Резонанс двух плоскостей

Джисон остался стоять на палубе, не сводя глаз с океана за бортом, за которым остались лишь круги на воде. Два зеркала — русал и человек — смотрели друг в друга, отражая невидимое покрывало света, пристально выслеживая неровную гладь, прозрачную бесконечность и тишину, купаться в которой доводилось лишь под темным заревом ночи, без лишних глаз, без лишних ушей. Только русал и человек. Они хранили неозвученные тайны, терпкие настолько, что их хотелось, как можно скорее смочить слюной. Они хранили молчаливые жесты, слизанное ветром желание и…

* * *

Размеры всех вод, омывающих планету, невозможно было представить, не потеряв рассудка. Даже те, кто никогда не выходил за пределы родных рифов, знают: вода не имеет ни конца, ни начала. За горизонтом всегда есть другой берег, где живут такие же, как ты. Прилив ведёт их, как когда-то вёл тебя. Иногда удаётся встретить их случайно — пересечься взглядами, обменяться песнями, узнать, что мир гораздо больше любых ракушек, которые они считают домом. Теперь это знание саднило свежими ранами. В клетке океан сжимался до песчинки, одной из миллионов, обрамляющих берег. Здесь, в своеобразном аквариуме, едва мог развернуться русал, проплывая от одной стенки до другой. Арка с заслонкой, похожей на пластик, который они часто находили на дне океана, возвышалась над застойной водой, тянущей вниз, разъедающей кожу, превращающей блестящую чешую в блеклую, осыпающуюся пыль. От этого зрелища становилось тошно. За стеклом виднелось сухое пространство, где можно было сесть, вытянувшись не в полный рост, а за ним — железная стена прутьев, пахнувших ржавчиной и тухлой солью. С пеной у рта, с жадной остервенелостью похититель изучил их природу так досконально, что невозможно было подкопаться. Продуманный план, он вынашивал не один месяц. И один Бог знал, когда и как они — каратели чужой свободы — воспользуются этим «мертвецким» участком, способным превратить любое живое существо в выжженную сухостью рыбу за несколько часов. «Лишиться своей свободы — значит лишиться самого себя», — эта фраза, сказанная кем-то очень умным, наверняка, в воодушевлённой обстановке за ужином или присмотром за ночным небом, сквозь тонкую морскую пленку, пронеслась в голове Ёнбока, закольцевалась, напоминая о цепях, сжимающих его запястья. Он неподвижно сидел в клетке. Его хвост, ослабевший ещё на палубе, безжизненно болтался, словно тело утопленника. Если бы его по чьей-то нелепой прихоти выпустили на сушу, он бы разделился на две жалкие ноги, покрытые обмякшей чешуёй. Возле стены выстроились ещё десять таких же душных камер. В некоторых сидели по двое — в основном матери с детьми. Их не разлучили не из сострадания, а потому что они обнимали друг друга слишком крепко. Своеобразный «отбор» прошли только самые лучшие, награждённые природной красотой или особым даром. Ценные экспонаты для наживы и выставки запрятали под семью замками, как самое настоящее сокровище, с которого можно было обрести неслыханные богатства. Пираты упивались им, давясь от избытка собственной слюны. Кто-то из соседей стонал во сне, кто-то царапал стены, ломая когти, кто-то пытался найти утешение вспоминая молитвы, забытые, но цепляющиеся за язык, как морские водоросли за скалу, ненамеренно посылая эту мысль дальше по кругу, от одного к другому. Даже самые маленькие закрывали глаза, надеясь, что сам Посейдон снизойдёт до них, жалких, продрогших и перепуганных, своей милостью, или Нептун, или Таласса — богиня моря, или хотя бы Нереиды — морские нимфы, дочери бога Нерея, или Наяды, живущие в ручьях, источниках и фонтанах. Кто-то должен был отозваться. Ёнбок внимательно слушал хоровод беспорядочных мыслей пары десятка, задушенных паникой, русалов, и не заметил, как на поверхность сознания всплыли строки. Два зеркала — море и небо, Смотрели друг в друга тайком… Лай, исходящий от средних размеров лохматого существа на четырёх лапах, лежащего в углу трюма — кажется, люди звали это собакой, — ударил по безмолвным фразам, почти разбивая их в щепки. И будь сосредоточенность Ёнбока не такой выдрессированной, в его голове не осталось бы и следа от старой мелодии. Губы разомкнулись, мягко выпуская её наружу, и всё вокруг постепенно затихло. Шёпот пронесся по горлу робкой волной, как перед первым в её жизни штормом. Затем к нему присоединился другой голос — более низкий и дрожащий, доносящийся через несколько клеток справа, а потом и ещё один из соседней, чистый, как звон капли. И ещё… Запертая в квадратной коробке вода постепенно оживала: лёгкая рябь поднималась по стенам, заставляя даже плесень мелко танцевать, касалась кожи, снимая напряжение в мышцах. Один за другим русалы воспевали древние писания, запечатанные в их генетическом коде ещё при зачатии. Вскоре трюм заполнился резонансом. Ёнбок закрыл глаза и прислушался, растворяясь в гармонии с десятью плавными голосами. Спящий сторож, издающий раздражённые хрипы, встрепенулся. С яростным рвением он схватил железную палку с изогнутым концом и начал без разбора колотить по клеткам. Но песня от этого только крепла, а пена у его искривлённого рта, лишённого нескольких зубов, становилась гуще, распускалась, как весенние деревья. Стремление жить — единственное оружие против жестокости. Единственное, что оставалось, чтобы не сойти с ума. У кого-то из матросов наверху, наверное, зубы звенели, у кого-то ломило виски от слишком высокой тональности, которую человеческое ухо едва выдерживало. Сам капитан с усами, нелепо закрученными в две тонкие ниточки на концах, как у речного сома, стоявший рядом с молодым юнгой у рулевого поста, вдруг замер.       — Что за чертовщина? — пробормотал он, сжав штурвал. Носки его ботинок пропустили лёгкую вибрацию Юнга напрягся, обернувшись точной копией тучного мужчины. Но не страх или раздражение проникли в него, а странное волнение. Тягучее, зыбкое, будто сама глубина звала его по имени. Когда он смотрел на небо в детстве, ему казалось, что острый клин летящих на юг птиц, специально замедлялся, чтобы пригласить его в дальний путь. Так и сейчас, голоса снизу напоминали не то колыбельную, не то зов, и, казалось, что, закрыв глаза, он увидит под собой прозрачное море, уходящее в бездну. От этого кружилась голова. Это было тем, что могло легко заманить и одурманить, тем, о чём его ни раз предупреждал отец, а потому, гнев все-таки захлестнул его до кончиков пальцев, и, отбросив карту с отмеченными разрушенными подземными жилищами, он заткнул уши и убежал в каюту на другом конце судна, как можно дальше от трюма. Дальше от самого себя.

* * *

Два зеркала — море и небо, Смотрели друг в друга тайком, Сиянье струилось без света, Колыхалось под звёздным венцом. В неровной глуби, в синеве, Влекли их далёкие сны, В прозрачной, бескрайней округе, В которой терялись мечты. И только в ночи, под покровом, Где тьма дожидалась конца, Они обнимались без слова, Без глаз и без лишних уста. Ты мог этого не знать, но как только первые волны коснулись твоего нежного тела, а солнечные лучи, прорезающие их слой за слоем, переплетались с пушистыми белокурыми волосами, из которых потом стянут тугие хвосты и косы, ещё до того, как открылись жабры, легенды об океане, великом и жадном, охваченным страстью к затянутому небу, воспевались в окруженном сухожилиями сердце. Иссушенные облака наблюдали за спокойными волнами, а те отвечали резким отблеском — подмигиванием или обидой. Им не суждено было пересечься; ни в одном уголке Земного шара небо не окуналось в солоноватую морскую пену, а вода не заливала облака своей искренностью. Подобно старым любовникам, им приходилось обмениваться письмами, надеясь на скорый ответ: капли испарялись с поверхности, стремительно разрезая атмосферу, чтобы потом, вдоволь насладившись тучными облаками, пролиться обратно, и шептать, шептать, шептать, не переставая шептать о том, что ни один раз придёт в сонных приливах. Их близость могла свершиться только в чуде. Единственный вариант коммуникации — пролиться золотым дождём, как Боги, ищущие лазейку, чтобы прикоснуться к тому, к кому нельзя. «…И океан, раскуроченный плакучей бурей, разгневался, обращаясь к своей глубине, раскинул волны до самого неба, задевая курчавые облака. Он быстро обрушился вновь и в предсмертной агонии запечатлел отпечаток неба. И потому навечно в нём встряло отражение любимого: касаться не его, но хотя бы его части. И потому вглядываясь в колышущуюся поверхность, видишь не волны и не себя, а бескрайнее небо с незримой дырой по центру — украденным кусочком пазла…» Глаза наполнялись жаром солнечного света — ближе к поверхности, подплывать к которой было небезопасно и категорически запрещено малышам с неокрепшими хвостами, лучи рассыпались на золотые иглы, танцуя сквозь материю, играясь на изгибах водорослей. Голая грудь оставалась мертвецки неподвижной, а жабры с одной и с другой стороны шеи ритмично пропускали воду, насыщая её кислородом. Он не плыл, лишь смиренно ласкал воды, позволяя течению нести себя, куда вздумается. Обмякшие руки пропускали влагу и тупую рыбёшку, не способную на что-то большее, чем клевать носом и разивать ротовую полость, в попытках полакомиться тем, что попадёт в эту маленькую темную бездну. Они даже не прикладывали усилий для поиска добычи. Просто плыли, надеясь, что озаренный светом новый день поспособствуют их незначительной жизни. То и дело хотелось нарочно клацнуть зубами рядом с ними, чтобы придать хоть какого-то желания бороться за подаренную Богом возможность. Небо. Вот бы прорезать пленку, затянувшую океан, взвиться спиралью и коснуться его, попробовать пушистые облака, схожие на волосы малышей, только познающих радости и сложности обращения с хвостом. Наверняка, те пахли разлагающимися каменными желудями. Мама безостановочно твердила о том, что белые пятна на небе, не более чем газ и пар, собранный с их же морей, что напрочь перекрывало представления о мягкости и сладости. Но если бы надежда покинула юное сердце, то все вокруг стало бы таким же бессмысленным. Изредка этой плёнки — она не представляла никакой защиты и, возможно, вообще не существовала, хоть взрослые настоятельно убеждали забыть о вздоре и не пытаться её прорвать — касались днища лодок или кораблей. И видя их, следовало незамедлительно плыть ближе к дому, в крайнем случае прятаться за ракушками или водорослями, надеясь на чудо, как тупорылые рыбы. Чаще же над ней рассекали чайки, надрывая глотку рваными выкриками. Наверное, у них тоже были свои песни, успокаивающие колыбельные для птенцов, свой язык, понять красоту которого были способны лишь сородичи. Но зависть все равно лилась из перепонок, наполняла горечью жабры. Имея крылья, а не хвост, умея летать, а не плавать, можно увидеть любые просторы, даже те, до которых, возможно, ещё не успели добраться сказания и легенды, и ты, как отважный смельчак, оттопырив загордившуюся грудь, летел бы на родину, стремясь рассказать каждому живому существу о том, что видели твои глаза, слышали уши и разрезали крылья. Но этот дар был вложен не в те перья — гогочущим чайкам, которые думают лишь о том, как набить своё ненасытное брюхо. Какая бы неизведанная красота не скрывалась за их изреченьями, какой бы хитростью не были пронизаны их маленькие черепные коробки, они никогда и ни за что не делились сокровенной тайной о красотах этого мира. То ли из жадности, то ли вовсе из-за неспособности их разглядеть. Как далеко могли пройти ноги, пробежать лапы, пролететь крылья и проплыть хвост? Насколько был огромен этот мир, запертый в лесах и водной глади? Рождённый ползать, летать не может. Сущая глупость. Рождённый плавать летал, и ни один раз. Набирая такой разгон, что звенело в перепонках, такой, что уже не было сил шевелить хвостом; он выныривал, рассекая высоту, невиданную чайкам, и не закрывал глаз до тех пор, пока не впустит в себя всё, что только мог разглядеть, пока они снова не заполнятся мутной пеленой под громкий шлепок и всплеск воды. На все попытки испугать, обернутые в заботливую ложь, детские страшилки о том, что за домами из ракушек, за коралловым рифами и густыми лесами, исследованными вдоль и поперёк ещё в первые годы жизни, скрываются страшные звери — люди, на клятвы, записанные на каменных плитах, о том, что за пределами их границ не было ничего, он равнодушно отмахивался. Не верил. И не поверит никогда, ведь знал — красота необъятна, а понимание и принятие друг друга приходит со временем. Существа, живущие на одной планете не могут ненавидеть друг друга. Нельзя ненавидеть братьев своих, сестёр своих, и даже глупые чайки не вызывали внутри этого жуткого, едкого чувства. Стайки серебристых рыб оставили за собой россыпь крошечных пузырьков, что медленно поднялись вверх и исчезли, растворяясь в голубизне. Русалы, один за другим, оживились в этой прозрачной стихии так, будто сами были частью её дыхания. Их плавники переливались оттенками от зелёного до жёлтого, от голубого до розового, словно кусочки океана, пойманные в чешую. Волосы текли за ними длинными, мягкими лентами, колыхаясь, как тонкие водоросли, тянущиеся к свету. Среди коралловых гряд и тёмных подводных пещер, в проломах старых кораблей, забытых штормами, располагались их дома — сплетение ракушек, жемчуга и шёлковистых нитей морских растений. Настала пора отправляться по делам, выполнять обязанности, возложенные на каждого из них с момента рождения. Сколько он проплыл было сложно понять, но точно не уплыл далеко. Скорее всего, вода катала его по кругу в дурашливом хороводе, как малыши, поглощённые свойственной их возрасту забавой, или как стая креветок, бездумно плывущая на корм к китам. По жабрам пронеслась волна, отстукивающее тягучее «Ё-н-б-о-о-о-ок», и образ мамы пролетел перед глазами. Она была рядом, возможно, среди той самой стаи, пронёсшейся мимо секунду назад. Русалы не говорили как люди. Их язык был соткан из песен и тишины, из телепатических приливов — вспышек чувств, образов, воспоминаний. Они могли быть ласковы, как лёгкий прибой, или бурны, как шторм в непогоду. Ёнбок любил этот язык. Он без слов — толком и не зная, что это значит — говорил близким, что гордится ими, и слышал в ответ нежное «будь осторожен». Или же утром, когда волны мягко шевелили донный песок, расчёсывал длинные волосы сестёр гребешком из рыбьих костей и собирал косы, вплетая тонкие нити жемчуга и блестящие чешуйки. В ответ те брали его мягкие светлые пряди и аккуратно закрепляли их тонкими морскими узелками. Это был их общий ритуал, передающийся из поколения в поколение — знак принадлежности, доверия и любви, который не нуждался в объяснении. Свободное время Ёнбок отдавал океану. Он нырял глубже, туда, где вода становилась гуще и тише, и искал редкие раковины — тёплые на ощупь, с узорами, похожими на волны, звёзды или лёгкие следы ветра, чудом добравшегося до этих затерянных мест. Он шлифовал их и вырезал крошечные символы, те превращались в украшения, а потом в подарки, а потом в память. Иногда просто замирал среди гулких подводных камней, слушая перестукивание обитателей чужой территории и «голоса» волн, в которых, казалось, ещё читались древние, едва уловимые мелодии, что шли издалека, из времён, когда океан был моложе. Когда самого Ёнбока не было на свете, не было и его сестёр, не было мамы, не было старейшин их стаи. Но возможно такой же мальчишка, чуть младше или чуть старше, глядел на этот же камень, складывая звуки в свои песни, зная, что когда-то, спустя тысячелетия, они донесутся до такого же мальчишки, чуть младше или чуть старше. Ведь каждая мелодия — часть большой, вечной истории. Племя берегло свои мифы, как дыхание на суше. Старейшины учили, что каждая песня — это нить, связывающая живых с предками, а каждая раковина хранит внутри голос того, кто однажды её коснулся. В них жили рассказы о великих воинах, что встречали штормы без страха, и о певцах, чей голос мог успокоить даже разъярённый прилив. Они знали: с морем не нужно бороться, в нём нужно жить, растворяться и быть его частью. И в этих глубинах, среди шёпота волн, Ёнбок чувствовал себя в безопасности, даже если безостановочно думал о свободе за границами дома.

