Я врач, мне виднее
4 сентября 2025 г., 22:37
Солнце заливает широкую смоленскую улицу, садовую зелень и графский особняк. По посыпанной мелким песком дорожке уверенно и жизнерадостно идёт Жан Иванович К. — уездный врач лет сорока, обрусевший француз с характерными для этого народа обаянием и небрежной чуть кудрявой шевелюрой. У входной двери он поправляет белый пиджак, слегка накреняет к уху летнюю соломенную шляпу и, наконец, стучит.
— Bonjour, — одаривает лучезарной улыбкой горничную Жан Иванович и всем телом подаётся вперёд без тени сомнения в своём праве войти.
— Госпожа графиня не принимает, — смущённо краснеет, но стойко остаётся стоять на пороге пухлая нежная горничная Глафира.
— Quoi? — несколько теряется Жан Иванович и даже почти возмущённо выпрямляется. Разумеется, он помнит, что приёмный день у графини Воронцовой — четверг, а ныне ещё даже не вторник. Но не для семейного же врача, чью роль Жан так удачно совместил с ролью горячего (и весьма счастливого) поклонника графини!
— Графиня не принимает, — встревоженно, печально, но упрямо повторяет Глафира, — ни для кого не сделала исключение.
Жан Иванович тускнеет.
— Графиня занята? — уточняет он. — Быть может, больна? Я её врач и... — пробует самый очевидный козырь Жан Иванович.
— Я знаю, — Глафира краснеет: она знает и не только то, что он врач, — увы, сказала, и вас не принимать, — и мягко, но безапелляционно закрывает дверь прям перед носом Жана Ивановича.
Жан Иванович вздыхает, смотрит по сторонам и, хмурясь, уходит прочь. Он сворачивает за угол в пустой — в отличие от улицы, — переулок. Лишний раз оглянувшись и не обнаружив любопытных глаз, Жан Иванович ныряет под сень огромного плюща, а затем — в заметную только знающим узкую калитку. Ему, как обычно, кажется, что шпингалет ударяет и петли скрипят на весь квартал, он охает, снова смотрит вдоль переулка и, наконец, углубляется в заросшую дальнюю часть сада, где за густой зеленью прячется узкая кованая лестница. Поднявшись по ней на второй этаж, Жан Иванович с сомнением толкает балконную дверь и радостно улыбается: не заперто.
— Salut, — произносит он почти робко, отодвигая несколько слоёв тюля и заглядывая в светлую комнату. — Печально знать, что я отлучён от дома, — говорит, переступая порог и отбрасывая шляпу на розовую кушетку, — тем более — не ведая причин произошедшего, — он с покорным видом складывает руки, украдкой принюхиваясь — к облаку привычных ландышевых духов и легкого марева крахмального белья примешивается что-то знакомое, но слишком нереальное для этой спальни, — и оглядываясь: незастеленная постель, брошенные на креслах и ширме вещи и сама графиня Ольга Воронцова — стоит в неглиже спиной к балкону, лишь чуть повернув голову через плечо.
— Пролез, зараза, — шепчет она себе под нос, забыв, что сама показала ему этот путь две недели назад, и добавляет громко: — Жан Иванович, ваши самонадеянность и наглость, увы, не отменят неприятного вам факта: сегодня я никого не принимаю. Вас в том числе.
— Боюсь, милая Оленька, ты, — он игнорирует её попытку держаться с ним строгого тона и непозволительно «тыкает», — не принимаешь сегодня меня в первую очередь. Я прав? — он чуть вопросительно склоняет голову и облизывает губы.
Ольга резко оборачивается, являя ему непривычно бледное лицо с тонкими чертами в обрамлении растрёпанных светлых волос. Жан Иванович с интересом смотрит, как она неловко прячет что-то за спиной.
— Жан, — говорит Ольга с придыханием, задумывается, секунду бегает глазами по комнате и, наконец, произносит кратко и без экивоков: — Пошёл вон, — и тут же пошатывается и чуть не падает. Жан чудом успевает подскочить и поддержать её.
— Ну и как я пойду вон, если моя самая ценная пациентка вот-вот рухнет на ровном месте? Ну что с тобой, ma cherie? — вопрошает он, хотя, принюхавшись чутким носом, сам уже прекрасно знает ответ и прячет невольно вылезшие клыки.
— Жан, мне повторить? — интересуется она, подняв на него взгляд. Вместо ответа он крепче прижимает её к себе. — Уходи, — просит Ольга, — я не хочу тебя видеть.
— Ты не хочешь видеть любовника, ma cherie, — быстро говорит он, — вернее говоря — полагаешь нашу встречу невозможной. Но врача-то ты не выдворишь?..
Ольга вздыхает. На её лице явно читается мысль: «Как же тебя выгнать?..»
