Часть 1
4 сентября 2025 г., 17:40
Освоение — желание познать неопознанное, стремиться вперед. Никакие преграды не могут остановить тех, кто идет по этому Пути. Даже летящие в бездну планы экспедиций с целью запечатать Стелларон. Ярило-VI, Лофу Сянчжоу, Пенакония — прошлые остановки, где с Безымянными случались приключения, которые шли не так гладко как хотелось бы. Не смотря на все опасности и трудности, итог каждого приключения был один: победа и запечатывание Стелларона без потерь экипажа. Ныняшняя остановка, Амфареус... Кажется, экспедиция на эту планету оказалась намного длиннее чем ожидалась.
Дань Хэну пришло осознание, что путешествие затянется на неопределенный срок, когда юноша не смог покинуть планету во время. Начался новый цикл, который... вплел иномирца в историю Амфареуса.
Для видьядхар — потомков Эона Постоянства, что живут слишком долго по меркам обычного человека, Путь Освоения может растянуться на долгие века. Дань Хэн прекрасно осозновал эту мысль, был готов всю жизнь быть стражем Звездного Экспресса, дополняя и проверяя информацию в Базе Данных архива, но судьба решила запереть видьядхару на планете на несколько... веков? Тысячелетий? Юноша и сам не знал на сколько долгим оказалось это заточение здесь, и сколько времени прошло в реальном мире.
— Я подожду, — кивнул Дань Хэн, усаживаясь на землю, — Возможно, Первопроходца, выкинуло примерно в это время. А если нет... То мы все равно скоро встретимся.
Дань Хэн понимал ситуацию с ледяной ясностью, свойственной драконей расе: видяьдхара стал частью истории Амфареуса, вплетенной в ее ткань времени, которое текло иначе, чем во всей Вселенной, и единственный выход — дождаться Первопроходца, что всегда был исключением из правил и который множество раз этим пользовался, выручая других из беды. Носитель Стелларона точно в порядке и точно сможет помочь этому миру. "Я подожду. Он скоро придет," — часто повторял Дань Хэн в пустоту, прикрывая глаза и отвлекаясь на собственные воспоминания.
Но "скоро" затянулось.
Века сливались в тысячелетия. Сначала Дань Хэн отсчитывал дни по смене дня и ночи, что до появления Черного Течения происхило на всей планете, потом — по смене ландшафтов: реки меняли русла, горы вырастали и рассыпались в прах, оставляя после себя следы, похожие на гигантские шрамы. Дань Хэн часто закрывал глаза, погружаясь в дрему и мысли об оставленных товарищах и стараясь игнорировать тишину вокруг и оплитающие тело лозы. Видьядхара вспоминал. Вспоминал гул Звездного Экспресса, смех Март 7 и ее попытки сфотографировать хмурого архивиста, голос Вельта, который с детским восторгом в глазах любил рассказывать о робототехнике, вкус и запах кофе приготовленного Химеко и ее слова о том что этот напиток очень необычный получается если готовить не в кофемашине, а еще ворчание Пом-Пом и угрозы использовать швабру как инструмент наказания. Все это сначала было яркими воспоминаниями — коснись рукой и ты снова на Экспрессе.
Среди воспоминаний о близких часто маячили обрывки их приключений — ужасы Академии на Пенаконии, после которых Дань Хэн еще около месяца не мог смотреть на бананы, не то что есть; рассказы Первопроходца о поисках приведений на Лофу Сянчжоу и то как телефон разрывался от колличества уведомлений — любитель бит постоянно перекидывал выложенные посты с аккаунта охотника за хелиоби.
Сначала видяьдхара отчетливо видел каждое воспоминание, слышал каждый шум, помнил голоса и интонации. Потом воспоминания стали эхом. Затем — шепотом, едва различимым на фоне шелеста веков. А в конце концов воспоминания стали лишь смутным ощущением утраты, фантомной болью в месте, где билось что-то теплое и живое под названием "сердце", напоминающее о том что он все еще существует.
Тысячелетия стирали не только пейзажи Амфареуса изменяя вновь и вновь, но и самое дорогое – лица друзей. Боль от этого была особая. Каждое имя, выловленное из пучины забвения, обжигало, как раскаленный уголь, оставляя на душе Дань Хэна безобразные рубцы. Попытки вернуть воспоминания, намеренно вызвать из небытия, были особой пыткой.