* * *

Морская соль, железо и застоявшаяся вода — запахи, въевшиеся в слизистую, как многовековая пыль. Фонари на потолке раскачивались в такт скрипу корабля, и тени на стенах жили собственной жизнью.       — Джисон, если они опять не дадут всем спать, капитан шкуру с тебя спустит, понял? — проворчал матрос, прислонившись к ржавой двери. Его единственный глаз привык видеть не только темноту, но и слишком много: кровь, сломанные кости, пустые взгляды тех, кто еще вчера сопротивлялся, а сегодня покладисто молчал, заживляя лиловые синяки. Эти истощенные существа не вызывали в нём ни капли сочувствия, лишь добавляли головной боли от ответственности за свою жизнь. Следом спустился юнга, легко и вальяжно, будто в его теле не было ни усталости, ни страха, ни той самой ответственности, поселившейся в каждом матросе. Он держал ярко-красное яблоко, гладкое с одной стороны, словно только что сорванное с не пойми откуда взявшегося дерева, и надкусанное с другой. Юнга улыбался самому себе слишком уверенно для того, кто еще не дорос до настоящей службы и был принят в команду по замолвленному словечку.       — Понял, понял, Хёнджин. Не переживай, они будут тише воды, ниже травы, — подмигнув, ответил Джисон. Матрос вздохнул, не веря ни единому слову. Слишком мальчишеская была эта ухмылка, слишком светилась неопытностью. В этот момент юнга случайно выронил яблоко, и оно стремительно покатилось за ящик с продовольствием. Его неловкие попытки поймать фрукт закончились неудачей и болезненным ударом по носу. А ведь Хёнджин умолял капитана оставить этого парня на берегу. Трюм оглушил пронзительный звук, словно металл зазвенел от тысячи мечей, столкнувшихся в рукопашном бою с встречным кораблём. Ёнбок — тот самый, что выделялся своей яростью и живостью — стучался о стенку «аквариума» и нарочно тряс цепями, точно желая вырвать себе руки. Его глаза, холодные и внимательные, почти человеческие, за исключением отсутствия зрачка и радужки, сверкали мутной белизной в полумраке, как у слепого, но в этом взгляде читалась хищная память. Он помнил этого юнгу. Помнил его руки, грубо резавшие волосы и лишавшие последнего, что связывало с прошлым. Шум нарастал, противно бился в висках, сотрясал воздух и выворачивал внутренности наизнанку, доводя барабанные перепонки до критического натяжения. Это была не просто дребезжащая какофония, а настоящая пытка. Похлеще капель воды, вколачивающихся в макушку. Остальные русалы затаились, лишь изредка бросая на нарушителя тишины неоднозначные взгляды, как будто их больше беспокоило то, что он мешает им спать.       — Эта самая сильная заноза в заднице нашего корабля, — с очередным тяжёлым вздохом бросил Хёнджин и равнодушно ушёл, не желая больше оставаться здесь ни на минуту. Джисон тихо усмехнулся, делая вид, что не предаёт значения чужим словам. Покачиваясь, он подошёл к одной из бочек и сел на неё. Ссутулив спину, выловил яблоко из-за ящика, и, отряхнув его от паутины, не брезгуя, снова откусил, продолжая жевать с ленивым видом. Его не заботил ни звон металла, ни тяжелый ритм цепей, выстукивающих приговор. Либо глухой, либо специально забил уши пробками. Он не морщился и не отворачивался, просто грыз яблоко, щурясь с каким-то до противного довольным видом от этой игрой. Ёнбок шумел двадцать минут без остановки. Будь цепи не так прочны, а упрямство посильнее, он бы вырвал их с корнем, проломил аквариум и разорвал прутья клетки острыми зубами, выпав на деревянные доски трюма. Но в сомнительное «если бы» Джисон не верил, продолжая делать вид, что не замечает эха ударов в своём ухе. «Успокойся, дорогой. Это не поможет». Ёнбок оставил без ответа, долетевшую через жабры просьбу одной из самых старших русалок. Во время кровопролития не может быть речи об уважении. Все равны, и каждый борется за одно — за право жить дальше. Чёрт возьми, остаться живым вопреки всему: цепям, океану, так просто сдавшему своих обитателей, людям. Особенно этому наглому юнге, жующему грязное яблоко с отвратительным удовольствием. Из липкого, чернильного кошмара будто вот-вот можно будет вырваться — стоит лишь пошевелиться, распахнуть глаза, оттолкнуться от оцепенения и, отдышавшись, рассказать всё сестре. И больше никогда не смыкать тонких век. Но звуки продолжали нарастать, ломая пространство, врезаясь в кости: ликование, пьяный хохот, грубые крики. Ветер, едва касаясь кожи, становился ледяным лезвием. Весна ли в этот раз решила обмануть порядок — махнуть рукой на осень и зиму, сорвать русалочьи тайные игры, выплеснуть их на берег, заставить слушать людские песни и красться на их пиры, смеяться над их неразборчивыми речами, плести венки и спать на ветвях деревьев? Но порядок времён не нарушался. Сейчас царил сентябрь: ветер с хищным прикусом и неспокойный океан, темнеющий от тревоги. Ёнбок распахнул глаза, повинуясь наивной надежде, и вместо водных глубин, перед ним раскинулось небо — до режущей чистоты, до издевательской слепоты синее. Верёвки стягивали руки и хвост, шершавый канат впивался в кожу и чешую, оставляя кровавые следы. Судороги пробегали по телу, каждое движение жгло. Он никогда не хотел испытать на себе роль наживы в руках опытного рыбака. Под водой дыхание было легким и естественным, но на суше воздух обернулся иглами, колол изнутри. Русалы могли задерживать его, могли даже дышать этими иглами, но без подготовки каждая секунда превращалась в пытку. Их обрекли на вечную боль целенаправленно. Заставили завидовать мёртвым. Хохот снова прорезал пространство:       — Ей даже вдуть некуда! — измывался один.       — А как же этот чудесный ротик? — парировал другой, и, кажется, даже тельняшки на телах матросов захохотали, то синим, то белым.       — Да ты видел эти зубы? Перегрызёт к черту! — и тут же раздалась звонкая пощёчина. Слов он не понимал, они сливались в липкий поток, в единый гул, в хриплый бред, но чувства, сочащиеся из людей, били прямо в груд. Грязь. Желание. Жестокость. От них тошнило. Отвращение встало комом в горле. Тело выгнулось, будто от рвотного спазма. Пираты кружили вокруг, как стервятники, и каждый норовил кинуть словцо, плюнуть, ткнуть ногой. Надругаться над диковиной, прежде чем отобрать у неё не только доказательства достоинства, но и жизнь. Единственная женщина в команде сидела в стороне, запрятанная тенью. Там где обычно росли волосы, у неё тянулась тёмная бандана с мелкими черепушками. На её лице не было даже дрогнувшей улыбки. Она глотала цветную жидкость из прозрачной бутылки, глядя на происходящее с усталой досадой. Ёнбок так же смотрел на сорванные у их дома водоросли. Тем временем пир на палубе разгорался. Кто-то волок связанные тела с серебристыми хвостами, кто-то заносил нож над длинными косами — символом свободы и силы. Их отрезали под корень, чтобы ни один миллиметр не пропал даром, и под громкий, животный смех поднимали над головами, как трофеи будущей наживы.       — Русалка сама в руки пошла! — визжали пьяные рты. Юнга, переполненный восторгом, пытался перекричать всех. С детской гордостью в голосе он твердил о славе, богатстве и удаче, которая улыбнулась именно ему, повторял слова отца с недобродушным гоготом: «Однажды я почти поймал одну. Почти. Русалки хитрые, они губят моряков песнями и уводят их на дно. Но если поймаешь хоть одну, богатство, слава, почёт — вот что встанет на твоем пути. Люди будут петь о тебе». И в его речи точно запрятались возгласы дюжины чаек. Сын закончит дело отца. Молодой юнга дрожал от восторга, сжимая нож. Ёнбок почти задохнулся, когда его схватили за плечи и резко подняли. Страх пронзил его глубже, чем любой морской ёж; такой, которого он никогда не испытывал. Руки, почти как его собственные, но мерзко сухие, липкие, без перепонок, держали крепко не из заботы, а по тому, что так было легче сделать красивый срез. Он понял это почти сразу. И всё равно держал подбородок высоко, как и хрип, который норовил вырваться из груди.       — Гляньте! — юнга занёс руку. — Эта коса принесёт удачу. Мы будем богаты, как сам капитан! Упомянутый усмехнулся себе под нос от этой забавы и сложил руки в предвкушении. Нож прошёлся у корней волос. Грубо, одним рывком. Светлые пряди упали на гнилые доски, и Ёнбок не мог поверить, что часть его свободы, его силы, больше не связана с ним. Косы были такой же историей, как и песни рода, но рода больше не было, а потому, они превратились в убогое клеймо пленника. И сделал это юнга. Тонкий силуэт с крепкими, жилистыми плечами, держал косу, как драгоценность. Тёмные глаза безжалостно и жадно сияли, от брови по веку простирался длинный, выцветший шрам. Ёнбок запомнит это навсегда.       — Эй, малец, не заигрывайся, — рявкнул старший, пнув его в бок. — Сначала косы, потом рты.       — Ты глянь на кожу! — ухмыльнулся другой. — Только… хвост мешает. Ничего, и с этим справимся. Подобные словечки летали по палубе, как ножи. Волна эмоций от каждой фразы била больнее ударов, обрушившихся на русалов. Ёнбок молчал, глотая крики вместе с кровью. Воздух, не созданный для него, разрывал лёгкие. Он закрыл глаза и смех пиратов заглушил его дыхание. Это был не сон. Единственное, что осталось, был браслет из жемчуга, спрятанный во рту, смоченный слюной. Последняя крупица прошлого. Последнее, что он сумел спасти. Звон цепей превратился в настоящий грохот, от которого трещал сам корпус корабля. Хрип разрывал горло, пересушенное, сжатое, как растрескавшаяся глина. Невыносимые звуки, не крик, не плач, и конечно же, не пение, а что-то среднее между агонией, вызовом и хрипом умирающего зверя. Каждое движение отзывалась болью в мышцах, каждый вдох ножом в груди. Но останавливаться не было смысла. Ему было плевать. Когда нечего терять, боль становиться топливом.       — Что, черт возьми, у тебя там происходит? За дверью раздался стук, сопровождаемый грубым мужским голосом. Но Джисон не спешил. Шум сверху, казалось, не имел к нему никакого отношения, как и возможность получить наказание за несоблюдение своих обязанностей. Его шаги были спокойными, как будто он шел по пустой палубе в штиль, а не по трюму, наполненному безумием. Ёнбок кинулся вперед с особой одержимостью, почти пробивая заслонку, отделяющую воду и сушу. Острые зубы и тонкий змеиный язык сверкнули в свете фонаря, обнажая характерное шипение. Цепи взвыли, натягиваясь до предела. Но юнга не дрогнул. С небрежностью он отбросил обгрызанное яблоко, которое больше не имело для него ценности, и Рекс с неохотой принялся хрустеть им. Очередной шаг — спокойный и уверенный. Юнга стоял, засунув руки в карманы широких штанов, его взгляд сверху вниз источал равнодушие, от которого бросало в холод. Когда их кидали в тесные клетки, как зверей, никто не смел смотреть им прямо в глаза. Лишь юнга, сквозь сжатые зубы, дотащив последнего до решетки, встретился с ним взглядом. И Ёнбок тогда смотрел точно так же. Хуже всего было то, что он чувствовал это — твёрдую непроницаемость и ярость, которая вернулась внутрь бумерангом, оседая липкой массой на стенках внутренних органов. Грудь сдавило судорожное дыхание, в голове набатом зазвучала навязчивая мысль: «Бесполезно. Всё было бесполезно». Он не мог позволить смирению одолеть себя, просто не мог. Но рухнул на дно клетки, оставив за собой скрежет пальцев по стеклу. Поломанные когти добавили в мутную воду ещё больше ошмётков. Цепи больше не звенели, лишь отчаянно всхлипывали в такт рваному кашлю. Кто-то из русалов в соседней клетке покачал головой. Через несколько секунд его накрыла чужая тень. Джисон опустился напротив, продавливая тяжёлыми ботинками деревянные доски пола. Наверняка, с превеликим удовольствием растоптал бы и чужую грудь. Он склонил голову в заинтересованном жесте, в котором не было ни капли жалости — взгляд был ровном, слишком взрослым для молодого юнги. И именно в этом пряталась странная жестокость, выдрессированная отцом: видеть все и ничего не чувствовать. Ёнбоку стало дурно, от образов поселившихся в голове.       — Ты боишься, — голос Джисона прорезал тишину. — Но это нормально. Ёнбок задыхался. Отчаянно сопротивлялся, дергая хвостом, пытаясь не раззадорить чужую улыбку, но силы уходили, как вода сквозь пальцы. Глаза щипало. Русалы лишены слезных желёз, но он знал, что если бы они могли течь, обе его щеки утонули бы в солоноватой жидкости. Он остался на коленях, дрожащий, обессиленный, проигравший в этой сорокаминутной борьбе.