— Мне не нужен врач, — говорит она ровным тоном, — и я прошу тебя оставить меня одну.
Несколько секунд они смотрят друг на друга, после чего Жан разжимает объятия и делает шаг назад. Ольга провожает его взглядом, в котором к облегчению примешивается неуместное сожаление. И неожиданно она ахает и сгибается пополам.
— А говоришь, врач не нужен, — бормочет Жан и бросается поддержать её. — Оля! Оль!
Но Ольга отталкивает его и со стоном сползает на пол возле комода, .
— Уйди, — еле проговаривает она.
— Merde, — тихо ругается Жан, щупает шею, пытаясь понять, что мешает, и выдёргивает полупустой шприц, которым она, отмахиваясь, проткнула ворот его рубашки и галстук. — Никуда я не уйду, petite sotte, сумасшедшая... — и он без церемоний подхватывает её на руки и тащит на кровать, оказавшись на которой, Ольга отворачивается и громко всхлипывает. Жан энергично трёт место укола, продолжая ругаться сквозь зубы. На комоде рядом со шприцем остался пузырёк тёмного стекла, клочки ваты и крохи неаккуратно просыпанного порошка — это их еле уловимый запах и смутил его на входе. — Оля, — он наклоняется к ней, — Оль, милая... — но она лишь пробует отползти от него на середину кровати, чем Жан незамедлительно пользуется и укладывается за её спиной. — Да куда же ты от меня бежишь... — он обнимает и прижимает её к себе. — Оля, — зовёт в самое ухо.
— М? — Ольга снова всхлипывает и неловко возится.
— Вот как ты думаешь, что я не знаю, не понимаю и не видел? — вопрошает он риторически и, пока она думает над ответом, стискивает её ещё крепче и осторожно кладёт руку на её живот. — Совсем плохо?
— Да, — выдыхает она.
— Каждый раз так?
— Да...
— А что делаешь обычно?
— Ничего не помогает обычно. Можешь меня отпустить?
Жан ослабляет хватку, и Ольга, всё ещё под его рукой, переворачивается на живот. Она с тихим писком утыкается лицом в подушку и вцепляется зубами в наволочку.
— Bien, tout est clair, — говорит Жан, — а морфий ты где взяла?
— У тебя, — неожиданно признаётся она и заходится в приступе глухого полусмеха, полурыдания.
— А! — Жан вспоминает, что они делали в его кабинете третьего дня, усмехается и досадливо качает головой. — L’Idiot insouciant!
— Va en enfer, — отвечает Ольга, — или принеси мне ещё, раз этот на тебя растратила.
— Если не будешь делать глупости, принесу, — говорит Жан. Вместо ответа она скукоживается на кровати с громким стоном. — Пять минут! — обещает он и выскакивает в окно.
Он, метнувшись в свой больничный кабинет, возвращается буквально через пять минут и застаёт Ольгу лежащей на спине и корчащейся от боли.
— Я принёс, — громко сообщает Жан, и она резко переворачивается на бок, обняв смятое одеяло. — Mon Dieu, — бормочет он, заметив её судорожное дыхание, нездоровый блеск зелёных глаз и мелкие капли испарины на лбу. — Сейчас-сейчас, потерпи...
Жан находит на столике графин с чистой водой, сходу наливает из него полстакана и вмешивает принесённый серый порошок. Улучив момент, когда Ольга немного расслабилась, он садится подле неё и помогает ей приподняться, опираясь на подушки.
— Что это? — спрашивает она тревожно и слабо.
— Лекарство, замена всем твоим морфиям, — объявляет Жан. — Пей.
Ольга подозрительно косится на него, но всё же послушно пьёт до дна.
— Гадость какая, — выдыхает и суёт Жану обратно стакан.
— Phenazonum, немецкое средство, — рассказывает Жан, — недавно совсем создали. Мне привез знакомый. Можно сказать, ты в числе первых пациентов...
— Я — твоя подопытная лягушка? — хмыкает Ольга. — Оно хотя бы помогает?
— Должно, — убеждённо кивает Жан, отставляет стакан и оглядывается. — Покажи мне, ты обута? — он довольно кивает, когда Ольга демонстрирует ему ногу в тёплом носке. — А где-то у тебя есть шерстяной шарф, платок?
— Там, — она неопределённо кивает на шкаф, и Жан идёт и роется на полках, откуда выуживает большой белый пуховый платок. — Зачем это, — морщится она, но берёт платок и неуклюже оборачивает его вокруг бёдер и живота, — если ты дал мне лекарство?