Март 7. Образ веселой и жизнерадостной девушки с фотоаппаратом вспыхивал ярко, но тут же обрастал колючим сожалением – он уже не мог услышать ее смех, ее интонации и просьбы все же сфотографироваться — оставалось лишь эхо собственного отчаяния. И смутная мысль о том, что на Амфареусе кто-то или что-то заменило подругу и знал о приключениях Экспресса.
Вельт. Мысль о его увлеченных рассказах вызывала не теплоту, а острую, режущую пустоту там, где должен был звучать его голос. А точно ли Господин Вельт любил рассказывать о технике и роботах? Точно ли упоминал иной мир, откуда он родом?
Химеко. Вкус ее кофе превратился в горькую золу на языке, а размышления о напитке потеряли всякий смысл, став лишь набором неразборичых звуков, лишенных эмоций.
Каждое усилие вспомнить было похоже на попытку собрать рассыпавшуюся древнюю фреску – пальцы увязали в пыли, а редкие уцелевшие фрагменты лишь подчеркивали масштаб утраты, причиняя мучительную боль тем, что уже нельзя восстановить.
Но ничто не ранило глубже, чем осознание, что образ одного конкретного человека, по которому видьядхара изнывал все эти эпохи, стал самым неуловимым, самым предательски размытым.
Гепард Ландау, Командующий Сребогривых Стражей. Первый и, возможно, единственный, кому вечно отстраненный Дань Хэн доверил пылающее сердце, открыл свою уязвимость, позволил себе чувствовать так глубоко и безнадежно.
И именно образ Гепарда стирался сильнее и быстрее всего.
Попытки вспомнить были не просто болью — это была самая настоящая пытка раскаленным железом, вонзаемым прямо в душу. Видьядхара даже и не заметил как начал забывать Гепарда. Вначале пропал голос. Низкий или высокий? Может, чуть хрипловатый от вечного холода планеты? Нет. Точно нет. Но... какой? Безымянный напрягал память до головной боли, пытаясь услышать этот голос снова. Настоящий. Какой он есть. Но вместо голоса дорогово человека – лишь свист векового ветра в ушах и гулкое, насмешливое эхо. А как... Как Гепард звал его? "Дань Хэн"? "Господин Дань Хэн"? А может... и не звал его никогда по имени? Даже факты стирались из головы, оставляя жгучую обиду на самого себя.
Еще больнее стало осознание того, что в какой-то момент видьядхара не мог вспомнить лицо. Черты расплывались, как под дождем. Оставались лишь пятна. Глаза были голубыми. Или серо-голубыми? Был ли нос прямым или с едва заметной горбинкой? А улыбка... Улыбался ли он когда-нибудь по-настоящему для Дань Хэна? Ответ превращался в клубок сомнений, обжигающий изнутри.
Но самое худшим оказалось забыть чужие прикосновения. В отчаянной попыткн воскресить в памяти ощущение прикосновений видяьдхаоа натыкался на острую боль, пульсирующую в голове вместе с ударами сердца. Вместо прикосновения рук Гепарда – рук, облаченных в металлические перчатки, но невероятно нежных, когда пальцы касались его щеки или сплетались с его пальцами — ощущение холода и фантомной боли в груди. Память о прикосновениях была ключом к чувству безопасности, которого так не хватало видьядхаре всю жизнь, проведенной в бегах от преследующего Охотника за Стеллароном. Дань Хэн помнил лишь факт прикосновений, но не мог воскресить ощущение, как Гепард касался, как обнимал. Это было сравнимо с попыткой вспомнить вкус напитка, зная лишь, что он мокрый. Каждый раз вернуть из глубин памяти что-то настоящее заканчивался почти физической тошнотой и чувством глубочайшего предательства – предательства собственной памяти по отношению к самому дорогому, что у него было.
Затем был забыт и запах Гепарда – холод после улиц, легкий, едва уловимый шлейф дорогого, строгого одеколона, подаренного старшей сестрой, и что-то неуловимо его, теплого, живогл... Этот аромат был для Дань Хэна вторым домом. Теперь же архивист не мог воскресить этот запах даже в воображении. Память на запахи оказалась самой хрупкой. И эта потеря ощущалась как потеря очередной части души.
