бы стать самым откровенным признанием. Он представил, как шепчет это на растрёпанные волосы Нила, прижимая его к стене, чувствуя, как по спине того пробегает мелкая дрожь. – «И когда ты увидишь, что он уже не отпрыгивает от твоего прикосновения, а, может, даже бессознательно ищет его... вот тогда ты переходишь в наступление. – Голос Элисон стал тише, серьёзнее. – Жёсткие прикосновения. Твоя рука на его затылке, чтобы притянуть его взгляд к себе. Твои пальцы, сжимающие его бедро, чтобы усадить рядом. Он понимает силу. Понимает доминирование. Это язык, на котором он говорит с миром. Говори с ним на нём.» Кевин уже видел это. Ярко, как в кино. Его рука, властно лежащая на шее Нила, пальцы впиваются в упругие мышцы. Нил замирает, его глаза расширяются, но в них нет страха. Есть вызов. И то глубинное понимание, которое заставляет его облизнуть губы и слегка отклонить голову, подставляя шею ещё больше. – «Спасибо, Элисон, – его голос наконец приобрёл стальную твёрдость. План был ясен. Он был сложным, многоступенчатым, идеально выверенным. Это был не отказ от контроля, а его высшая форма. – Это... исчерпывающе.» – «Не за что, – она снова ухмыльнулась, но на этот раз её улыбка была почти что нежной. – Просто не облажайся. Сделай его счастливым.» Кевин кивнул и развернулся, чтобы уйти.

***

– «Завтракайте вместе. Особенно в первый год. Это самый надежный прогноз на будущее». (Макс Фрай,«Лабрадор»).