* * *

«Завтра на рассвете нужно пополнить запасы»

«Мы поплывём на поверхность?»

Коготь проскользил по зубчатому гребню, пересчитывая каждую косточку с глухим треском. «Пока на поверхность нельзя, глупый. Мы будем искать в глубинах» Он болезненно поморщился, когда его прядки потянули за собой луковицы. Волосы застревали — рыбьи кости в гребне сточились, на поиски новых, поострее и поискуснее, и правда следовало отвести должное время. Перепончатые пальцы с отросшими когтями коснулись его плеча, пробежавшись по скользкой коже лёгким поглаживанием в качестве извинения. В затылок упиралась улыбка. Её движения всегда были мягкими, даже если слова кололи несвойственной молодой девушке материнской строгостью. На глубине всё ещё было темно. С наступлением утра лишь несколько самых смелых и светлых лучей навещали их. Но ночное зрение позволяло видеть каждую мелкую ракушку и рыбёшку, отбившуюся от стаи. Их младшая сестрёнка, как и десяток других русалок, ещё спала, уткнувшись в материнский хвост. Мама сонно напевала колыбельные, её голос обволакивал, как тёплое течение, хватающее в себя всё, что не успело укрыться. А Ёнбок не видел в этом занятии конкретного смысла. Ни один сон не сравнится с тем, что видели его глаза наяву, за исключением парочки, в которых его воображение дорисовывало утраченную картину мира: высоченные камни, угловатые пещеры, дворцы и руины, пение ветров и костров, желание и страх. Но если бы Ёнбок вечно жил во снах, он бы никогда не научился летать. На запястье Соён, вечно занудной, следующей правилам, следящей за каждым шагом похлеще матери, старшей сестры с самыми мягкими руками, сверкал новый браслет из жемчуга. Он красиво переливался под робкую мелодию, сочившуюся из её уст — предвестник спокойного дня. Угловатый камень давил на хвост, но Ёнбок смиренно сидел, разглядывая оборванные кем-то водоросли. Они могли расти ещё ни один год, но кровожадный зверь, окруженный миллионами капель и не имеющей в себе ни одной, наполненной состраданием, уничтожил их вечно зелёный цикл. Нелепица. И кому не угодила кучка, пусть и уродливых, но все ещё живых водорослей? «Ты снова думаешь слишком много. Позволь воде растворить эти мысли». Пульсация пробежала по коже, вклиниваясь между чешуек. Пальцы сестры массировали виски и шею, щекотали жабры, заставляя глаза налиться свинцом. Схватив обмякшее тело подмышки, она с легкостью потащила его за собой, выплывая спиной к более свободному пространству. Ёнбок не мог не повиноваться её плену. Чайки умели летать, Соён — вводить в анабиоз, их мама ласкала уши сладким пением, этот дар передался и Ёнбоку, а крошка Ханна была слишком мала, но многие из стаи отмечали у неё склонность к созданию жемчужин — самый редкий из даров, который мог достаться русалкам. Каждый был особенным. Орнамент чешуек на хвосте не повторялся, и способность, открывающаяся по достижении совершеннолетия, внедряла эту особенность, ощущение значимости этой стае, этой воде, этому миру. Они плавали несколько оборотов песочных часов, пока не зависли чуть выше ракушечных домов. Соён перебирала волосы, Ёнбок, лежа на её массивном хвосте с зелёными мазками от мха, медитировал о чем-то бессмысленном. Мир был тих, привычен, даже ленив. В такие минуты казалось, что океан вечен и незыблем, а их большая семья неуязвима и неприкосновенна. Это утро могло пройти так же, как и все предыдущие, как и все последующие. После крепкого сна стая разделялась на группы: одни плыли на разведку, другие — пополнять запасы, кто-то оставался смотреть за детьми, кто-то за икрой — далеко не каждая икринка превращалась в особь, поэтому за ними нужно было тщательно следить и поддерживать необходимые условия. Затем начинались занятия. Старейшины проводили их для малышей и тех, кто хотел развиваться. Ёнбок никогда не посещал их, потому что, по правде говоря, считал старейшин глупыми рыбёшками, повторяющими одно и то же по сто раз на дню. Они вливали в наивные детские уши ложные умозаключения, которые вовсе не имели смысла. Роскошный обед, свободное время, вылазки далеко от дома при хорошей погоде и настроении взрослых, и снова сон. Налаженный механизм, отработанный годами, веками, тысячелетиями, не должен был выйти из строя. Это утро могло пройти точно так же, как и все предыдущие, как и все последующие. Но его лёгкость разорвал гул. Никогда ранее он не касался глубин. Сквозь толщу воды ворвался металлический скрежет, удары и дикий гам. Стая вздрогнула, повыглядывала из домов. Чувство надвигающейся катастрофы пришло не сразу, в замедленной съемке. Поверить, что кто-то осмелился нарушить их покой было сродни безумию. Разведчики предупредили бы об опасности за несколько минут, если бы их тела не нависли тенью, слишком большой, чтобы быть рыбами. Из мрака всплыл массивный пиратский корабль, и океан содрогнулся от его вторжения. Гарпуны один за другим полетели по хаотичной траектории. Обрушились сети. Люди в глупых аквалангах, не умеющие дышать под водой, рухнули на дно. Визг пробил толщу воды. Кто-то метался, кто-то бросался защищать. Матери хватали детей и пытались увести их в глубину, но тени ныряли за ними, вырывая плоть вместе с последним вздохом. Нападавшие не знали жалости. Острые наконечники пробивали чешую, кровь расплывалась алыми облаками, совершенно не похожими на пушистые волосы новорожденных, не похожими даже на сгустки пара и газа. Они пахли не сладостью, а затхлой безотлагательной смертью. Увидев, как гарпун вонзился в материнскую грудь, Ёнбок замер на месте. Она даже не успела вскрикнуть, только потянула руки к растерянным детям, пока хрип вырывался вместе с пузырьками. Материнское тепло всегда защищало и оберегало. Рядом с ним можно было не бояться ни болезни, ни непогоды. Но не для крошки Ханны, чьё маленькое тело по-случайности зацепили и пронзили практически мгновенно. Жемчужный браслет, который она носила на ножке, растворился в багровом облаке. Она больше никогда не раскроет свой дар. «Беги!» Ёнбок вздрогнул, но оцепенение, глубокая медитация, анабиоз, все состояния, в которые он погрузился, не успели отступить. Соён трясла его за плечи, но перед глазами продолжали дрожать кровавые разводы. «Беги в леса, слышишь? Они не будут там искать. А я найду. Обещаю. Только живи!» Возможно в последний раз она прижалась лбом к его лбу. Перепончатые пальцы с отросшими когтями коснулись тугой косы, словно расчёсывая на прощание. Её браслет спешно оплёл его запястье. И прежде чем обрушилась новая волна пиратов, они успели уплыть в противоположные стороны. Русалки разбивали людские виски камнями, рвали когтями кожу, хвосты превращались в ослабленные ноги, словно вырезанные из морской пены, чтобы сбежать к ближайшим берегам. Ёнбок видел, как гарпун прошил его друзей детства. Их глаза расширились, рот дрогнул, застыв в немой песне, а тела постепенно обмякали, обрамлённые пузырьками и кровью. Хотелось закричать, перейти на ультразвук, но поперёк горла встал твёрдый ком. Он бил хвостом, напрягал каждую мышцу, пытаясь взлететь, до последнего веря, что это возможно, но не смог. Рождённый плавать не умеет летать. И тогда он впервые понял, что умеет ненавидеть. Только гребешок из рыбьих костей медленно всплыл к поверхности.