Осознание того что он совсем забыл Гепарда было мучительнее любой физической боли. Друзья, их образы всплывали среди тумана памяти хоть немного, а образ того по кому Дань Хэн безумно тосковал больше всего исчез почти на совсем из памяти. Безымянный до боли во всем теле скучал по человеку, по образу, которого уже толком не помнил. Осталась лишь любовь – огромная, всепоглощающая, как черная дыра в груди. Но тот кого любили превратился в призрака, в набор размытых характеристик и смутных ощущений. Прекрасно понимающий, что он скучал по тени, по эху, по идее, Дань Хэн все еще ждал возвращения в реальность и на Экспресс, верил в то что сможет еще увидется с теми кого забыл. Ведь время на Амфареусе течет совершенно иначе.
Дань Хэн шептал знакомые имена в пустоту, не в силах сдержать дрожь. Каждое из них обжигало губы. Он зажмуривался, вцепившись пальцами в колени до боли, отчаянно пытаясь вырвать из небытия хоть одну четкую картинку, хоть один неподдельный звук голоса, но из тьмы веков всплывали лишь обрывки, как обгоревшие страницы. Все разрозненно, все безжизненно, люди и их образы размыты, лишь привязанность и любовь еще были живы по-настоящему.
Дань Хэн не сразу понял когда наступил конец мучительных ожиданий. Сквозь завесу древних лоз, опутавших его тело, сквозь пелену пыли времен, он увидел фигуру. Яркую, невероятно живую, несущую в себе шум и энергию миров за пределами этой цикличной планеты.
— Дань Хэн? – донесся голос, преодолевая пропасть лет. Он звучал так, словно их разлука длилась не тысячелетия, а пару стандартных недель. Возможно, для носителя Стелларона так и было. А может, и то быстрее.
С улыбкой на губах видьядхара попытался встать. Тело, веками пребывавшее в неподвижности, отозвалось пронзительной болью в суставах, скрипом костей, похожим на треск сухого дерева. Лозы цеплялись за одежду, ставшую частью мира. Он оторвал руку от земли, покрытой вековым налетом, и увидел, как мелкие камешки и пыль осыпаются вниз. Он не верил, что разлука окончена.
Не было времени на объятия, на вопросы, на осознание чудовищного масштаба произошедшего. Сейчас главное — спасти Амфареус. А вместе с этой планетой — и весь мир.
Миссия поглотила их целиком. Мысли о прошлом, о друзьях, чей образ был лишь смутным пятном боли в груди, отступили на второй план, заглушенные происходящим. Дань Хэн жил на инстинктах, узнаявая знакомых где-то на уровне подсознания, не думая о том что не уверен в том что помнит их.
Возвращение на борт Звездного Экспресса ударило по Дань Хэну с неожиданной, почти физической болью. Миссия выполнена, Амфареус спасен, но этот знакомый гул, запах чистоты и кофе и.. чего-то еще, едва уловимого, сладковатого – запах дома – не принес облегчения. Напротив. Как только дверь за его спиной закрылась, отсекая хаос космоса, все сдержанное волнение, весь ужас тысячелетий одиночества и утрат обрушились на него с новой, неистовой силой.
Он стоял на Экспрессе будто впервые. Знакомые очертания казались одновременно родными и чужими. Шум работающих систем, обычно успокаивающий фон его существования, теперь резал слух. Сердце бешено колотилось не от радости возвращения, а от того с какой болью воспоминания пролетали перед глазами на огромной скорости.
Видьядхара вновь заперся в архиве, но не для того чтобы осознать произошедшее, как на Лофу — сейчас нужно было пережить головную боль и тот хаос, состоявшего из хаотичных воспоминаний, то и дело всплывающих в разуме.
Архив поглотил Безымянного, как когда-то лозы, но теперь вместо вековой пыли его душила память — вернувшиеся воспоминания были не исцелением, а новым видом пытки. Они обрушились лавиной – яркие, шумные, живые, но каждая картинка, каждый звук, каждый запах был пронзен ледяной иглой той пустоты, что копилась тысячелетиями в ожидании. Радость смеха Март 7? Сразу за ней – гробовая тишина вокруг, длившаяся циклами. Теплый аромат кофе Химеко? В следующее мгновение – лишь боль потерь, единственный спутник в бесконечном ожидании. Гул Экспресса? На смену ему приходил всепоглощающий вой ветра.
Боль была двойной: острая – от ясности утраченного, от того что все вернулось на место, и глухая, ноющая – от эха того чудовищного одиночества, которое теперь навсегда было вплетено в ткань каждого счастливого воспоминания о семье Звездного Экспресса.