— Ни один порошок, ma cherie, не работает сам по себе, все средства лечат тебя вместе, — наставительно говорит Жан, но Ольга его не слушает: её снова скручивает приступ боли. Жан поспешно стягивает пиджак и ботинки, снова укладывается за её спиной и обхватывает Ольгу, кладёт тяжёлую тёплую руку на живот, прижимает к себе крепче и тихо шепчет: — всё-всё-всё, недолго осталось, скоро пройдёт, подействует порошочек... Вот-вот станет легче...
— Не станет! — то ли рыдает, то ли взвывает Ольга. — Я умру!
— Конечно, умрёшь, — убеждённо отвечает Жан, — но не сегодня, это я тебе обещаю как врач.
— Я каждый раз умираю, — она пытается свернуться клубком, но ей не дают это сделать его объятия, — умираю-умираю-умираю... Господи, да за что мне это?! — восклицает она и снова жалобно хлюпает и стонет. — Что я сделала?! За какие грехи мне это наказанье?! — она выгибается и упирается затылком в плечо Жана. — Что, что я делаю не так в этой жизни?! Ради... ради чего всё это?! — она замирает — видимо, боль на минуту отпустила, — Всё впустую, — сообщает она бесцветным голосом.
— Что — впустую? — не понимает Жан, лишь только расправляет платок и медленно, круговыми движениями гладит её живот.
— Всё, — повторяет она убеждённо, — впустую. Больше... больше двадцати лет... Представляешь? — она переходит на шёпот. — Больше двадцати лет раз в месяц я корчусь в болях. Все приличные, порядочные женщины — рожают детей, они знают, за что им эти муки, а я — я не знаю! Ради чего? Почему? Зачем? Всё не нужно. Я — пустоцвет, — подводит она итог и всхлипывает. И Жан чувствует, как её тело опять болезненно напрягается в его руках.
— С чего ты взяла, что ты виновата?
— А кто, как не я?! — удивляется Ольга. — Два мужа, и хоть бы раз, хоть что-то во мне шевельнулось... — он кладёт свою руку поверх Жановой, — но ничего... — заканчивает печальным шёпотом, — ничего... Я — пустоцвет.
— Милая моя Оленька, — тихо, с улыбкой говорит он ей в самое ухо, — у тебя первый муж был богатый старик, а второй — удручён десятком болезней и вторым по величине состоянием в Смоленске. И для решения твоей проблемы тебе стоило лишь пару раз в год менять любовников из числа крепких юношей...
— Любовников?.. — Ольга застывает, забыв о боли, и оборачивается, чтобы видеть его лицо.
— Ну да, — беспечно подтверждает Жан. — Не говори только, что пустилась во все тяжкие, лишь дважды овдовев. Оль?.. Оля? Да неужели?.. — он удивлённо смотрит в её заплаканные глаза.
— То есть, через пару месяцев тебя стоит сменить на кого-то помоложе? — прищуривается она.
— Кхм... — Жан непривычно тушуется, — у тебя отличная деловая хватка, но в таких вопросах она мало помогает. Вижу, тебе уже лучше, — он чуть отстраняется, когда она тянется к нему, — тебе нужно поесть.
— Я не хочу, — быстро говорит она и приподнимается над ним.
— Ты час назад выгоняла меня к чертям, — напоминает он, и Ольга краснеет, но не двигается с места. — Я распоряжусь насчёт ужина, — Жан тянет руку к звонку.
— Я сама, — говорит она, — не надо, чтоб тебя видели...
— Оленька, пока ты тут выла от боли, твоя Глаша заглянула не меньше пяти раз, — успокаивает он. — Лежи, я всё сделаю. В конце концов, я твой врач.