* * *

Он потерял его. Потерял браслет Соён. Не знал, где и когда. Осознал это, проснувшись от рваных видений в «сухой» части клетки, куда отправляли самых буйных, самых отчаянных, тех, кто не подчинялся, кто сопротивлялся до последнего, кто не умел молчать. Ёнбоку удалось оказаться здесь за то, что он проломил заслонку «аквариума», с удивлением отметив, что оказывается, это возможно, и бросился на матроса, когда тот куда-то потащил маленькую русалку. Он взвился, как загнанный зверь, бился, пока не забрызгал всё вокруг своей кровью, пока не рухнул от ударов в живот и по лицу, пока его, связанного и ослабшего, не бросили сюда на всю ночь, без воды и надежды на то, что он дотянет до утра. Он пытался уснуть, прислонившись к стене спиной, но сон долго не приходил — вместо него несвязная дремота с обломками реальности. Ёнбок водил пальцами по запястью, всё ещё ощущая вес жемчужин, помня их форму, их прохладный изгиб. Как он сжимал его зубами, прятал под языком всякий раз, когда кто-то приближался. И как глупо потерял. Взгляд снова скользнул на ноги. Две чужие, ненавистные ноги — тяжёлые, неуклюжие, словно слепленные из грязи. Отвращение прожгло его сердце. Но вместе с ним и тоска. Раньше, в ночь праздника, они с сёстрами уплывали далеко-далеко от дома, смеялись, превращались в людей и сидели на песке, терпеливо ожидая, пока новые ноги перестанут дрожать. А потом, когда костры на берегу догорали, они подходили ближе, смотрели на людей, прыгающих через огонь, и тихо хохотали, спрятавшись в темноте. Здесь, в трюме, не было ни смеха, ни света. Только гулкая тьма, пропитанная вонью прелых досок, застоявшейся крови и дешёвого спирта. Жестокость заменяла воздух. И он даже не знал осталась ли Соён в живых. Сумела ли она вырваться из лап страшного полудня, опустившегося на них так внезапно уже… Как давно он сидел за решёткой? Как давно не видел родных земель? Шум вырвал его из раздумий и остатков чего-то отдалённо похожего на сон. Пьяные матросы, кажется, никогда не просыхающие и воняющие потом, тащили за собой порцию русалок с палубы. Тех самых из других районов, с которыми удавалось встретиться случайно на границе: пересечься взглядами, обменяться песнями, узнать, что мир гораздо больше любых ракушек, которые они считали домом. Время от времени корабль замирал на водах, и пираты спускались в глубины за новой добычей. Они стремились перебить их всех. Всех, до единого. И перед этим утолить свой мерзкий голод. Запрятав остальных по клеткам, они оставили на полу нескольких, чтобы сломить их тела и содрать остатки гордости. Кто-то захлёбывался криком, кто-то молчал, и это молчание было настолько смиренным, что по коже пробегали мурашки.       — Благодарите, никчемные шлюхи, что мы не пустили вас на корм Рексу. Ёнбок дёрнулся, попытался встать и выломать железные прутья, но не смог даже согнуть колен. Тело не слушалось, в нём не осталось сил. Вместо крика из груди вырвался сдавленный, почти детский всхлип. Он ненавидел себя за это. Ненавидел больше, чем ноги, больше, чем цепи. Утро всегда наступало одинаково: новый шум, новые шаги, новые глаза, смотрящие сверху вниз. Ещё по походке Ёнбок понял, кто сегодня осуществляет надзор за ними — самыми опасными существами, обессиленными и изголодавшимися, теми, кто представлял наибольшую угрозу этому миру, теми, кто не был достоин большего, чем узкий аквариум и закрытая на замок клетка. Джисон опустился на корточки рядом, так близко, что Ёнбок ощутил тепло его дыхания.       — А ты крепкий, — с лёгким восхищением протянул он, небрежно заправив выбившуюся прядь за острое ухо. Ёнбок перестал считать дни после первых трёх суток, в которые безостановочно сбивал плечи о стекло. Время утонуло в темноте, он не заметил, как отросли волосы почти до ключиц. И если сначала он боялся, что их снова срежут, то теперь ему было всё равно. Пусть вырвут каждую прядь вместе с луковицами.       — Не знал, что у русалов бывают веснушки, — добавил Джисон с необычной для этого места лёгкостью. Он не имел на неё никакого права. Ёнбок стиснул зубы от внезапной теплоты, пробежавшей по телу. Этому нельзя было верить. Видя эмоции Джисона, он чувствовал их, как чужую кровь на своих руках. Если сейчас не было корыстных замыслов, значит, они обязательно появятся позже. «Вы чудовища», — безмолвно пронеслось в голове и губы едва разомкнулись, чтобы выпустить тихий стон. Он смотрел на юнгу, но глаза предавали его уже последние пару часов: силуэт расплывался, как морской берег в тумане. В лёгких больше не осталось воздуха. Он задыхался, как выброшенный на берег кит. Джисон вздохнул глубоко, словно нарочно, и опустил взгляд.       — Тебе следует отдохнуть. — тихо произнёс он. Оказавшись на чужих руках, Ёнбок не желал ничего сильнее, чем прокусить эту сухую кожу, оставить несколько ранок или больших следов, а лучше — плоть в своих зубах. Но он был слишком слаб. Водная прохлада обняла его, растворяя взращенную за ночь боль. Запястья снова зажали цепи. Он открыл глаза. Над ним простирался деревянный потолок, распадающийся на волны. Он обязательно сможет полететь. Обязательно сможет. Только нужно немного… отдохнуть. Нужно…

* * *

На следующий день стук сапог на трапе выдал смену караула. Впервые в трюм вошла пиратка, не похожая на остальных, как минимум по тому, что была единственной женщиной среди кучки сумасбродных мужчин. В её взгляде не было той тяжёлой усталости и равнодушия, что так прочно засели в каждом из матросов. Он не жёг, не унижал, он был живым. И именно это Ёнбок почувствовал с самого первого мгновения их встречи. Свернувшись в углу клетки, он сразу насторожился. Чужие шаги обычно означали опасность. Он явно не желал снова оказаться в «сухой» части клетки, и тем не менее, он ждал чего угодно: крика, удара, грубого движения. Вместо этого женщина остановилась напротив. Без колебаний отперла клетку и шагнула внутрь, встречаясь с белёсыми испуганными глазами. Волос у неё не было — лишь гладкая кожа головы, прикрытая банданой, небрежно сбившейся набок. Она сняла её, и тусклый свет фонаря лёг на лысую макушку, чуть поблёскивающую в этом желтоватом сиянии. Ёнбок зарычал, резко отпрянул, ударившись о стену клетки и взыл снова от резкой боли в каждом синяке. Вода заколыхалась, цепи на руках зазвенели. Но женщина не двинулась с места. Она наклонила голову вперёд и отодвинула заслонку, давая ему время.       — Не бойся, — сказала она тихо, её голос не резал слух и не приказывал. В нём было что-то, что Ёнбок давно не слышал — мягкость. Он смотрел на неё долго, ожидая подвоха. Но все было до банального просто. Тишина между ними стала плотной, как вода. Тогда, он осторожно оттолкнулся от стены, позволив телу скользнуть ближе. Жабры затрепетали в напряжённым дыхании, но он продолжал протягивать руку. Когда его пальцы прорвали поверхность воды и вышли на воздух, часть выплеснулась наружу, попадая на одежду пиратки, но та снова не шелохнулась. Перепонки дрожали, влажные и неровные от ран. И наконец его пальцы коснулись голой макушки. Кожа была теплой. Теплой и живой. Ёнбок замер, его грудь сжалась, но от чего-то диаметрально противоположного страху. От чувства, которого он не ждал. И вдруг его губы дрогнули. Совсем чуть-чуть, неуклюже. Улыбка появилась — первая за все время в этой клетке, на этом проклятом корабле. В ответ сверкнула почти такая же, только без переднего зуба. Тонкая трещина в глухой стене безысходности. Она не несла за собой свободу, не снимала цепей, не обещала спасения, но её теплая кожа под пальцами вдруг напомнила, что мир за прутьями существует. И что в этом мире все еще есть место для сострадания. Бессмысленность развеялась, на её место пришла нить надежды — тонкая, почти невидимая, но прочная как якорь, удерживающий корабль в бурю. Даже если завтра она порвётся, Ёнбок знал: он сможет держаться за это воспоминание. Не жалея времени, женщина обошла каждого пленного, совершая одно и то же действие — показывая свою уязвимость. То, чего нельзя было увидеть ни в одном члене команды. Ни в одном мужчине на этом корабле. Весь вечер Ёнбок не мог перестать расчёсывать свои волосы пальцами.

* * *

«Каждый из вас твердил, что нужно бороться! Что мы не позволим им победить. И вы сдались. Жалкие трусы». Мысль перескакивала от одной клетки к другой, пока не обошла каждого. «Ёнбок, мы ничего не добьёмся». Цепи ударяют грохотом по стеклу. То было достаточно крепким, учитывая, что на нём не появилось ни одной царапины за бесчисленное количество ударов. Ёнбок кружился в аквариуме, пытаясь достучаться до дюжины русалов. Все до единого, даже недавно прибывшие стаи, вешали нос и поджимали хвосты, не желая хотя бы попытаться. Смирение — ужасная черта, прививаемая детям старейшинами на тех глупых занятиях. Возможно, единственным плюсом кровожадного выреза их нации было то, что молодые головы больше не будут забиты бредом. Если они останутся вообще. Ты должен бороться, пока есть силы открыть глаза, иначе вся твоя жизнь превратиться в бессмысленное полотно, и тогда проще сброситься со скалы, чем причислять себя к разумным существам. «Не обобщайте. Моя семья погибла не для того, чтобы я сгнил в этой клетке» Он не должен был сдаваться. Хотя бы ради Соён. Хотя бы ради себя.