Забыться во сне, зарывшись в свой спальник, что Первопроходец называл "драконьим гнездом" с головой оказалось не самой лучшей идеей. Ведь сон не принес долгожданного покоя. Теперь кошмары были не о преследующем архивиста Блэйде или банановых ужасах Пенаконии. Они были проще и страшнее. Дань Хэн снова сидел на холодном камне, обвитый лозами, ставшими частью тела и сознания, и в впереди простиралась бесконечная, меняющаяся пустошь – горы, рассыпающиеся в песок на глазах, реки, уходящие в никуда, черное небо без звезд. И тишина. Давящая, абсолютная тишина, в которой стучало только его собственное сердце, отсчитывающее века. Дань Хэн снова и снова повторял дорогие сердцу имена в пустоту, но звук замирал в горле, не долетая и до собственных ушей. Видяьдхара пытался встать, но лозы впивались в кожу, кости скрипели от многовековой неподвижности, не давая сдвинуться с места. Дань Хэн снова ждал. Ждал того, кто не приходил. Ждал того, кого уже не мог вспомнить. И осознание этого ожидания ничего было самым страшным. Будто ему снился Экспресс, а реальность — вечное одиночество. Пробуждение было лишь короткой передышкой — паямять продолжала мучить и днем, и ночью. Даже после того как служительница Сада Воспоминаний немного помогла, успакоив бурные воды памяти в голове, боль еще долго мучила юношу.
Неожиданно пришел вызов.
Голос Пом-Пом, объявивший по внутренней связи о новом задании, был таким же, как всегда неожиданным. Маленький проводник сообщил, что их пригласили на Ярило-VI, но по какому поводу Дань Хэн не услышал из-за ударов сердца, что громко забилось в ушах. Воздух перехватило. Знакомый гул двигателей внезапно превратился в грохот обрушивающихся скал, а перед глазами поплыли пятна – не воспоминания о снегах Белобога или шахтерских поселках, а вечные, мертвые ландшафты, которые тысячелетиями видел юноша в ожидании Первопроходца.
Спуск на заснеженную планету прошел для юноши в туманном кошмаре. Знакомые пейзажи Белобога — заснеженные крыши, пар от дыхания в морозном воздухе, гул машин — все это накладывалось на вечные, меняющиеся пустоши перед глазами. Он шел за остальными на автопилоте, ноги подкашивались не от холода, как раньше, а от накатывающей волны паники. "Что если не узнаю его? Что если тот образ, что остался — лишь жалкая пародия? Что если..." — не самые хорошие мысли посещали Дань Хэна. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и остаться здесь, на заснеженных мостовых, не решаясь идти дальше. Машинально отстав от группы, видьядхара не заметил как ноги сами повернули в сторону знакомых переулков, ведущих к Запретной Зоне — месту, которое всегда было тихим, холодным и наполненным Сребогривыми Стражами. Месту, где он почти всегда мог найти одного человека.
Ноги, помня дорогу лучше, чем разум, привели к массивным, покрытым инеем воротам. Воздух здесь был особенно морозным и густым, наполненным тишиной, которую нарушал лишь гул города и свист ветра, гуляющего между домами и переулками. Дань Хэн замер, дыхание застывало белыми облачками, а пальцы сжались в кулаки, пытаясь скрыть дрожь, которая исходила не от холода.
И тогда видьядхара увидел его.
Фигура в знакомой форме стояла спиной, разговаривая с каким-то подчиненным. Плечи были расправлены, осанка — идеально прямая. Снежинки медленно кружились в воздухе, застревая в светлых прядях волос и на плечах плаща.
Дань Хэн замер, совсем не дышал, лихорадочно пытаясь наложить образ перед глазами на то жалкое, размытое подобие, что осталось в его памяти. Голубые глаза? Серо-голубые? Прямой нос? Он не мог разглядеть лицо, но что-то щемяще знакомое было в этом силуэте, в том, как он держался, в самой ауре безмолвной, спокойной силы.
Юноша не заметил как сделал шаг в сторону, отчего хруст снега под ботинками прозвучал невыносимо громко в давящей тишине.
Фигура обернулась. И вот теперь Дань Хэн увидел лицо, которое веками не мог вспомнить. Гепард, явно не верящий своим глазам, слегка, почти незаметно улыбнулся, чуть сдвинув бриви в безумно знакомым архивисту выражении легкой озадаченности, которое когда-то начился читать как открытую книгу.