* * *
Ольга, по-прежнему встрёпанная и ещё бледная, с удовольствием откидывается в кресле и вытягивает ноги, чуть не задев столик с остатками ужина. Охнув, она всё же устраивает ступни на коленях Жана, сидящего напротив. Тот с готовностью гладит колючую шерсть её носков. — Я очень рада, — говорит Ольга, — что у меня такой замечательный, самый лучший в Смоленске... нет, лучший во всей империи врач. Спасибо. Жан самодовольно хмыкает. Их двусмысленное переглядывание прерывает щелчок замка: это горничная Глафира выходит из задрапированной двери, ведущей в ванную комнату. Ольга тут же опускает ноги и расправляет на коленях пеньюар. — Всё готово, сударыня, — и горничная хочет что-то добавить, но Ольга её прерывает: — Прекрасно. Поди вон. Глафира делает равнодушный книксен и исчезает. Ольга поднимается с кресла, делает шаг и, пошатнувшись, хватается за спинку. Жан подлетает в ту же секунду: — Может, всё же передумаешь? — Нет, не передумаю, — она отцепляет от себя его руку, — тошно так, сама себе противна, — морщится, снимает пеньюар, оставшись в одной сорочке. — Я мог бы... — Жан опускает глаза и облизывает губы, — тебе помочь, тебя поддержать... — Иди уже, — хохочет Ольга. — Постой лучше за дверью, поговори со мной. Если что — ты рядом. И она пропадает в ванной комнате, душной от тепла «титана» и душистой — от шеренги масел, мыл и духов. Жан остаётся у полуприкрытой двери, за которой слышен шум воды. — В ванну не лезь, — беспокойно советует он. — А она и не набрала ванну, — недовольно отзывается Ольга. — Сделала всё, как ты велел. Дичь какая-то: моя горничная лучше подчиняется моему врачу, чем мне! Жан улыбается. — Благоразумное дитя, — замечает он. — Вернее, дитя, очарованное ветреным доктором. — Если верить слухам, в моём лице в городе поселился инкуб. — Нам, жертвам инкуба, судить об этом сложно. — Вам? — Жан заглядывает в дверь. — Мне сдаётся, ты всё же одна. Ольга, всё ещё в сорочке, оборачивается на его голос и метко запускает куском мыла ему в лоб. Жан охает, ругается, пропадает за дверью, а она весело хохочет. — Не только ветреный, а ещё и лукавый, — лениво тянет она, — ну точно бес. Давай, сделай вид, что ты оскорблён в лучших чувствах... — Я и на деле оскорблён... — Ой... — Что? — Ничего-ничего... Какое-то время из ванной слышен только шум воды: из крана, из новомодного душа, плеск и шаги мокрых ног по кафелю... Затем всё затихает, кроме тихой струйки воды, льющейся в раковину. — Оля? Ты слышишь? Оль? — Жан потирает ушибленный лоб, но всё же рискует заглянуть внутрь. И, бормоча «мон дьё», возводит очи к потолку. А Ольга оборачивается и молча, вопросительно смотрит на него. Жан с мечтательной улыбкой рассматривает её рот в пене зубной пасты. — Фто? — вопрошает она и взмахивает щёткой, отчего белая капля оседает на лбу Жана. — Волновался, — он вздрагивает, словно очнувшись. — Стой, что это у тебя?.. — она отстраняется, но он всё же дотягивается и убирает с её щеки пятнышко. — Красное?.. — подносит к носу и с удивлением нюхает. — Вубная пафта, — поясняет она, — вифнёфая, — отворачивается, сплёвывает в раковину и снова выпрямляется. — Что тебе? — Ничего, — Жан снова улыбается, наклоняется и целует её в губы, стараясь не прижиматься своей белой рубашкой к её мокрому телу. — Заканчивай, — добавляет сухо, докторским тоном, — кровотечение может усилиться, — он кивает на небольшие капли крови под её ногами, отчего Ольга ойкает, а довольный Жан пропадает в комнате.* * *
За окном громко поют сверчки. На востоке поднимается почти полная луна. — ... ей-богу, больше б на этом заработал, чем на медицине, — божится Жан, расслабленно сидя в кресле. — Рассказать могу чёрт знает про что. Но таланта нет — двух слов на бумаге не могу связать. Если, конечно, это не рецепт или conclusio de medicorum historia. — Жан, — перебивает его Ольга, утопающая на кровати в подушках, одеялах и пышном кружеве пеньюара, — а как часто нужно колоть морфий? — Нужно? — повторяет Жан. — Нужно! Нет, милая Оленька, тебе морфий колоть точно не нужно... — Как долго действует одна доза морфия? — снова требовательно перебивает она. Жан озадаченно смотрит на неё, в полумраке вечерней лампы пытаясь разгадать, что прячется за напряжённо сжатыми губами и тревожным взглядом. — Ты успела его себе вколоть до моего прихода? — уточняет он. — Нет, — она криво улыбается, — лишь развела и набрала шприц. Ты заявился очень