Наступление

      Его первый шаг был расчётом чистой воды. Он выбрал момент после вечерней пробежки, когда они вдвоём зашли в тренажёрный зал за забытыми бутылками с водой. Воздух был густым от тишины и запаха пота. Нил, промокший и слегка запыхавшийся, тянулся к полке, когда Кевин приблизился. Он подошёл вплотную, нарушив любое допустимое личное пространство. Нил напрягся, его спина выгнулась, как у кошки, готовящейся к атаке. Но атаки не последовало. Вместо этого пальцы Кевина, тёплые и уверенные, скользнули по его плечу, поправляя мятый воротник майки. Касание длилось меньше секунды. Но за эту секунду Кевин почувствовал всё: резкий вздох Нила, подрагивание мышц под его пальцами, молниеносную искру, пробежавшую между ними. – «Сбился», – произнёс Кевин голосом, не оставляющим места для вопросов, и отошёл, как ни в чём не бывало. Нил застыл на месте, его рука всё ещё вытянута к полке. Он медленно обернулся, и в его глазах читалось чистейшее, неподдельное недоумение. Не злость. Не раздражение. Именно недоумение. Он смотрел на Кевина, как на внезапно заговорившую стену. Кевин же, собрав свои вещи, уже шёл к выходу, оставляя его одного в гулкой тишине зала. Внутри у него бушевал ураган. Каждое нервное окончание на кончиках его пальцев помнило то краткое прикосновение, жгло его. Он сжал руку в кулак, пытаясь сохранить это ощущение, это доказательство того, что первая линия обороны пала. Следующие дни Кевин превратил в изощрённую пытку — для них обоих. Каждое касание было тщательно спланировано и безжалостно исполнено. Он «случайно» задевал его руку, передавая клюшку. Его ладонь «для равновесия» ложилась на его поясницу, когда они протискивались в узком дверном проёме. Каждый раз Нил вздрагивал, его глаза метались, пытаясь найти подвох, логическое объяснение. Но Кевин был невозмутим. Его лицо было каменной маской концентрации на игре, на тренировках, на чём угодно, только не на том, что он творил. И постепенно, как и предсказывала Элисон, сопротивление стало ослабевать. Нил перестал дёргаться. Он начал... принимать. Его тело больше не напрягалось в стальную пружину при каждом мимолётном касании. Оно просто... ждало. И в этой пассивной готовности было что-то порочно-сладостное, что сводило Кевина с ума сильнее любой борьбы. Однажды, когда Нил, сосредоточенно завязывая обувь, прикусил губу, Кевин не выдержал. Он присел рядом на корточки, его бедро почти касалось бедра Нила. Тот поднял на него взгляд – настороженный, вопрошающий. – «Давай проверим твою шнуровку», – голос Кевина был низким, предназначенным только для него. Его пальцы обхватили щиколотку Нила поверх ботинка. Кожа была горячей даже через толстый носок. Кевин почувствовал, как под ней дрогнула мышца. Он не стал ничего поправлять. Он просто держал. Его большой палец непроизвольно провёл по выступающей косточке. Нил не отдёрнул ногу. Он замер, его дыхание застряло в горле. Его широко раскрытые глаза были прикованы к руке Кевина, сжимающей его лодыжку с неоспоримым, властным движением. В воздухе повисло молчание, густое и тяжёлое, как предгрозовая туча. И тогда Кевин сказал это. Тихо, так, что слова были едва ли не шелестом кожи о кожу. – «Спокойно, лисёнок.» Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Вся спина Нила выгнулась дугой, по его шее и ушам разлился яркий румянец. Он аж подпрыгнул на месте, словно его действительно ударили. Но это был не прыжок отвращения. Это был судорожное, нервное движение абсолютной растерянности. Он захлопал ресницами, его губы приоткрылись, чтобы что-то сказать, но никакого звука не последовало. Он просто смотрел на Кевина с таким чистым, незащищённым шоком, что у того ёкнуло где-то глубоко в груди. Кевин медленно, демонстративно разжал пальцы и поднялся. Он не стал смотреть на Нила, давая тому оправиться. Но он знал. Он видел. Терпение Кевина было исчерпано. Наблюдения, намёки, игры – этого было больше недостаточно. Голод, тлевший внутри, требовал большего. Требовал действия. Вечером он загнал Нила в угол буквально. В пустой раздевалке, заставленной ящиками с инвентарём. Коридор был узким, и Кевин перекрыл его собой, остановившись в сантиметре от него. – «Доволен тренировкой?» – спросил Кевин, но его голос звучал не как вопрос, а как обвинение. Как приговор. Нил попыталось отступить, но за спиной у него был холодный бетон стены. Его глаза бешено метнулись в поисках выхода, которого не было. – «Вполне», – выдавил он, и его голос сорвался на хрип. – «Я – нет», – Кевин придвинулся ещё ближе. Его грудь почти касалась груди Нила. Он чувствовал исходящее от того тепло, слышал его участившееся дыхание. – Ты слишком медленно соображал сегодня. Слишком много ошибок.» Он поднял руку и не просто положил её на шею Нила. Он впился пальцами в напряжённые мышцы у его затылка, властно и не оставляя пространства для манёвра. Это был захват. Нил замер от неожиданности, его глаза вспыхнули. Но это был не гнев. Это была та самая, первобытная ярость зверя, загнанного в угол, смешанная с чем-то ещё – с диким, животным любопытством. – «Дэй, что, чёрт возьми...» – он попытался вырваться, но Кевин лишь сильнее сжал пальцы. – «Тихо, – приказал Кевин, и его голос был низким и бархатным, но в нём звенела сталь. Он наклонился так, что его губы оказались в сантиметре от уха Нила. Он чувствовал, как тот весь дрожит мелкой, частой дрожью. – Я сказал, тихо.» И Нил... затих. Его тело обмякло под властной хваткой Кевина. Дрожь не прекратилась, она стала другой — не от борьбы, а от ожидания. Его веки прикрылись, длинные тёмные ресницы легли на вспыхнувшие щёки. Он издал тихий, сдавленный звук, что-то среднее между стоном и вздохом. Кевин почувствовал головокружение от власти, от этой абсолютной, безоговорочной капитуляции. Он отступил на шаг, разжал пальцы. На шее Нила остались красные отметины от его руки. – «Завтра будешь лучше», – заявил Кевин, и это не было про экси. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь, оставляя Нила одного в полумраке коридора – растерянного, взъерошенного, с тлеющим в глазах огнём, который разжёг в нём он. Завоевание началось.