— Дань Хэн? — прозвучал голос. Не идеальный, не собранный по обрывкам памяти, а настоящий, живой. Такой родной.
Видяьдхара не смог ответить. Комок в горле перекрыл воздух, а боль в висках начинала пульсировать с каждой скундой все сильнее. Кое-как выдавив из себя кивок, коротко и резко, Дань Хэн почувствовал как предательская соленая влага медленно застилает глаза.
Улыбка сразу исчезла с лица Гепарда, и юноша поспешил к Дань Хэну, взволнованный чужим состоянием. Ландау явно успел заметить как дрожат чужие руки, как странно и испуганно блуждает чужой взгляд по лицу Командующего, будто не веря, что видит человека перед собой, а не призрака.
— Пойдем, — тихо, но твердо сказал Гепард, его голос прозвучал как якорь в бушующем море паники для Дань Хэна. Безымянный молча последовал за Сребогривым Стражем, который не стал задавать вопросов, не потребовал объяснений — лишь легким, но уверенным движением взял видьядхару под локоть и повел в сторону своего кабинета.
Дорога превратилась в размытое полотно: Дань Хэн почти не видел куда идет, прижимаясь к руке и стараясь вспомнить тепло любимого человека, а ноги вместе с тем двигались сами по себе, ведомые знакомым прикосновением. Разум был сжат в тиски одной-единственной мучительной мысли, которая крутилась, как заезженная пластинка: "Я забыл его. Как я мог это сделать?" Юноша украдкой смотрел на профиль Гепарда, в знакомых чертах ища хоть что-то, что не смогло исчезнуть в прошедших циклах Амфареуса. Непроизвольно ладони сжали сильнее чужую форму, будто в страхе того что Ландау лишь иллюзия. Лишь сон.
Дань Хэн не заметил как дверь кабинета закрылась, отсекая внешний мир. Здесь пахло холодным металлом, старым деревом стола и тем самым едва уловимым, строгим одеколоном. Чем-то родным. Что-то глубоко внутри, под пластами вековой пыли, дрогнуло и жалобно заныло. Гепард усадил гостя в жесткое кресло, а сам присел корточки рядом, заглядывая в глаза, стараясь понять что беспокоит архивиста и вместе с тем не выпуская руки юноши из своей. Перчатка была прохладной на ощупь, но тепло ладони проступало сквозь кожу, согревая родным теплом.
— Дань Хэн, — снова позвал Ландау, и в этом звучании своего имени видьядхара наконец уловил ту самую, забытую интонацию — неподдельную заботу и вечное волнение, — Что случилось?
Громко сглотнув, Дань Хэн попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный, бессильный звук. Он сглотнул снова, попытавшись побороть ком в горле, зажмурился, чувствуя, как предательская дрожь бежит по всему телу. Стыд, жгучий и всепоглощающий, смешивался с облегчением от того, что он здесь, и с ужасом от осознания глубины потери, которая, к счастью, была временной.
Гепард не торопил. Просто ждал, проводя большим пальцем медленно, почти неуловимо по внутренней стороне запястья Дань Хэна, чувствуя бешеный пульс, отстукивающий тысячелетнюю тревогу. Командующий смотрел на Безымянного снизу вверх, взглядываясь в глаза и стараясь без слов понять что же случилось и утешить.
— Я... прости, — наконец выдохнул Дань Хэн, и голос прозвучал хрипло и разбито, — Прости. Прошлая миссия... была долгой.
Видьядхара не смотрел на Гепарда, уставившись в пол, чувствуя, как горит лицо от стыда, а сердце щемило болью от одном мимолетном воспоминании как в ожидании меркли дорогие сердцу образы людей.
— Если тяжело говорить... — начал Ландау, слегка сжав ладонь Дань Хэна в своей. Подняв голову, Безымянный встретился с глазами Командующего Сребогривой Стражи, во взгляде которого читалось лишь искренее волнение и поддержка.
— Там... время текло иначе. Здесь прошло... немного, а там... Тысячелетия, — тяжелый вздох вырвался из груди. Прикрыв глаза, Дань Хэн все же попытался собраться с мыслями и выдавить из себя объяснене, — Я... застрял. Должен был выбраться до того как начался новый цил, но не смог и... пробыл слишком долго.
Юноша замолчал, мелкая дрожь прошлась по всему телу, и пальцы вцепились в Гепарда с такой силой, что костяшки побелели.