некстати. — Или кстати, — резонно возражает Жан. — Но ты умница. Я взял бы тебя к себе фельдшером за одно только умение делать растворы. — Крайне неудачный комплимент. Тем более, что я так и не знаю, как долго... — А, — Жан понимает, что она не отстанет. — Зависит от концентрации раствора, от организма, от привычки, от характера болей... — Я не спрашиваю у тебя пересказ учебника, — мягко и чуть обиженно укоряет Ольга, — меня же интересует конкретный случай... — Скажи мне, — задумчиво говорит Жан, — что тебя ждало бы без морфия и без моей микстуры? — Невыносимый день, кошмарная ночь и крайне неприятное, тягомотное утро, — перечисляет Ольга. — К обеду завтрашнего дня я бы кое-как смогла подняться. Сейчас, похоже, мне останется лишь ночь и утро, — она печально поджимает губы. — Уже? — Жан встревоженно и заинтересованно выпрямляется. — Надо же... — Жан, признайся: я — твоя первая лягушка, да?.. — жалобно спрашивает Ольга. — Нет, вторая, — честно сознаётся он. — У пациента с ревматизмом феназон действовал подольше... Но, вероятно, у него исчезла причина боли и... — А больше у тебя нет? — Ольгу мало интересуют его эксперименты. Жан спешно наливает воды в стакан и разводит второй пакетик порошка. Ольга, не поморщившись, залпом выпивает горькую микстуру и откидывается на подушки. Жан усаживается возле неё на край кровати. — Я разбужу тебя на рассвете, — говорит он, — надо будет поесть и принять ещё дозу. Но, diable, морфий и правда требовался бы реже... Но в какой концентрации!.. — Какая разница, в какой, если бы помогло, — бесцветно говорит Ольга, глядя в потолок. — Всё равно даже с твоим порошком ещё тянет и голова чумная. А, говорят, от морфия и голова свежее, и настроение повышается... — А потом резко падает, и ты бежишь за новым шприцем, даже если он тебе и не нужен, — отрезает Жан. — Двигайся, — он толкает её к середине кровати и сам устраивается под боком. — Не надо, — нервно смеётся Ольга, — не нужно этого больше... — Нужно-нужно, будем повышать настроение пациенту. — Жан! — Ну, заодно и остальные симптомы вылечим... — Нет! — Да. Я врач, мне виднее, — он утыкается носом в её шею. — Я ведь лучший врач в Смоленске, ты сама говорила... Ольга лежит на спине, вперив взгляд в потолок. На её щеках расцветает румянец, пока Жан расправляется с поясом пеньюара и жарким шерстяным платком. Его ладонь осторожно прижимает тонкую ткань сорочки к её животу и начинает медленные круговые движения. — Я только хочу, — говорит он, — чтобы ты успокоилась. Чтобы не ждала напряжённо нового приступа. Всё будет хорошо. Не фыркай. Я не вру. Всё скоро закончится. — Когда умру, точно закончится, — флегматично замечает Ольга. — Или даже раньше... И я останусь живым, одиноким, никому не нужным трупом... — Ну, если тебе так необходимо продолжение рода, то ты могла бы ещё сколько-то лет поэкспериментировать... — С тобой?.. — Со мной, — помолчав, соглашается Жан. — Ох... — Что? — Ничего. Жан приподнимает руку. Его нюх не может его обмануть. — Ну что ты, побежишь в уборную? — мягко усмехается он. — Так поздно уже... Не просидишь ты там сутки напролёт... — Без тебя эти плюхи не были бы так смертельно стыдны, — говорит Ольга. — Лежала бы и лежала себе, прошло бы — всё выбросила б, смыла... — Перед врачом не может быть стыдно. — Ты мне не врач. Хватит уже прикрываться «врачом». — Врач. Сейчас — я именно врач. А даже если не так, то тем более тебе нечего смущаться или стыдиться. — Ты как будто из странных миров, из сказки, оттуда, где мыслят совсем иначе, где сама жизнь — устроена иначе... — Я слишком опытен и стар, чтобы жить тою жизнью, которая устроена кем-то так, что я не могу помочь своей любимой. Что я не могу любить её в болезни и здравии. — Не кощунствуй. — Нет большего кощунства, чем твои страдания. Оль. — А? — Закрой глаза. — Зачем? — Так тебе будет проще. Только говори со мной, хорошо? — О чём? — Ты будто не знаешь. — Нет. — Знаешь. Расскажешь мне всё. Закрывай глаза. Жан следит, чтобы она и вправду смежила веки, а затем отодвигает в сторону излишние покрывала. Ольга только сильнее жмурится и послушно даёт ему задрать до талии сорочку, избавить бёдра от белья, согнуть и раздвинуть её ноги. Жан едва-едва касается губами её колена. Ольга ёрзает, устраивается удобнее. Он набирает в лёгкие побольше воздуха и, склонившись, медленно выдыхает на её кожу, двигаясь вверх по бедру. Ольга вздрагивает и