* * *

Ёнбок вёл себя прилежно. Но не потому что смирился или захотел покориться, возложив на свои плечи вечное клеймо не только пленного, но ещё и предателя рода. Он был слишком молод, чтобы забыть вкус свободы, которым не успел насытиться, и слишком упрям, чтобы принять судьбу такой, какая она есть. Послушание было маской, необходимой для того, чтобы воплотить холодный план, созревающий в его голове долгое время, как жемчужина в раковине, слой за слоем. Ему нужно дождаться дежурства юнги. Нужно накопить силы, сберечь дыхание, насытить мышцы водой и для этого приходилось тихо сидеть в мутной глубине клетки, словно подбитая рыбина, отсчитывающая каждый неровный вдох. Фантомно тепло женской кожи всё ещё жгло его пальцы, развевалось красным флагом перед глазами. Оно превращалось в электрический импульс, в готовую разразиться молнию, способную уничтожить весь мир, если неудачно соприкоснётся с водой. А Ёнбок состоял из воды на все сто десять процентов. Но мир был ни при чём. Мир не топил его дом, не дробил раковины до последней, не растаптывал мальков и не пускал ржавые гарпуны в его семью. Это сделали люди. Пираты. План был прост. Почти наивен. Но отчаянная вера превращала его в нечто священное и беспроигрышное. Неделя подготовки — и всё складывалось в единую картину. Сперва обмануть, потом избавиться от дежурного — задушить юнгу собственными руками — освободить остальных, разбить окно трюма, найти сестру и уплыть далеко-далеко, куда не достанет ни запах гнили, ни тухлая вода. Построить новую стаю, новую семью, и тогда всё станет хорошо. Обязательно станет. Эта мысль держала его, когда хотелось выгрызть цепи. В последний день, перед дежурством юнги Ёнбок отпустил душу, чтобы попасть в сухую часть клетки — оттуда было проще свершить задуманное. Стук тяжёлых сапог, вальяжный шаг, хруст яблока. День икс наступил. Улыбка, которая должна была встретить новый рассвет за сто километров отсюда, сама скользнула по губам, расплываясь тёплым маревом. От предвкушения свободы кружилась голова. Ёнбок сидел у стены, напрягая волю и концентрируя её в немощных ногах. Он продержался до утра только на адреналине, злости и безудержном желании убить. Если бы не они, рухнул бы в полумгле ещё несколько часов назад.       — Какие вы хорошенькие сегодня, — Джисон проходил вдоль клеток, заглядывая в глаза пленникам, нарочно пугая гримасами детей. Кормёжка происходила строго по расписанию: заслонка отворяла вход в обычный мир, вне стен аквариума, и содержимое ведра, состоящее из мелкой рыбешки и прогнивших водорослей, смешивалось с тухлой водой. Ёнбок ужасно злился, понимая, что никто не додумался выскользнуть в этот момент наружу или утопить хамоватого дежурного, стоящего на табуретке. Но рисков было больше, чем надежды. Вероятность мучительно иссушиться на воздухе возрастала почти до стопроцентной, и добраться до человека, чтобы втащить его в свой аквариум с такой высоты, было почти невозможно. Вода была их местом силы, но при таком раскладе идея провалилась бы в первую же секунду. И без четко продуманного плана проворачивать такое было крайне опасно. Только самый настоящий смельчак был готов пожертвовать всем ради собственной свободы. Другим было куда проще смириться.       — Даже ты. — бросил Джисон, наконец останавливаясь перед последним русалом. Ёнбок не поднял взгляда. Только хриплое дыхание вырвалось из глотки. Он чувствовал как хрустят его небольшие легкие, которые вот-вот схлопнуться. Железное ведро с неприятной пищей стукнулось о пол, после того, как двери клетки отворились. Джисон стоял перед ним, склоняя голову то в один бок, то в другой, и с непонятным интересом рассматривал его. Так рыбаки глядели на пойманную добычу, прежде чем оглушить её. Но Ёнбок не причислял себя к тупой рыбёшке. Он знал, сегодня во что бы то ни стало он возьмёт на себя роль рыбака. Юнга опустился на корточки. Ёнбок продолжал концентрировать последние силы на действие, которое вот-вот свершиться. Он никогда ранее не испытывал такого сладкого чувства возмездия. Его тело успело среагировать раньше, чем мысль о том, что пора пролетела сквозной пулей через его мозг. Он ловко сбил с ног и оседлал юнгу, который не ожидал нападения и слишком расслабился, поверив в спектакль немощности. Теперь у него было больше шансов на победу. По трюму раздался громогласный лай. Даже пёс подчинялся законам этих смертных. Впрочем, идти ему было некуда. Пальцы безжалостно бегали по рёбрам, не останавливаясь ни на секунду, щекоча почти как собственных сестёр, только совсем не с целью порезвиться. На секунду он зажмурился, прогоняя образы их улыбок и тёплого смеха. Ёнбок должен был успеть совершить деяние до того, как матросы решат проверить трюм. Джисон захлёбывался, пытаясь оттолкнуть его, сбросить с себя, ударить. Щекотка сводила тело юнги с ума, парализовывала сильнее, чем цепи. Ёнбок желал, чтобы тот хоть мало-мальски почувствовал нечто похожее на невозможность распоряжаться своим телом. Каждый опытный моряк знал, что русалы коварны, если их жизни что-то угрожает. Знал, что нельзя слушать их песни, что следует обходить стороной, иначе они «защекотят до смерти». Ёнбок желал увидеть в чужих глазах страх потери собственного пульса. Неведомая, кровожадная сила вскипела в русале, и он был готов пожертвовать собой, пойти на гибель ради восстановления рода. Он убьёт его и напоследок сомкнёт ладони на шее, упиваясь хриплыми вдохами человека, тем, как тот краснеет, а затем бледнеет от недостатка кислорода, как его лёгкие расползаются на мелкие лоскуты, лопнув как воздушный шар. Он вцепится зубами и разорвёт, смакуя каждую конечность. Вот он — момент освобождения. И вдруг взгляд упал на пульсирующую венку на смуглой шее. На безостановочно дёргающемся кадыке, на звонком смехе, неуместно рвущемся из груди, жадно хватающей воздух, на ногах, отбивающих неритмичную чечётку. В голове мелькали беспорядочные, не пойми откуда взявшиеся, образы: Джисон смеётся с матросами, Джисон зевает перед сменой караула, Джисон любуется морем, Джисон читает книги. Казалось, он видел даже то, что не было доступно взгляду. Джисон, Джисон, Джисон, Джисон. Надоедливое имя пронеслось так же протяжно, как мамин зов. Даже возгласы других русалов, прислонивших любопытные глаза к стенам своих аквариумов, терялись. Он не мог. Это убеждение ударило под дых. Он не мог убить живое существо. Его природа отказывалась. Как бы он ни хотел отомстить, его руки замерли, покрываясь защитным чехлом в виде ледяной корки. Желание наказать за легкомыслие, за ту жестокость, с которой юнга отнёсся к их народу, растворилось по щелчку пальцев, заменяясь пугающей дырой и противным именем, которое он едва мог понять и разобрать, но чувствовал в каждом движении. Не гнев, а пустота. Огромная зияющая дыра, от которой ходило нутро. Ёнбок отличался от них. Он не мог убить живое существо. Сердце юнги продолжало медленно стучать — глухо, по-человечески. Он не убийца и никогда не выключит свет для того, кто, возможно, ещё много раз обойдёт планету. Воспользовавшись чужим замешательством, Джисон вырвался, грубо сбросив русала с себя. Ёнбок полетел в стену, ударяясь затылком. Протяжный звон разнёсся по его голове, вызывая тошноту. Юнга лежал на полу ещё несколько минут. Его тело дрожало, а горло не переставало кряхтеть, пронизанное приступом удушения. Но вскоре все эти звуки утонули в белом шуме, и Ёнбок едва заметил, как тот кое-как поднялся на ноги, ухватившись за железные прутья. Он с грохотом закрыл дверь, выплюнул что-то едкое, прожигая русала остервенелым взглядом, и привычно уселся на бочку, закинув ногу на ногу, словно ничего не произошло, хотя и продолжал потирать шею, словно не веря, что снова может дышать. Ёнбок больше не шевелился. Его взгляд застыл на грязном пятне в аквариуме. Кулаки сжались так, что когти впились в ладони. Существа, живущие на одной планете не могут ненавидеть друг друга. Нельзя ненавидеть братьев своих, сестёр своих, и даже глупые чайки, не вызывали внутри этого жуткого, едкого чувства. Но Ёнбок сумел возненавидеть себя.