— Я тосковал по тебе так, что болело все внутри. Но казалось, что... тосковал по тени, по эху. Со временем я забыл тебя. И это... это было больнее, чем сама разлука.
Слова повисли в морозном воздухе кабинета тяжелым грузом. Дань Хэн ждал. Ждал отторжения, непонимания, даже, возможно, страха. Как можно забыть того, кого любишь?
Но Гепард не отшатнулся, не отпустил его руку. Напротив, хватка Ландау стала чуть увереннее, тверже. Медленно, давая Дань Хэну время отпрянуть, если захочет, Гепард снял собственные перчатки и осторожно обхватил мягкие щеки видьдхары.
— Дань Хэн, — юноша мягко улыбнулся и слегка наклонил голову, — Посмотри на меня.
Архивист с трудом поднял взгляд, полный волнения и стыда. И увидел его глаза. Не "светлые", а именно такие — пронзительно-голубые, как лед на рассвете. В них не было ни капли упрека.
— Ты здесь. Я здесь. Это — реальность. Не сон, — Гепард сказал это просто, как неопровержимый факт, осторожно проведя пальцем по щеке Дань Хэна, и видьядхара непроизвольно вздрогнул от прикосновения, от настоящего, живого тепла, которое его память тщетно пыталась воскресить. Большой палец Гепарда осторожно провел по скуле, — Забыл и забыл. Все вернулось. Ты вернулся. Не кори себя. Главное, ты цел. Если нужно, я напомню то что исчезло из памяти.
Тишина кабинета, нарушаемая лишь ровным гулом системы обогрева, повисла мягкой, уютной пеленой. Растапливаемые теплом настоящего, живого прикосновения боль и страх медленно расжимали свои когтистые лапы, освобождая взволнованное сердце. Слова Гепарда, простые и бесспорные, как законы Вселенной, застряли где-то глубоко внутри, медленно заживляя самые старые и страшные раны одиночества. Дань Хэн сделал глубокий, чуть вздрагивающий вдох и медленно выдохнул, пытаясь вытолкнуть из легких многовековую пыль забвения. Он открыл глаза и посмотрел на Гепарда с почти неверящей нежностью. Пальцы, все еще вцепившиеся в рукав Командующего, разжались, чтобы дрожащей ладонью прикоснуться к руке, все еще лежащей на драконьей щеке. Кожа на ощупь была прохладной, чуть шероховатой от холода и работы, но настоящей.
— Спасибо, — прошептал Дань Хэн, и в этом слове скрывалось множество чувств. Юноша медленно поднялся с кресла и в следующее мгновение мягко, но настойчиво сжал чужую ладонь утягтвая на себя. С усмешкой на губах Гепард исполнил немую просьбу — сел в кресло. В следующую скунду не говоря ни слова, архивист уселся на чужие колени, развернувшись боком, чтобы иметь возможность обнять Гепарда за шею и прижаться щекой к плечу. Это было знакомо, привычно, их давняя традиция тихих минут спокойствия. Дань Хэн вжался в него всем телом, как будто пытаясь впитать потерянное за тысячелетия тепло. Гепард лишь на мгновение замер, а затем на губах снова появилась нежная улыбка, а руки крепко обняли юношу, прижимая к себе как самое дорогое сокровище во Вселенной.
— Вот так лучше, — провел рукой по спине видьядхары Ландау и чмокнул темную макушку.
— И привычней, — тихо, приглушенно проговорил Дань Хэна где-то в шею Командующего, отчего Страж едва заметно повел плечами.
Они сидели так несколько минут, молча. Не было нужды в словах — они прросто наслаждались обществом друг друга. Гепард одной рукой медленно гладил спину архивиста, а Безымянный начал тихо урчать, наконец ощутив долгожданное спокойствие в душе.
— Знаешь, на Амфареусе было неплохо. До начала нового цикла, — криво усмехнулся архивист. Медленно, с паузами, в которых чувствовалась все еще медленно заживающая боль, Дань Хэн начал рассказывать, опуская самые мучительные детали, но Гепард, знавший его как никто другой, понимал невысказанное между слов — в дрожи голоса, в том, как пальцы видьядхары непроизвольно сжимались в складках его плаща. Поглаживая по спине, Ландау внимательно слушал рассказ, заинтересовавшись словами о новой форме архивиста. Гепард, чьи вкусы в отношении внешнего вида возлюбленного были хорошо известны — Командующий Сребогривой Стражи мог часами, не пряча улыбку, рассказывать о достоинствах величественного облика Пожирателя Луны с его лазурными рожкамии заостренными забавными ушками, о милых щеках обычной формы человека, которые безумно приятно трепать — заинтересованно наклонил голову в бок.