***

– «Сорвешь зеленый плод — получишь горечь нетерпения. Дождешься спелости — вкусишь сладость труда.»

Плоды

      Следующие несколько дней Нил избегал его. Это было очевидно, грубо и почти по-детски прямолинейно. Он отворачивался, когда Кевин входил в комнату, выбирал место в раздевалке подальше, замирал и менял маршрут, если видел его в коридоре. Он строил стены из молчания и отведённого взгляда, пытаясь отгородиться от того землетрясения, что Кевин устроил в его упорядоченном мире. Но Кевин наблюдал. Всегда наблюдал. И видел то, что, возможно, не видел даже сам Нил. Он видел, как замирает спина Нила, когда он, Кевин, проходит мимо – не от страха, а в напряжённом, почти болезненном ожидании. Ожидании того самого прикосновения, которое Нил когда-то отвергал. Он видел, как во время совещаний у тактической доски Нил неосознанно, сам того не замечая, становится именно в ту зону, где до него легко мог бы дотянуться Кевин. Не вплотную, нет. Но в зоне досягаемости. Как будто его тело, вопреки приказам разума, искало знакомого вторжения. Самым ярким доказательством стала тренировка на выносливость. Они делали круговые упражнения, выматывающие до седьмого пота. Нил, выложившись, сидел на скамье, голова опущена на грудь, плечи тяжело вздымались. Он был полностью поглощён восстановлением, его защита была равна нулю. Кевин подошёл за своей бутылкой с водой. Он мог просто взять её и уйти. Вместо этого он остановился позади него. Не говоря ни слова, он положил ладонь на его взмокшую, горячую спину, прямо между лопаток. Нил вздрогнул всем телом, как от удара кнутом. Но – и это было главное – он не отпрянул. Не сбросил руку. Он... замер. И что, самое невероятное: его спина под ладонью Кевина медленно, предательски расслабилась. Он бессознательно, на глубоком, животном уровне, прогнулся в это прикосновение, как котёнок в ладонь. Из его груди вырвался тихий, сдавленный выдох — не протеста, а глубочайшего, физиологического облегчения. Он даже не осознал этого. Кевин убрал руку и ушёл, не проронив ни слова. Но в его сознании что-то щёлкнуло, заняв своё окончательное место. Это была не игра. Это была химия. Физиологическая зависимость. Его прикосновения стали для Нила наркотиком, который тот ненавидел, но без которого его тело уже не могло обходиться. Он отшатывался от дозы, но его нервная система, его мышечная память уже были перепрограммированы. Они требовали этого – властного утверждения, ясного, безоговорочного права, которое Кевин на них предъявлял. Он больше не гнался. Он просто ждал. Зная, что голод, который он разжёг, в конце концов заставит Нила прийти к нему самому. Но даже самый идеальный план мог дать сбой. Особенно когда объект его обретал собственное коварство. Нил, оправившись от первоначального шока, начал демонстрировать черты, которые Кевин в нём не предполагал. Лукавство. Желание испытать границы дозволенного, понять, как далеко он может зайти. Кевин видел это издалека. Как Нил улыбнулся той рыжеволосой фанатке у борта, как позволил ей приобнять себя для селфи, как его рука на мгновение легла ей на талию для равновесия. Это был не просто дружелюбный жест. Это был вызов. Взгляд Нила, брошенный поверх головы девушки, метнулся в сторону Кевина. Он видел, как Нилу противна сама мысль о прикосновении к ней, и лишь это отвращение, читаемое на его лице, удержало его от необдуманных, яростных действий. Но яд ревности, холодный и острый, пронзил Кевина насквозь. Но он не подал виду. Не дрогнул и мускул на его лице. Он лишь медленно провел языком по внутренней поверхности зубов, ощущая привкус железа. Игра? Хорошо. Он покажет ему, в какие игры они будут играть. Он выждал. Дождался, пока раздевалка опустеет, и только его и Нила остались собирать вещи. Воздух гудел от напряжения. Нил делал вид, что усердно завязывает шнурок, но его спина была напряжена струной, он чувствовал тяжесть взгляда Кевина на себе. Кевин подошел бесшумно, как хищник. Он не стал ходить вокруг да около. Его рука обхватила запястье Нила, резко заставив того выронить клюшку. Металлический лязг громко отозвался в пустом помещении. – «Что за представление было сегодня?» – голос Кевина был тихим, почти