* * *

Дни вытянулись в одну бесконечную нить, как их когда-то крепкие косы. Уже невозможно было определить, где начало, а где конец. Она исходила из каждого угла, опутывая едва заметно колыхавшееся по центру клетки тело, как паутина. Отростки сплетались друг с другом, образуя цельный канат, через который нельзя было увидеть ничего, кроме гнилых досок на потолке. В лучшем случае они бы разбили аквариум и размозжили ему голову. Всё смешалось. Смена времени суток определялась только по биоритмам, но и они вскоре отказали. За круглым маленьким окном в трюме темное море лишь изредка становилось чуть светлее. Даже эта тьма потеряло всяческое значение. Дежурные сменяли друг друга, их силуэты размывались, как дни, и скоро Ёнбок перестал различать и их. Только лицо женщины с банданой, которая сидела рядом с его клеткой во время своих смен, рисуя что-то на грязной газете, захваченной ещё с земли, озарялось неясным светом. Ёнбок пытался улыбаться ей, но каждая попытка заканчивалась тщетно. Внутри осталась только усталость — липкая, как смола с могучих сосен, глубокая, как пасть кашалота, которая сомкнулась и больше не открывалась. Рыбёшка в его аквариума, раскиданная по разным углам, разлагалась. Наслаивалась друг на друга, становилась своеобразным матрасом. Однажды, пробравшись в затонувшее в судно, он нашёл что-то похожее на кровати — так назывались места, где люди спали. Потрёпанный, жесткий прямоугольник, должно быть, хорошо удерживал тело по характерным вмятинам. Сейчас рыбёшка была единственным пластом, который не позволял утонуть. Возможно, если бы тогда, в день «икс», обернувшийся провалом, его в бессознательном состоянии не вернули в аквариум, если бы он позволил своим легким слипнуться, а жабрам не раскрыться, ему не пришлось бы крутится в водовороте отвращения. Как легко можно похоронить волю и желание жить. Он потух, как спичка, опущенная в жидкость. Но никому до этого не было дело. Даже его сородичам. Сначала они просили его есть или хотя бы немного шевелиться, чтобы не дать мышцам атрофироваться, а потом сдались, как и от титула пленников, полученного на палубе в тот роковой день. Очередной ночью пираты разошлись по каютам, русалы свернулись, укрывшись цепями, Рекс сопел с ленивым сторожем в унисон, а массивное судно продолжало рассекать волны, следуя заданному маршруту. Ёнбок, прикрыв глаза, чудом проваливался в рваный сон. Он даже не сразу понял, как проснулся и проснулся ли. Грудь разрывалась от странного предчувствия и необъяснимого страха. Первая мысль после пробуждения была о том, что пираты снова пришли за кем-то, но тишина не нарушалась. Больше никто не страдал от бессонницы. И вдруг в круглом окне трюма появилось тело маленького мальчика, идущего ко дну. Ёнбок встрепенулся впервые за несколько дней. Мышцы отозвались противной тянущей болью, о которой его предупреждали братья. Он сжал челюсти и продолжил всматриваться в окно, пока не убедился, что ему не показалось от нехватки сил. Он не имел ни малейшего понятия, что на этом смертоносном судне жили дети. Он не хотел. Он мог свернуться в углу, закрыть глаза и снова погрузиться в неспокойный сон, прождав до утра, пока пираты не заголосят о пропаже, не устроят скорбный траур, не найдя тело. И после этого он никогда не обмолвиться о том, что стал свидетелем чьей-то смерти, даже среди своих. Его это не касалось. Это был человек. Но всё ещё ребёнок. «Это дитя человека, Ёнбок. Такого же возраста, как и ты» Действительно, они были похожи настолько, что на расстоянии трудно было заметить различия. Но чужие пальцы были разъеденены, каждый обособлен от другого; вместо жилистого хвоста — две тонкие ноги, кожа и волосы чуть темнее, и даже зубы — Ёнбок, так и не поборов любопытство, заглянул между плотно сомкнутых губ — были не так остро заточены, как у него. Грудь, как и ноги, прикрывали странные, грубые ткани с какими-то непонятными узорами. Ёнбок разглядывал бы его, как диковину до самого вечера, но мама прервала это занятие. Она подхватила ребёнка под колени и спину и поплыла наверх. По её словам, у мальчика ещё прощупывался пульс, поэтому его необходимо было спасти. Хотя бы попытаться. Ёнбок не понимал, почему они не могут оставить его себе и научить дышать жабрами. И тут же ударил себя по лбу — точно! — у людей ведь нет жабров. Странные. «Как бы мы ни относились друг к другу, этот ребёнок имеет право на жизнь, как и любой из нас». Отчаянный стук зубов сотряс воды. Заслонка не отличалась своей надежностью, и Ёнбок это хорошо знал, а потому, спустя минуту шума и грубой силы она отлетела в сторону, вырванная с корнем. Его тело больно шлёпнулось о пол, хвост постепенно начал обращаться в две хилые ноги. Назад дороги не было. Либо он прорвётся через этот чёртов замок и вырвется наружу, либо наконец сдохнет, оставив всё как есть. Везение. Судьба иногда играла с нами, распоряжаясь событиями в жизни каждого по своему усмотрению. Она ставила условия и она руководила процессом. Даже если ты сопротивлялся и упирался, отнекивался и воротил нос, она все равно приводила тебя к той цели, к которой хотела сама. Так и сейчас, судьба распорядилась оставить клетку незакрытой, вручив это поручение лучшему кандидату — ленивому и вечно сонному сторожу. Ёнбок с удивлением понял: если бы он не проснулся, он никогда бы этого не заметил. От свободы его отделяла лишь узкая щель. Это было не только шансом спасти маленькую душу за бортом, но и дверью в новую жизнь. Дверью, которую он однажды уже не решился открыть. У него точно не будет второго шанса. Судьба все-таки была не настолько благосклонна. Огонёк надежды вновь зажёгся в нём, смешиваясь с сомнениями. Ёнбок вырывался наружу, ломая себя. Подтаскивая своё тело на руках, он царапал кожу, рвал перепонки, стирал когти до основания. Красные полосы и капли крови оставались на нём и гнилых досках, отмечая цену каждого шага. Ёнбок никогда не любил обращаться к молитвам, к древним существам, которые должны были оберегать их жизни и вести по правильному пути. Будь они в самом деле, то сейчас он бы сидел в родном доме-ракушке и смеялся с сёстрами, а не карабкался по лестнице дрожащими ногами, вонзая ступни в ржавые гвозди. Но именно сейчас у него не осталось ничего, кроме молитвы. Палуба впервые открылась его взору за долгое время. Настоящее чудо, что он не встретил ни одного члена команды. Только он, ночь и везение — воля самой судьбы. Луна, круглая и ослепительно белая, висела над морем, а вокруг рассыпались звёзды, как бусинки с порванного браслета. Воздух хлынул в лёгкие непривычным потоком, и грудь захватило то ли от картины, то ли от резкого выхода на сушу. Но любоваться было некогда. За бортом умирал ребёнок. Совсем немного задержав взгляд на яркой луне, чтобы навсегда запомнить, он нырнул в воду. Океан встретил его, как родная мать заблудшего ребёнка. Он тянул, нес и играл, и впервые за всё это время Ёнбок задышал по-настоящему. Каждое движение стало полётом: хвост разрезал слои воды, жабры пропускали кислород, стихия обнимала его целиком и полностью. На мгновение из головы вылетело всё: клетка, боль, гниль, трюма. Смех вырвался из него мелким роем пузырьков под забившееся чаще сердце. Даже на холод воды не хотелось обращать внимание. Но рядом тонул мальчишка. Маленькое, хрупкое тело тянуло ко дну. Свобода в одно мгновение стала миражом, который рассыпался, стоило к нему приблизиться. Он подхватил ребёнка, как мама десяток лет назад того, имени кого он не знал, и потянул к поверхности, напрягая каждую жилку. Стук о палубу — и по ней разлились остатки воды и два тела. Ёнбок мог свалиться за борт, исчезнуть в глубине и больше никогда не вспоминать всё то, что пережил. Никто бы не заметил его отсутствия до утра, а к этому моменту он был бы уже далеко. Но там, в трюме, остались его собратья. Их нельзя было бросать, это было бы просто нечестно. Пираты, вероятно, переловили почти все стаи, и даже освободившись, Ёнбок не смог бы спокойно спать в одиночку, зная, что где-то те, с кем он делил своё детство и юность, покорены людьми. Он сделал свой выбор, когда остался на палубе и позволил хвосту снова обратиться в дряхлые ноги. Небо. Больше не затянутое пеленой водной глади, больше не искажённое волнами. Он не видел его так близко слишком долго. Звёзды рассыпались по нему жемчугом, заполняя глаза своим светом. Ёнбок скользнул пальцами по пустому запястью с лёгкой тоской. Там бился умеренный пульс. Луна сияла огромной, белой, холодной глыбой. И всё это было только для него. Он улыбался, губы трескались в мелкой дрожи, и, кажется, он сам на секунду стал частью этой ночи. Немыслимо. «Два зеркала — море и небо…»       — Спасибо, — прошептал мальчишка сквозь слёзы. Ёнбок даже не заметил, как тот откашливался добрых пару минут. Зато почувствовал тепло в его груди и прикоснулся рваными перепонками к этому жаркому источнику. По щекам ребенка потекли слёзы.       — Хонджун! Когда крик юнги разорвал ночь, когда на палубе снова появились пираты, когда капитан сокрушался на смотрящих за то, что «не доглядели», Ёнбок всё ещё смотрел наверх. На небо. На свободу, которой он коснулся и от которой отказался сам.

* * *

Мальчишку унесли быстро. Несколько рук подхватили его, как драгоценный груз, и скрылись в коридоре. Капитан рвал горло до хрипоты, обвиняя всех подряд. Для Ёнбока его голос звучал глухо и неразборчиво, а в груди возрастало раздражение. Он лежал на руках юнги — тот нёс его тело по собственной прихоти, в ином случае, русал бы не сдвинулся с места — холодное, мокрое, но удивительно лёгкое. Плоть потеряла вес, заменяясь тенью когда-то характерной упругости. Трюм встретил Ёнбока знакомой гнилью и темнотой. Окно, через которое проникал свет, заколотили и завесили тряпьём, чтобы больше ни у кого не возникало соблазна покинуть эти стены, и от этого стало ещё теснее. Был ли в этом смысл, если он знал, что выше трюма, за окном, до сих пор простиралось бесконечное небо, россыпь звёзд и молочная Луна? Джисон осторожно положил русала на пол за решеткой. Он долго стоял рядом, не двигаясь, будто боялся, что любая дрогнувшая мышца разрушит его самообладание. Ёнбок пришёл в себя только от терпкого запаха из открытого флакона. Бинты, небрежно обмотанные вокруг перепонок, выглядели нелепо, и он обязательно перегрызёт эти бессмысленные нитки при первой же возможности. За ценными трофеями принято ухаживать. Их хранят как память, передают детям и дуют грудь от гордости. Ёнбок чувствовал себя именно им. Но крохотная капля удивления стукнулась о твердую маску гордости, когда он почувствовал от юнги не обязанность, а искреннюю необходимость. Слишком мирным было это ощущение для того, кто еще недавно хотел спустить его на корм Рексу. По легким царапинам и пятнам подсохшей крови Джисон провёл смоченной тканью. Кажется, он оторвал её от собственной тельняшки, потому что та пестрила смазанными полосами: синий, белый, синий, белый, синий... Ёнбок не шевелился, только дышал с особым трудом. Иногда его мышцы дёргались от боли, но он молчал. На воде ему станет легче, хотя это уже не имело значения. Джисон продолжал механично выполнять действия дрожащими руками. Что-то в нём рушилось: принципы или непоколебимая ранее вера, то, что недавно разрушилось и в самом Ёнбоке. Поэтому он так отчётливо понимал природу этих эмоций, которые смешались с его собственными. Отделить их друг от друга было невозможно, как близнецов, настолько неузнаваемых даже друг другом. Головокружение превратилось в настоящий ураган. И перед тем как сомкнуть веки, он, повинуясь внутреннему чувству, поднял взгляд. Казалось, юнга все ещё видел небо в его усталых, выцветших глазах. Нет, Ёнбок был слишком жаден, чтобы делиться своим с таким трудом добытым сокровищем. Джисон выдержал мгновение. Потом опустил взгляд в пол. Завязав последний узелок бинта, он встал на ноги. Скрип досок был слишком громким. Ёнбоку хотелось закрыть и уши. В идеале — отключить сердце, потому что не намеревался терпеть оскорбительную жалость. Когда ладони юнги коснулись его спины, Ёнбок дёрнулся. Резко и отчаянно, всеми оставшимися силами. Его перебинтованные пальцы ударили по чужой груди, обломанные когти зацепились за ткань, даже дряхлые ноги дрогнули, а зубы вонзились в плечо, оставляя на тельняшке несколько круглых дырок. Но юнга не отпрянул. Наоборот, поймал очередной удар, перехватил, и в следующий миг крепко прижал к себе. Тепло обняло железным капканом. Ёнбок выгибался, брыкался, хрипел от злости, но объятия только крепли. Надёжность рушила последние силы сопротивления. Джисон молчал. Его сердце колотилось. Ударов не хватало, чтобы причинить вред. Всё обрушивалось внутрь — ярость, стыд, бессилие. И чем сильнее он бился, тем крепче становились чужие руки. И Ёнбок возненавидел себя с новой силой.