еле удерживается, чтобы не оттолкнуть его. Жан повторяет то же с другой ногой, доходит до конца и, вдохнув запах крови, подавляет короткий рык. — До утра не закончишь со своей медлительностью, — лениво и насмешливо бормочет она. — Ну слава богу, а то я думал: совсем расклеилась моя графиня, — и Жан повторяет путь своего дыхания поцелуями. — Теперь поспешил... Замри, будь добр... Вот тут хорошо... И дальше... И выше... — она судорожно вздыхает. — А говорила, не знаешь, о чём говорить... — ворчит Жан. — Не болтай сам. Всегда не к месту болтлив... Д-д-да... Нет, что ты делаешь? Ты неправильно де... Ай! Ты сам просил! — Но не указывать. — Я не указываю, я рассказываю... Ох... Нет, слишком... А теперь недостаточно близко... А можешь... — Что? — Умф... — У меня нет таланта читать твои мысли... — Ну да... — Так что?.. — Можешь немного... сжать?.. — она произносит еле-еле, ужасно, смертельно смущённая. — Сжимать нечем. Могу прикусить. — А-ох... — Ольга резко выдыхает ртом. — Ещё! Да! Что? Что ты ворчишь?! — Ничего, — чуть отстраняется Жан и очень, очень старается спрятать клыки. — Тогда снова. Ах-х-х... — она замолкает на минуту, а затем говорит вполне отчётливо: — Ты причмокиваешь, будто лопаешь берлинский крем. — Что? А-ха-ха, — нервно смеётся Жан. — Куда?! Продолжай!.. Ох-х... — она снова молчит, но после затянувшейся паузы только издаёт невнятный слабый всхлип. — А ты будто плачешь, — озабоченно говорит Жан, но его болтливость останавливает Ольгина рука, властно опустившаяся на кудрявый затылок. Впрочем, этого деспотичного порыва хватает ненадолго. Ей гораздо комфортнее обеими руками смять простыни, а затем прижать ладонь тыльной стороной к губам, заглушая низкий стон. — Всё, — выдыхает она, отталкивая его от себя, — прости... — Тебе лучше? — вопрошает Жан, мгновенно переметнувшись и нависая над ней лицом к лицу. Ольга, широко распахнув глаза, смотрит на его окровавленные губы. — Лучше?! Она выдыхает, пробует разобраться со своими ощущениями. — Да. Жан вытягивается рядом, прижимается к ней всем телом. — Не спорь никогда с доктором, — говорит он и касается зубами её плеча. — Ты врач, тебе виднее, — соглашается она. — Сделаешь это, да? Да? Несмотря на это?.. — Я врач, мне виднее, — и он толкает её в плечо, заставляя перевернуться на бок. Ольга морщится, не сразу понимая, что он делает. — Чёрт... — Через минуту он тяжело утыкается лбом в Ольгину спину. — Сорочку потом надо застирать, — ворчит Жан. — Сорочку?.. — Ольга чувствует тёплые капли на своей пояснице. — Прости, испачкал, — он тихо смеётся, а она оборачивается к нему за поцелуем. — А что у тебя? — Ольга тянется к его губам. — Клыки?.. — У всех людей есть клыки, даже у тебя. Вот смотри, — он заставляет её лечь на спину и открыть рот. — Дай руку. Прижми вот так палец... Чувствуешь? — Ага. — И у меня такие же. И у всех. Они и правда есть, хотя можешь в них не верить... Ольга снова смеётся и ложится так, чтобы Жан мог обнять её со спины. Она засыпает, не озаботившись чистотой и порядком — сладко, тихо, без сновидений. Жан ждёт с четверть часа, чтобы убедиться в крепости её сна, а затем встаёт, оправляет одежду и бесшумно выскальзывает в коридор. — L'apperetiv est bon, mais je voudrais quelque chose de plus épais, — бормочет он и прищуривается, соображая, где быстрее и ближе сможет найти ужин. Очень кстати слышен лёгкий стук где-то в гостиной. Жан спускается по широкой лестнице. — Доброй ночи, — говорит он Глафире, устроившейся с корзинкой шитья в барских покоях, покуда графине не до неё. — Бон свар, — коверкает подскочившая ему навстречу Глафира часто слышимую французскую фразу. Жан одобрительно улыбается. — Что-то нужно госпоже графине? Принести, сделать?.. — Утром сходишь приберёшь там всё, — отмахивается Жан. — Ты одна не спишь? — Да, — она с деланной скромностью опускает глаза. — Поздно уже. Иди себе, — милостиво разрешает Жан. Глафира торопливо собирает своё шитьё и поглядывает исподтишка на Жана. Тот же недолго наблюдает её суету и, когда горничная отворачивается, делает шаг и впивается клыками в её шею. Напившись, Жан аккуратно протирает губы платком и проверяет, не запачкал ли рубашку. Он осторожно усаживает жертву в кресло и похлопывает её по щекам. Глафира резко выпрямляется, распахивая глаза. — Заснула, Глашенька? — насмешливо интересуется он. — Нечего ночевать в гостиной. Госпожа наконец спит, утром приберёшь