ласковым, но в нем звенела сталь. Нил попытался вырваться, его глаза вспыхнули знакомым огнем борьбы. Но Кевин лишь сильнее сжал пальцы, чувствуя под кожей учащенный пульс. Он позволял себе к нему так прикасаться только потому, что не видел особого сопротивления, в любом другом случае он бы отпустил. – «Не понимаю, о чём ты.» – «Не понимаешь? – Кевин притянул его ближе, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он видел, как зрачки Нила расширились, как он облизнул внезапно пересохшие губы. – Ты думаешь, это умная тактика? Дразнить меня, используя других?» – «Я не...» – начал было Нил, но Кевин не дал ему договорить. – «Это очень, очень плохая идея, лисёнок, – он наклонился, и его губы почти коснулись уха Нила. Дыхание его было горячим. – Потому что я не буду играть в эти детские игры. Я просто устраню проблему. Навсегда. Ты хочешь, чтобы я убрал кого-то с моего пути? Потому что я сделаю это. Без колебаний.» Он почувствовал, как Нил вздрогнул, но уже не от попытки вырваться, а от чего-то другого. – «Ты не имеешь права...» – прошептал Нил, но в его голосе не было силы, лишь сдавленная дрожь. – «Имею, – отрезал Кевин. – Потому что ты мой. Только мой. Твои действие тому подтверждение. И если ты хочешь дразнить, то делай это правильно.» Он наконец отпустил его запястье, но лишь для того, чтобы обе руки поднялись к лицу Нила. Он принудительно повернул его голову, заставляя смотреть на себя. Его большие пальцы провели по его скулам, по напряженным челюстным мышцам. – «Ты хочешь мое внимание? – прошептал Кевин, и его тон смягчился, стал почти что шелестящим, интимным. – Оно все твоё. Ты хочешь, чтобы я сходил по тебе с ума? Я уже. Но не заставляй меня ревновать. Это... небезопасно.» Он видел, как борьба покидает Нила, сменяясь другим, более сложным чувством. Его тело слабело под руками Кевина. – «А как... правильно?» – тихо выдохнул Нил, и это была почти капитуляция. Пальцы Кевина спустились с его щёк на шею, ощущая бешеный пульс под кожей. – «Правильно – это когда ты смотришь на меня так, словно хочешь, чтобы я разобрал тебя по косточкам. Когда ты подходишь ко мне после игры и молча прижимаешься лбом к моему плечу, потому что не можешь иначе. Когда ты шепчешь моё имя на тренировке, зная, что только я это услышу.» Его руки скользнули ниже, обхватив его талию, прижимая к себе. Нил не сопротивлялся. Он будто растаял, его тело податливо повиновалось каждому движению. – «Ты можешь позволять мне прикасаться. Давать брать тебя так нежно, что бы ты забывал собственное имя, – продолжил Кевин, его губы коснулись кожи у виска Нила. – позволять целовать каждый твой шрам, каждый синяк, каждую родинку. Позволять слушать, как ты стонешь подо мной, и дать знать, что эти звуки принадлежат только мне. Вот как ты можешь дразнить меня.» Он наклонился и прижал губы к его шее, к тому месту, где пульс бился чаще всего. Это был не просто поцелуй. Это было клеймо. Медленное, влажное, с легким прикусом, рассчитанное на то, чтобы оставить след. Яркий, видимый знак для всех, кто посмеет подойти слишком близко. Нил ахнул, его руки вцепились в майку Кевина, не отталкивая, а притягивая. Его тело выгнулось, подставляя шею еще больше, безмолвно умоляя о продолжении. Из его горла вырвался тихий, прерывистый стон – звук чистейшей, неподдельной капитуляции и томления. Кевин почувствовал, как по его собственному телу разливается волна удовлетворения, острая и абсолютная. Он оторвался, чтобы посмотреть на свое творение: запекшийся след на бледной коже, полуприкрытые глаза Нила, его разомлевшие, приоткрытые губы. Он был прекрасен в своем полном, безоговорочном подчинении. – «Запомни, – тихо произнес Кевин, проводя пальцем по свежему засосу, заставляя Нила снова вздрогнуть. – Ты можешь дразнить меня только так. Всё остальное... чревато последствиями.» Нил кивнул, его дыхание все еще было неровным. Он не пытался больше ни на что претендовать. Он просто стоял, опустив голову на грудь Кевина, позволяя тому держать его, чувствуя, как его собственное тело плавится от каждого властного прикосновения. И Кевин понял главное: Нил не просто терпел его власть. Он жаждал ее. И это было слаще любой победы на поле.