* * *

Медитация напоминала сон, но без забытья, с прозрачным ощущением контроля. Вода тихо плескалась, веки опущены, а в груди стоял стержень, не позволяя отклониться ни в одну, ни в другую сторону, кроме центра, не позволяя рассыпаться. Ёнбок сидел спиной, и всё же по стуку сапог сразу узнал того, кто заступил на смену. Этот юнга порядком надоел: несколько недель приходил нарочно к нему, пытался приободрить, пробовал разговорить тишину. В этом не было смысла. Злость, что прежде кипела, давно выгорела, оставив лишь пустоту — ровную, холодную, разлившуюся в каждой клетке. Знакомую. Лишь медитация удерживала его от полного исчезновения в до безобразии маленькой коробке. Джисон, завершив обход, как всегда задержался у его клетки с какой-то странной, личной потребностью. Сел, поджав ноги, и уткнулся щекой в колено. Нелепо. Его взгляд прожигал позвоночник ядом, встроенным в человеческие глаза. Не чистой ненавистью, а чем-то противоречивым: то ли жаждой понять, то ли наследием презрения, впитанного с молоком матери. Странным образом этот жар оказался живее пищи и воли к свободе. Губы Ёнбока тронула слабая улыбка; веки медленно разомкнулись. Когда тот, кто раньше презирал, вдруг ищет твоего внимания, это обрушивается ураганом с головы до кончика хвоста, и рушит все прежние границы. Даже равнодушие начинает колебаться. Холод стал ощутимее. Вода резала кожу, как стекло, воздух колол ноздри. Ёнбок знал: времена изменились, понял это ещё, когда коснулся поверхности океана. Но ему нужно было убедиться. Он метнулся к стене так резко, что юнга, пребывающий в своих мыслях, невольно вздрогнул. Русал заговорил жестами и губами, но всё было напрасно: их разделяли не только язык и миры, но и тысячи километров замешательства. Джисон отпёр клетку и подошёл ближе, но, растерянно покачав головой, только пробормотал:       — Я не понимаю… Ёнбок нахмурился, и вдруг в нём вспыхнула мысль. Перепончатые пальцы коснулись запотевшей, чуть исцарапанной поверхности, оставив влажный след. Линия тут же поблекла, но успела сложиться в символ.       — О, — догадался Джисон и улыбнулся. — Так мы можем говорить. Ёнбок внутренне заликовал, что этот противный человек оказался не таким уж глупым. Он снова провёл пальцем, указывая вверх. Джисон нахмурился, но после повторения понял:       — Время года? В ответ вывел несколько примитивных снежинок — крестики с короткими штрихами. Лицо Ёнбока вытянулось. Его взгляд потемнел. Зима. Она началась давно. Значит, минуло четыре месяца, а может, больше. День его рождения прошёл, день рождения Соён тоже. Мысли о ней не переставали сокрушать его голову. Но он оттолкнул их, увлечённый новым способом общения. Символами на стекле он поведал, как русалы прячутся в незамерзающих водах, а с теплом выходят на сушу, в леса, поэтому, вопрос о временах года был как никогда актуален. Ему хотелось хотя бы вообразить, чтобы он не был заперт в дурацком аквариуме. Единственное, что грело душу — теперь на потолке вместо гнилых досок сияла молочная Луна. Было опасно доверять, опасно тянуться к тому, кого хотелось убить. Но разговаривать после долгого молчания оказалось ценностью, от которой не хотелось отказываться. Остальные давно угасли — больше не пели, лишь лежали на дне клеток иссохшими телами. Назвать это жизнью было сложно, но сердца все ещё отстукивали ритм. Ёнбок понимал их, ведь сам был готов выключить своё сердце. Если бы внутри него по какой-то неведомой причине снова не зажёгся стимул. Каждый новый штрих исчезал быстрее, чем возникал, и оттого их разговор становился ещё более хрупким.       — Скоро мы подойдём к берегу, — тихо сказал Джисон. — И вас… продадут. Словно невзначай, почти равнодушно, но голос дрогнул. Ёнбок почувствовал странную волну, рикошетом влетевшую в его грудь. Кажется, мама называла это состраданием. Он отвёл взгляд и вывел на стекле очертания.       — Это? — Джисон наклонился, чуть щурясь. — Птица? Он улыбнулся, предаваясь воспоминаниям:       — Мой дядя был пилотом. Я мечтал пойти по его стопам. Непосредственное доверие, желание поделиться чем-то сокровенным тревожило своим поскуливанием виски. Ёнбок слушал, почти не моргая. От чужой мягкой речи в голове невольно всплывали картинки неба — светлого, с пушистыми облаками, и тёмного, усыпанного мириадами звёзд. Он ткнул пальцем в рисунок, затем вверх.       — Небо? — снова догадался Джисон. На удивление, был весьма сообразительным. Это вызывало интерес. — Да. Оно огромное. Дядя пару раз брал меня в кабину. Это не описать словами… Но там чувствуешь, будто всё остальное исчезает. Рассказывал он с горящими глазами. Ёнбок слушал, прижимаясь лбом к стеклу, и впервые позволил взвалившейся на его плечи усталости отступить.       — Я не хотел делать ужасные вещи, — вдруг прошептал Джисон, глядя в уже наполовину растаявшие рисунки. — А ты всё равно… ты спас моего брата. Даже не зная, кто он для меня. Я думал, ты хочешь расправиться с ним. Вскипел не на шутку. Но потом Хонджун рассказал мне, как все было на самом деле, — на несколько секунд воцарилось молчание, — Почему? Почему? «Как бы мы ни относились друг к другу, этот ребёнок имеет право на жизнь так же, как любой из нас». Ёнбок осторожно подозвал его ближе жестом. Юнга поколебался, оглянулся на пустой трюм, из которого увели даже Рекса, как последнее напоминание о живом, но подошёл, прижавшись почти вплотную. Русал положил перепончатую ладонь к стеклу. Джисон приложил свою напротив. Холодная преграда между ними не мешала ощутить смешанный стук сердец в этой точке. Ёнбок закрыл глаза и тихо запел. Звук дрожал в воде, вибрация прошла сквозь стекло. Мелодия напоминала шум прибоя, тяжёлое дыхания глубин и что-то личное, отзывающееся в каждом по-своему. И кажется, остальные русалы в клетках вынырнули из своего глубокого сна, услышав тонкие ноты. Джисон слушал завороженно, не замечая, как его дыхание выровнялось, а плечи опустились. В груди стало легче. И в этот миг оба почувствовали: у них есть общий язык.

* * *

Дежурство постепенно перестало быть для Джисона простой обязанностью. Каждый раз, спускаясь в трюм, он ловил себя на том, что ноги несут его к одной-единственной клетке. Здесь воздух был холоднее, чем наверху, пах солью и ржавым металлом; вода в аквариумах тихо дышала в такт качке корабля. Остальные пленники лежали неподвижно, почти растворяясь в собственном молчании, но возле этой клетки всегда чувствовалось движение — неумолимая тяга существовать. Он садился рядом, говорил сам с собой или слушал тишину — всё, что ему позволяли. И всё чаще замечал, что не только он искал этой странной близости: русал подплывал ближе, задерживался у стекла, иногда первым выводил пальцами символы, которые таяли прежде, чем успевали въесться. Сначала они кружили друг вокруг друга осторожно, не переступая черту, у них не было возможности пересечь аквариумное стекло. Но чем чаще Джисон приходил, тем слабее становилась та внутренняя граница. Ненависть, вбитая отцом с детства, таяла в этих встречах, как соль в воде. Она могла вспыхнуть внезапно, при резком движении или взгляде, но гасла сразу, стоило символам ожить. В тот день Джисон задержался дольше обычного. Открыв клетку, он подтащил табурет и, глядя на серебристую поверхность воды, негромко попросил:       — Повернись спиной. Тяжёлый изгиб светлых, почти прозрачных бровей прорезал лицо Ёнбока, а в груди отозвалось глухое недоверие. Но угрозы он не уловил, и всё же что-то заставило его подчиниться. Волосы потянулись в лёгком натяжении. Чужом, неровном, осторожном, но слишком непривычным. Зубцы скользнули по мокрым прядям. Ёнбок вздрогнул и резко метнулся в угол клетки. Пряди тяжёлой волной упали на плечи.       — Не бойся, — тихо сказал Джисон, медленно опуская руку. В пальцах блеснул отдалённо знакомый предмет. — Мне показалось… что за такими волосами нужно ухаживать. Ёнбок застыл, не сводя с него глаз. В памяти вспыхнул далёкий образ — гребни, что хранили в их стае, сделанные из рыбьих костей. Картина всплыла так отчётливо, что он почти ощутил прикосновение перепончатых пальцев, как несколько русалов, сидя в кругу, пропускали былые, влажные локоны друг друга сквозь гребни, очищая от соли, от мелких водорослей, от следов моря. Он прижался пальцами к стеклу и начал выводить очертания — длинные зубцы, изогнутые линии, фигуры, сидящие друг за другом. Джисон вглядывался в каждую мелочь. И щеки Ёнбока резкой волной залил странный румянец, словно он сделал что-то не так. Но эти эмоции точно принадлежали не ему.       — Я думал… ты убьёшь меня тогда. Слово «убьёшь» пронзило сознание ярким цветом, как кровь в воде. Он коснулся стекла и нарисовал фигуру человека с перекошенным, злым лицом, рядом — силуэт русала с мягкими чертами и улыбкой. Ёнбок не шутил, искренне пытаясь объяснить различие в их природе, но Джисон почему-то звонко рассмеялся. И этот смех разорвал тяжёлый воздух трюма. Сердце дернулось так больно, что вместе с ним всплыла острая память: тот самый день, когда его пальцы почти сомкнулись на шее юнги, когда он готовился вырвать его дыхание, утопить, стереть, уничтожить. План был чётким, не терпящим отлагательств, но именно тогда раздался тот же смех. И именно он разрушил решимость. Пальцы разжались, намерение рассыпалось, как песок. Теперь этот смех повторился — в тесном трюме, среди тающих рисунков на холодном стекле. Такой же неуместный, дерзкий и непреодолимый. Он снова ломал стены, пробивал брешь, вторгался в грудь. От него нельзя было спрятаться. Ёнбок смотрел на Джисона и понимал: именно этот звук однажды сделал невозможным убийство. И теперь делает невозможным ненависть.

* * *

Последнюю стаю русалов поймали на закате, в серый, вязкий вечер. Их вытаскивали из сетей грубыми руками, бросали на палубу и заливались хохотом в один бесстыдный хор. Так было каждый раз. Джисон помогал им, потому что все ещё был частью команды и потому что так требовал капитан. Он профессионально сжимал канаты, натягивал петли, закрывал решётки. И каждый раз, когда пальцы соприкасались с холодной кожей, сердце предательски дёргалось. Он пытался не думать. Не вспоминать дыхание за прутьями, слова, которыми они делились ночью сквозь стекло. Когда на него толкнули нового пленника, мокрые пряди обстриженных волос хлестнули по щеке. Он волок его по всему трюму в поисках свободного места. Оно нашлось. В клетке Ёнбока. Юнга рывком распахнул заслонку и почти швырнул русала внутрь. И сразу же почувствовал, как на нём лежит чужой взгляд. Ёнбок смотрел прямо, неподвижно, так, словно вцепился в него силой, равной силе кракена, способной перевернуть целый корабль. В этом взгляде не было ни ярости, ни угрозы, только тянущая, жгучая обида, такая тишина, от которой хотелось отвернуться. Но Джисон не смог. Потому что видел, как его глаза на миг помутнели ещё сильнее. А потом русал отвернулся сам, обрубив нить, связывающую их в одно мгновение.