там всё. Но утром. А у тебя не жар ли? Иди уже, иди... И осоловевшая Глафира уходит, едва не роняя на ходу свою корзинку. Жан возвращается в спальню, но по пути вдруг останавливается, нюхает воздух и резко отдёргивает портьеру. — Оля, — грустно констатирует он: не ошибся, учуяв лёгкое облако цветочного аромата с примесью металлических нот. Ольга стоит, не двигаясь, и смотрит на него округлившимися глазами. — У тебя тут, — она тянет руку к его щеке, — кровь... — Да? — Жан чуть приподнимает брови, достаёт платок и даёт его Ольге. — Можешь сама? Мне не видно. Она слюнявит уголок платка и стирает кровавое пятнышко. — Что ты с ней сделал? — спрашивает светским тоном, будто осведомляется о его врачебной практике. — Я её надкусил, — без тени эмоций поясняет Жан. — Я вампир. И я поужинал твоей горничной. Ольга вздрагивает и встречается с ним взглядом. — Она умрёт? — Нет, лишь походит пару дней с недомоганием. Ты уж её... не ругай, — он улыбается. — Ты почему не спишь? Снова плохо? — Нет, мне хорошо, — Ольга смотрит на платок в своих руках, смотрит на Жана, — я лишь проснулась, а тебя рядом нет. Я привыкла, что ты рядом. И забеспокоилась, — она засовывает платок в карман его брюк. — Спускаюсь — вижу тебя с ней, и такая злость накатила и обида... — она снова смотрит ему в глаза. — Сама готова была её загрызть. А ты, оказывается, просто вампир. Всего лишь вампир, — и Ольга, пошатнувшись, падает прямиком на руки Жана, который тут же привычно подхватывает её. — А говоришь — хорошо, — бормочет он. Ольга обнимает его за шею обеими руками. — Мне правда хорошо, — говорит она, — только голова кружится. Отнеси меня в спальню. Она охает: тёмный коридор с отдёрнутой портьерой в один миг сменяется стенами спальни, освещёнными тусклым светом лампы с матовым абажуром. — Поспи, — тихо шепчет Жан, уложив её на постель, — тебе приснится влюбленный вампир, который пьёт твоих слуг, бегает быстрее лани, никогда не спит и от его укуса ты забываешь обо всём, — он склоняется к Ольгиной шее, намереваясь впиться в её артерию. Но не успевает: чувствует тяжёлый удар по макушке и слышит звон стекла, рассыпающегося по кровати и полу. — Поспи?! — шипит Ольга и отталкивает Жана. — Да как тут уснёшь, если глаза закрываешь — а твой сердечный друг тут же кидается обхаживать горничных! — Oh mon Dieu, je n'y pensais même pas! — удивляется Жан и вытаскивает из волос на макушке осколок графина. — Bien sûr que tu ne pensais pas! — и Ольга запускает в него стаканом. — Хорошо, хорошо, я не подумал! — торопливо уточняет по-русски Жан, не успевает прикрыться, и стакан врезается в его лоб. — А потом ещё сочиняет сказки про вампиров! — в Жана летит второй стакан. — Это не сказки! Это правда! — в этот раз он успевает перехватить «снаряд» и отставляет его на стол. — Ах, не сказки! То есть... то есть... — застывает Ольга, что-то сообразив. — Что? — пугается Жан. — То есть ты просто-напросто зашёл ко мне поужинать?.. Да? — она медленно отступает. — Я зашёл к тебе, пото... — Ах, мерзавец! — Жан уворачивается от флакона духов. — Негодяй! — легкая пудреница попадает ему в плечо, и мелкая пудра рассыпается на рубашке. — Проглот! Ему меня на ужин мало, ему горничную подавай! — Ouais merde, нет! — Жан отряхивает пудру и пропускает прилетевший в голову так и не выброшенный пустой пузырёк тёмного стекла. — Хватит! — он в два шага приближается к Ольге. — Ай! — уворачиваясь, она хватает первое, что подвернулось под руку и показалось в меру тяжёлым: настольную лампу. Плафон накреняется, обнажая лампочку, которая тут же разбивается о голову Жана и тухнет в фейерверке искр. — Подлец! — Ольга тяжело дышит, стоя с разбитой лампой над неожиданно мягко осевшим на пол Жаном. Комнату заливает полумрак летней ночи. — Жан? Жан! Жан, мразь такая, ты умер, что ли?! — ахает, отбрасывает лампу и падает возле него на колени. — Жан! — несколько раз бьёт его по щекам. — Вампир чёртов, какой же ты вампир, если умер! Жан! — она трясёт его за плечи, но, не добившись результата, бросается к комоду. — Жан, Жан, Жан, вампир, а сам как барышня… — она, наконец, находит нужное: сдвоенный флакон красного стекла, и безошибочно открывает нужную половину. Ольга сначала нюхает сама — проверяет, фыркает, а затем кидается снова к Жану и сует ему под нос нюхательную соль. — Очнись уже, негодяй… Жан, ну слава богу! — едва заметив, как он открыл глаза, Ольга припадает