***

– «Насильно мил не будешь, а приласкаешь – сам придёт».

Обладание

      Кевин загнал его в подсобку стремительно и без предупреждения. Дверь захлопнулась с глухим стуком, изолируя их от внешнего мира в тесном пространстве, пропахшем старым деревом и чистотой. Единственным светом была тусклая лампочка где-то под потолком, отбрасывающая длинные, пляшущие тени. Нил оказался прижатым спиной к стеллажу с запасными щитками, его глаза вспыхнули, но не страхом, а тем самым вызовом, который сводил Кевина с ума все эти недели. Он дышал часто, его грудь вздымалась, а губы были приоткрыты. – «Хватит, – голос Кевина был низким, хриплым от сдерживаемой ярости и желания. Он вплотную придвинулся к Нилу, не оставляя ему ни сантиметра пространства. Его руки уперлись в полки по бокам от головы Нила, запирая его. – Твои игры закончились.» – «Я не…» – начал было Нил, но Кевин не дал ему договорить. – «Ты делал. Каждый взгляд. Каждое движение. Ты выставлял себя напоказ, дразнил, провоцировал. Ты добивался именно этого. – Кевин наклонился так, что его лоб почти касался лба Нила. Он чувствовал его горячее, прерывистое дыхание на своих губах. – Ну так что? Ты получил то, чего хотел?» Вместо ответа Нил издал тихий, сдавленный звук и резко потянулся к нему, впиваясь губами в его губы. Это был не нежный поцелуй, а грубый, голодный, отчаянный укус. Ответный вызов. Его руки вцепились в майку Кевина, сминая ткань, не отталкивая, а притягивая. Это было все, что нужно было Кевину. Взрыв. Его руки сошли с полок и обхватили Нила, прижимая его к себе с такой силой, что тот ахнул ему в рот. Кевин отвел его голову, углубляя поцелуй, уже не сдерживаясь, заявляя права на каждый сантиметр его рта. Он чувствовал вкус его – мятной жвачки и чего-то неуловимо своего, Нила. Это сводило с ума. Он повернул его, прижав грудью к стеллажу, и его руки скользнули вниз, под обтягивающую ткань спортивных штанов. Нил вздрогнул всем телом, когда пальцы Кевина сжали его ягодицы, но не попытался вырваться. Наоборот, он прогнулся навстречу, податливо и жадно, издавая тихие, прерывисто стоны прямо в деревянную полку. – «Ты думал обо мне? – прошептал Кевин прямо в его ухо, свои пальцы уже стягивая с него штаны. Его голос был густым, как смола. – Лежал ночью и трогал себя, представляя, что это мои руки?» Нил застонал в ответ, и это был самый честный звук, который Кевин когда-либо слышал. Его спина выгнулась, подставляясь. Кевин не стал медлить. Он освободил его от одежды, свои движения были резкими, нетерпеливыми. Он достал лубрикант – он всегда был с собой последнее время, словно предчувствуя этот момент, – и замер на секунду, глядя на обнаженное, прекрасное тело, прижатое к полкам. Его пальцы, смазанные прохладным гелем, нашли его вход, осторожно двигаясь, готовя его, боясь причинить боль. – «Тише, я тебя…» – начал Кевин, но его голос замер. Его пальцы встретили не ожидаемое сопротивление, а податливую, уже подготовленную гладкость. Нил был