* * *

Им вечно везло: буря будто забывала об их судне, молнии гремели где-то вдали, а волны в последний миг сворачивали, щадя хрупкий корпус. Но этой ночью Ёнбок знал — океан перестанет быть снисходительным. Он задыхался, и каждый его треск, каждый стон доносился через каждую трещину аквариуме, словно он корчился в лихорадке. За три часа до шторма уже нельзя было сомкнуть глаз. Океан начал свою истерию. Бился, как ребёнок в припадке: срывая паруса, разбрызгивая доски, тряся всё живое и мёртвое на борту. Воздух дрожал, палуба скрипела, клетки грохотом прыгали по трюму. Казалось, небо сцепилось с водой в смертельной ссоре, и людям не было места в этом споре. Казалось, что океан вновь изголодался по нему — по просторам, которых недостаточно просто коснуться. И Ёнбок не мог осуждать эту жажду. Он знал — если корабль пойдёт ко дну, русалы получат свободу. Он, часть его стаи, все те, кого безжалостно стискивали оковы, и даже мальчишка, забившийся в угол его клетки, который должен был жить. Взгляд метнулся к юнге, что дежурил сегодня, и голова затрещала по швам. Понимание и принятие друг друга приходит со временем. Существа, живущие на одной планете не могут ненавидеть друг друга. Нельзя ненавидеть братьев своих, сестёр своих, и даже глупые чайки, не вызывали внутри этого жуткого, едкого чувства. Идти против собственной гордости — всё равно что ломать позвоночник. Но с каждым разом проворачивать такое получалось всё легче и легче, потому ломать было больше нечего. Он жестом подозвал Джисона к себе, торопливо рисуя на запотевшем стекле инструкцию куда держать курс и как избежать гибели. Это понимание взросло в нём за добрый час, и почему-то, больше не могло томиться внутри.       — А вы… — начал юнга, растерянно забегав взглядом по клеткам. Попросив жестом открыть заслонку, и вытащив руку, Ёнбок стукнул по чужому лбу. На коже остался влажный след, от которого, кажется, пахло рыбой. Он показал на себя, а потом вниз, на океан. Было глупо полагать, что русалка может утонуть.       — А… точно. — пробормотал Джисон, неловко почесав затылок. Не закрывая заслонку, не позволяя русалу ринуться обратно вглубь, он схватил его ладонь и вложил в неё тонкий жемчужный браслет. Глаза Ёнбока расширились. Потерянный при неясных обстоятельств в грязном пространстве трюма, сделанный руками сестры, вплетённый в морскую нить, с индивидуальными символами на каждой жемчужине. Ёнбок искал его, оплакивая утрату. А он оказался здесь. В руках человека. В руках Джисона. Он не успел среагировать, как юнга рванулся к лестнице. Жемчужины врезались в запястье, оставляя привычные следы. И дышать стало проще.       — Курс на север! Закричал Джисон, врываясь в капитанскую рубку.       — Ты идиот? — капитан обернулся, брызги слюны застыли на его усах. — Ещё учить меня вздумал?       — Это единственный шанс! — юнга пытался перекричать шум волн.       — Пошёл вон, щенок! Тогда Джисон оттолкнул его, ни капли не жалея о содеянном. Капитан тяжело ударился о стену, а юнга вцепился в штурвал до белых костяшек.       — Ты что творишь? На его плечо легла чья-то крепкая ладонь, но Джисон не видел ничего кроме вздымающихся волн, через которые должен был пройти с опытом многолетнего моряка, а не юнги пиратского судна, и уж тем более не мальчишки, клокочущем отцу под руку всякие глупости. Хёнджин дёрнул его, развернув к себе, расширяя глаза от увиденного.       — Я? — сорвался Джисон, сбрасывая бинокль. Линзы разлетелись по полу острыми осколками. — Я борюсь за жизнь. Ещё не успел записать себя в суицидники. Их взгляды схлестнулись, но очередной удар заставил обоих пошатнуться.       — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — процедил Хёнджин.       — Не переживай, — губы Джисона тронула болезненная усмешка. — У меня был хороший учитель. Гром продолжал разрывать тяжёлые тучи на клочья и хлестать океан. Волны, вырастая выше мачт, обрушивались вниз с грохотом, словно пытались смять корабль, стереть его в щепки. Дерево врезалось в кости, и это было единственной возможностью устоять на ногах. Кого-то из неопытных матросов выбросило за борт, кто-то попрятался в каютах — трусость, за которую полагалось утопить в морской пене, а самые отважные, пытались ухватиться за соломинку надежды, протянутую командами Джисона. Двадцатилетнего юнги, стоящего у рулевого поста. «Смотри в небо, когда море тебя тянет вниз», — когда-то говорил отец. — «Не отпускай линию горизонта». Но горизонта не было. Только тьма, прорезанная молниями. Он слышал как кричала команда. Кто-то молился, кто-то проклинал всё на свете. А он молчал. Потому что в этой грохочущей пустоте его голос был бы ничем. И всё же, среди хаоса, он чувствовал дыхание, томлёное внизу, в клетках. И на мгновение ему показалось, что шторм не просто стихия, а трагичный крик матери, лишившейся своих детей, которых нагло украли из-под её взора и посадили под цепи. «Если они утонут — они освободятся». Мысль обожгла. Справедливо ли сейчас бороться за жизнь корабля? За жизнь людей, которые держат русалов взаперти? И он был одним из них. Выдох прорезал губы, штурвал рванул, и корабль взвыл, не веря, что способен выдержать этот поворот. Волны ударили сбоку, с грохотом опрокидывая бочки, ломая доски, и на миг Джисон подумал, что всё кончено. Он не успевал вздыхать, глотая потоки воды, плюющей в лицо. «Держи — даже когда пальцы ломаются. Море не любит слабых рук». — не слова отца, а линии, что рисовал русал на стекле. И он держал. И вдруг под ладонями дрожь дерева поменялась: ритм волн стал другим. Всё ещё яростный, но больше не заслонённый своей слепотой. Корабль и океан наконец задышали в унисон. Закрыв глаза, Джисон услышал за рёвом и грохотом нечто другое — мелодию. Но не страх или раздражение проникли в него, а странное волнение и теплота. Тягучее, зыбкое, будто сама глубина звала его по имени. Когда он смотрел на небо в детстве, ему казалось, что острый клин летящих на юг птиц, специально замедлялся, чтобы пригласить его в дальний путь. Так и сейчас, голоса снизу напоминали не то колыбельную, не то зов — и, казалось, что, закрыв глаза, он увидит под собой прозрачное море, уходящее в бездну. От этого кружилась голова. Это было тем, что могло легко заманить и одурманить, тем, о чём его ни раз предупреждал отец, а могло быть спасением. Тем, от чего замедляется сердце. Он сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие свежестью и ринулся навстречу этому внутреннему зову, навстречу самому себе. Рывками, вырываясь из чьих-то рук, корабль нашёл равновесие и уверенность. Воды больше не били в лицо так безжалостно, ветер сменил направление. Через несколько мучительных минут гром стих, небо все ещё было чёрным, но больше не кричало. Вода всё ещё кипела, но не пыталась разорвать их на части. Джисон повис на штурвале, плечи дрожали, в глазах стоял солёный туман. Океан услышал. И Джисон услышал самого себя. И больше ни хлопки по спине, ни качание на руках, ни радостное избавление от тела капитана в море, ни вкус победы не имели значения.

* * *

За бортом океан постепенно стихал, устав от собственной ярости, и теперь ворочался во сне. В углах, прижавшись друг к другу, спали русалы. Джисон спускался в трюм медленно. Вальяжность его движений обернулась лёгким мандражом и расслабленностью, такой, что ноги едва держали его тело. То и дело приходилось хвататься за перила, чтобы не скатиться кубарем по лестнице. Он нашёл Ёнбока там, где и ожидал — на сухом краю клетки. Русал сидел, откинувшись к стене, с закрытыми глазами. Заслонка аквариума была распахнута, а на деревянных досках сверкала новая лужа. Джисон опустился напротив, не думая ни о пленных, ни о матросах, ни о том, что будет утром. Он наклонился вперёд и коснулся лбом лба.       — Спасибо. Сердце забилось так отчаянно, что Ёнбок почувствовал его удары кожей. И что-то внутри него, натянутое до предела, наконец треснуло. Джисон начал посмеиваться и не заметил, как по щекам потекли слёзы. Не выдержав, он уткнулся в плечо русала. Острые коготки мягко царапали кожу головы, пока горячие капли падали на холодное тело. Дрожащая и несмелая ладонь юнги, коснулась бедра Ёнбока. Русал вздрогнул, как от удара током, и уставился на него с ошеломлением.       — Мне кажется, я сошёл с ума, — прошептал Джисон сломанным голосом. — До безумия любил две вещи с детства: море и небо. Но никогда не думал, что полюблю… Он замолчал, боясь произнести лишнее.       — Я утонул однажды, — добавил он вдруг, опаляя дыханием чужие губы. — Выпал за борт мальчишкой, прямо как Хонджун. Говорят, что тогда меня спасло чудо и прилив, выплюнувший на берег. Ёнбок медленно моргнул. «…Действительно, они были похожи настолько, что на расстоянии трудно было заметить различия. Но чужие пальцы были разъеденены, каждый обособлен от другого; вместо жилистого хвоста — две тонкие ноги, кожа и волосы чуть темнее, и даже зубы — Ёнбок, так и не поборов любопытство, заглянул между плотно сомкнутых губ — были не так остро заточены, как у него. Грудь, как и ноги, прикрывали странные, грубые ткани с какими-то непонятными узорами…»       — Я задыхался, пока мои лёгкие наполнялись водой. Именно это я чувствую сейчас. Ёнбок потянулся к его губам, раздвинув их пальцами так резко, что юнга не успел понять, что произошло. Ему нужно было убедиться. Ровный ряд тех же самых зубов, как он и предполагал.       — Не бойся, хорошо? — тихо сказал Джисон, и его голос почти растворился в тишине. Его ладонь скользнула по щеке, лаская веснушки, по плечу, собирая каждую ссадину, по изгибу ровной спины, ощущая упругость мышц. Ёнбок вдохнул резко, сильнее вжавшись в стену.       — Только не души меня на этот раз, — уголки губ Джисона дрогнули. — Если только я сам не попрошу. Их губы встретились, пронизанные лёгким касанием. И даже в этом ограниченном пространстве, среди страха и боли, появился момент, когда Ёнбок понял, что может позволить себе довериться. Немысленно, довериться своему похитителю, телу, движению и ощущению — единственной форме общения, которую он мог себе позволить, с единственным человеком, который мог его понять. Через несколько часов сухая кожа и ободранное дыханием горло стали мучить Ёнбока. Джисон осторожно поднял его и, прежде чем опустить в аквариум, наклонился и прошептал в самое ухо:              — Я помогу вам сбежать.

* * *

Юнга, с руками, сбитыми до крови, рвал замок за замком. Щёлк-щёлк-щёлк. Русалы оживали, один за другим, воздух мгновенно заполнился их молчаливыми переговорами между собой и огромным облаком удивления.       — Тихо, — выдохнул юнга, едва размыкая губы. — Сейчас или никогда. Если их поймают, конец наступит для каждого. В том числе и для Джисона. Особенно для него. В этот самый момент раздались шаги и тяжёлый скрип лестницы. В темноте заиграл силуэт. В проёме появилась она — пиратка с банданой. Её глаза задержались на трюме, проскользили вдоль приоткрытых клеток, и остановились на Джисоне. Он застыл. Его пальцы ещё держали прутья, за спиной слышалось дыхание тех, кого он уже почти вывел к свету. Время растянулось до тех пор, пока женщина не заговорила. Она смотрела долго. Слишком долго, чтобы можно было предугадать её следующее действие.       — Всё в порядке. — громко отлетело в сторону открытой двери. Бросив юнге короткий кивок, она развернулась и исчезла, сохранив тайну, за которую придёт расплата на рассвете.

* * *

Больше никто не мог стать свидетелем преступления, за которое Джисон, вероятно, сам пойдёт ко дну. Команда спала: от лохматого рекса до смотрящих. В темноте кроме сверкания хвостов по волнам не было видно ничего. Свобода. Она пахла ветром, ласкающим волосы, и солью, застрявшей в легких, она сверкала звёздами над головой, она кричала в груди, не умещаясь в сердце. И океан стал другим, с жадностью принимая каждого из своих детей. Лишь один остался сидеть на хилом периле. Джисон держал его за плечи, боясь отпустить раньше времени. В пальцах Ёнбока поблёскивал браслет из жемчуга. Он надел его на чужое запястье, почти не раздумывая. Соён ещё обязательно обнимет его, сплетёт ему новый, соберёт волосы в тугую косу, но он больше никогда не увидит юнгу.       — Я желаю тебе удачи, — выдохнул тот. — И нарекаю тебя Феликсом. Будь счастлив. Они встретились глазами последний раз, оставив между собой ненависть, нехватку воздуха, боль, понимание, их общий язык, символы на стекле и вечный резонанс, отстукивающий в ушах. И Ёнбок откинулся, падая в воду спиной. Наконец он обрёл крылья. Пение донеслось издалека и так же быстро растворилось в темноте. Джисон остался стоять на палубе, не сводя глаз с океана за бортом, за которым остались лишь круги на воде. Жемчужины браслета, который он сжимал, впились в кожу. Соль разъедала глаза, но слёзы так и не сорвались с ресниц. Он понял цену свободы, цену того, что он так сильно боялся услышать в себе. Два зеркала — русал и человек — смотрели друг в друга, отражая невидимое покрывало света, пристально выслеживая неровную гладь, прозрачную бесконечность и тишину, купаться в которой доводилось лишь под темным заревом ночи, без лишних глаз, без лишних ушей. Только русал и человек. Они хранили неозвученные тайны, терпкие настолько, что их хотелось, как можно скорее смочить слюной. Они хранили молчаливые жесты, слизанное ветром желание и…