—Покажешь?
Дань Хэн кивнул, встал с насиженного места, не забыв коротко чмокнуть Ландау в уголок губ, и на мгновение сосредоточился. Через мгновение облик сменился другим.
Перемены Гепард увидел сразу: вместо длинных волос в облике видьядхары у Дань Хэна были короткие и растрепанные как у Безымянного, но также был и длинный хвост, что свисал с плеча. Рожки — уже не те милые, прозрачные и длиные, что так любил трогать Гепард кончиками пальцев, а низкие и толстенькие по сравнению с обычными. За спиной извивался, помахивая кончиком, настоящий драконий хвост, покрытый мельчайшей узорчатой чешуей, мерцающей в тусклом свете кабинета, а не то, что создавалось с помощью воды и гимнов. И самое главное — Дань Хэн стал чуть выше. Не кардинально, но достаточно, чтобы его взгляд теперь был на уровне переносицы Гепарда, а не где-то у него под подбородком или чуть ниже.
Ландау замер, а на лице появилось неподдельное, чистое изумление и вечный интерес. Он медленно поднялся с кресла, сделал шаг вперед, скользя взглядом по новым чертам, изучая, запоминая, оценивая. В его голубых глазах читалось восхищение, смешанное с легкой растерянностью. Он молча обвел рукой талию Дань Хэна, привычным жестом, но теперь его руке пришлось лечь чуть иначе, выше.
— Впечатляюще, — наконец выдохнул, собравшись с мыслями, — Ты выглядишь... необычно. Но все равно мило.
Но затем его брови чуть сдвинулись, и на лице появилось выражение искренней, почти комичной озадаченности. Гепард посмотрел на Дань Хэна, потом куда-то в пространство над его плечом, словно производя сложные вычисления.
— Подожди, — произнес Гепард, и в его тоне зазвучала нотка настоящей, неподдельной тревоги, — Дань Хэн... А как я теперь свое счастье на руках носить буду?
Вопрос прозвучал так серьезно, практично и прямо, что напряженность Дань Хэна мгновенно лопнула, как мыльный пузырь. Из груди видяьдхары вырвался сдавленный, хриплый звук, не то смех, не то вздох облегчения, а острые кончики ушей забавно дернулись. Это был тот самый Гепард, которого он помнил — всегда любящий каждую форму Дань Хэна и задающий неожиданные вопросы, даже если они заключалась в возможности носить на руках своего вечно холодного и голодного дракончика.
— Я... я не подумал об этом, — пробормотал Дань Хэн, и на его губах дрогнула улыбка, первая по-настоящему живая улыбка за долгое время. Гепард нахмурился еще сильнее, явно обдумывая эту новую стратегическую задачу. Он оценивающе взглянул на Дань Хэна, затем на свои руки, снова на архивиста.
— Неудобно, — констатировал он с легким укором, но в его глазах играли теплые искорки, — Совсем неудобно. Раньше ты идеально помещался. А теперь... — Он сделал вид, что пытается прикинуть вес и баланс, — Придется, наверное, тренироваться. Или смириться.
Гепард произнес это с такой серьезностью, что Дань Хэн не выдержал и рассмеялся по-настоящему — тихо, счастливо, прижимаясь лбом к плечу Гепарда. Тот ответил на это тем, что просто обнял его крепче, большие ладони легли на спину юноши, ощущая под пальцами новую фактуру одежды, но ту же самую, знакомую до дрожи сущность внутри.
— Дурак, — обнимая крепче и руками, и хвостом, прошептал Дань Хэн в исгиб шеи, но в этом слове не было ни капли обиды, лишь безграничная нежность и то самое, вернувшееся наконец чувство дома.
— Твой дурак, — без раздумий парировал Гепард, его губы коснулись макушки видьядхары, теперь уже с рожками-закорючками, — И это главное. А носить я тебя буду в любой форме. Придется, значит, потренироваться.
И в этом простом, немного неуклюжем обещании Дань Хэн нашел то, что искал все эти долгие века — незыблемую точку опоры, реальность, которая оказалась прочнее и долговечнее самой безжалостной памяти.