растянут – достаточно, чтобы принять его, и это осознание ударило Кевина. Он не просто представлял – он готовился. Ждал. Желал этого настолько, что его тело уже опередило события. – «Скажи, что ты хочешь этого, – приказал он, смазывая член. – Скажи мне.» – «Кевин… – имя сорвалось с губ Нила мольбой, молитвой, признанием. – Да. Пожалуйста.» Это «пожалуйста» сломло последние преграды. Кевин прижался к нему грудью, чувствуя, как бьется его сердце, и одним точным, уверенным движением вошел в него. Нил вскрикнул – коротко, резко, от боли и потрясения. Его ногти впились Кевину в предплечья, оставляя на коже красные царапины. Но он не оттолкнул. Он, рыча, вцепился в него еще сильнее, его тело, напрягаясь, вдруг обмякло, приняв его, впустив его в самую свою глубину. – «Тише, лисёнок, тише, – Кевин губами коснулся его шеи, его плеча, заливая боль лаской. Он не двигался, давая ему привыкнуть, чувствуя, как каждое мышечное волокно Нила сжимается вокруг него. Нил был подготовлен. – Это я. Это только я.» И тогда он начал двигаться. Медленно сначала, выверяя каждый толчок, каждый выход и вход, находя тот ритм, от которого Нил переставал дышать. Его руки скользили по его телу, зажигая огонь на коже, сжимая его бёдра, прижимая его еще ближе. Боль утихла, сменившись нарастающей, всепоглощающей волной чего-то нового, острого, невероятного. Стоны Нила стали громче, увереннее, они рвались из его груди, эхом отдаваясь в тишине подсобки. Он откинул голову, подставляя шею для поцелуев, его тело полностью отдалось движению, каждым толчком встречая Кевина. – «Ты… ты думал обо мне? – выдохнул Кевин, теряя остатки самообладания, его движения становясь быстрее, жёстче, прямо в него. – Отвечай.» – «Да… – Нил захлебнулся, его пальцы впились Кевину в спину, рвая ткань майки, царапая кожу. – Всегда. Только о тебе.» Это признание, вырванное из самой глубины, стало для Кевина высшей точкой. Он прижал Нила к себе, впиваясь губами в его плечо, заглушая свой собственный стон, и погрузился в него полностью, чувствуя, как тело того содрогается в пике наслаждения вместе с ним. Они замерли так, сплетенные воедино, дыша в унисон, слушая, как бьются их сердца – бешено, отчаянно, но уже в одном ритме. Кевин медленно выдохнул, его вес на мгновение полностью лег на Нила, прежде чем он осторожно отстранился. Он повернул его к себе. Лицо Нила было залитым румянцем, глаза блестели, губы запекшиеся, на шее и плече краснели свежие следы от зубов и поцелуев. Он был абсолютно прекрасен в своем полном, безоговорочном распаде. Кевин провел большим пальцем по его влажной нижней губе. – «Мой», – прошептал он, и это было не утверждение, а констатация факта, звучавшая как обет. Нил, все еще не в силах вымолвить ни слова, просто кивнул, прижимаясь лбом к его плечу. Его руки все еще дрожали, когда он обвил ими Кевина, притягивая его обратно, не желая отпускать. И Кевин понял. Это был не просто секс. Не просто обладание. Это было начало всего. Навсегда.