к нему и принимается покрывать его лицо поцелуями. — Враль несчастный, волокита уездный... Не смей умирать больше! — Больше и не придётся, — он охает, вздыхает, обнимает рыдающую Ольгу, — одного раза достаточно... — Жан касается своих спутанных волос там, куда пришёлся удар лампы, и вытряхивает осколки. Ольга следит за его движением и ахает, трогает сама его голову и в ужасе смотрит на свои пальцы, перепачканные в крови. — Боже, я тебя убила... — Какие мелочи, — Жан целует её руку и невольно скалится на свою же кровь. Ольга вздрагивает. — Не переживай ты так, — мягко хмыкает он. — Всё равно уже поздно. — Что поздно? — не понимает она, отнимая руку. Жан ворошит волосы и смотрит уже на свои пальцы — точно так же перепачкавшиеся в крови. — Оленька, ты же пустишь меня в свою ванную? Не хочу пугать прислугу, а ходить по улице с окровавленной головой — moveton. Ольга завороженно кивает, а потом соображает: — У меня есть спирт, даже карболка была... Тебя надо перевязать, — она порывается встать, но Жан удерживает её на полу. — Не нужно, Оль, ну что ты, — тихо смеётся он, — я же вампир, что мне твои графины да вазы... — Ну, по крайней мере, я тебя оглушила, — резонно замечает она. Жан поджимает губы. — И правда. Putain d'électricité, — ворчит он. — А, так вот, кто тормозит прогресс, — нервно смеётся Ольга, — вампиры боятся тока, а не осинового кола! — Мне чертовски не повезло влюбиться в женщину не только способную за себя постоять, но ещё и умную. — Ты сегодня разучился делать комплименты. Оба замолкают и с минуту сидят, опираясь спинами на банкетку в изножии кровати. Жан продолжает выбирать осколки из волос, невнятно бормоча, а Ольга косится на окно, в котором светит луна. — А почему ты не обращаешься? — вдруг спрашивает она. — Во что не обращаюсь? — не понимает Жан. — Откуда мне знать, во что? Луна, ты вампир. Ты должен обратиться. Жан, поняв, о чём она, громко хохочет. — Нет, милая моя Оленька, это оборотни обращаются, а я — вампир, я всего лишь пью кровь. Ольга кивает с видом полного понимания. Жан, отсмеявшись, о чём-то хмуро думает, улыбается какой-то своей мысли, но затем снова супит брови и отчего-то тянется обнять и прижать к себе Ольгу. Та поднимает на него взгляд. — Оля, послушай меня, пожалуйста, очень, очень внимательно, — Жан делает паузу, подбирая слова. — Ты должна мне пообещать... — Обещаю, — перебивает его Ольга. — Ты даже не знаешь, что должна обещать. — Я сейчас всё, что угодно, могу тебе пообещать, — улыбается она. — Оля, — он касается её руки, — я вампир. — Я поняла, — мягко соглашается она и трогает его щёку, — ты вампир. Ты пьёшь кровь. Тебе нипочём графины и графини, но от электричества ты падаешь в обморок. Ах! — Что? — А если в тебя ударит молния, то ты умрёшь?! Жан закашливается. — В моей практике не было подобного случая. — А сколько лет твоей практике? — Почти сто лет. — А тебе?.. — Побольше ста, — Жан запинается: он и сам сбился со счёта. Ольга отстраняется и долго смотрит по сторонам, осознавая сказанное. Жан снова берёт её за руку. — Оль, давай вернёмся к началу. — Давай, — с готовностью соглашается она. — Пообещай мне... — Жан прикладывает палец к её губам, ибо Ольга готова снова его перебить, — пообещай, что всё, что ты сегодня увидела, и всё, что я тебе сейчас расскажу, останется между нами, — он с сомнением смотрит на Ольгу, которая явно ожидала чего-то более серьёзного. — Обещаешь? — Я же уже обещала, — возражает она, но, видя его серьёзность, кивает: — Да, обещаю. — Я вампир, — в очередной раз повторяет Жан. — Мне больше ста лет. Я действительно француз, а под Смоленском я воевал. Но одному настырному деду-вампиру потребовался лекарь. — Зачем вампиру человеческий лекарь? — удивляется Ольга. — Оля, можешь не перебивать? — раздражается Жан, и она жестами показывает, что более не вымолвит ни слова без его разрешения. — Так вот, я... — он задумчиво смотрит на неё. — Представь себе, что я знал твою прабабку. Да-да, хотя и не близко. Видел её несколько раз. Могу тебе сказать, что ты с ней почти на одно лицо, хотя сколько лет прошло... — он хмыкает, а затем грустит: — Вот чёрт, Оль, а я ведь пропустил собственное столетие... — Ну, отметишь столетие вампирства, — пожимает она плечами, — тут осталось-то... — До него ещё дожить... — Ты вампир, ты доживёшь. Может, и я ещё тебя поздравлю с юбилеем, — она скромно опускает глаза и поправляет складки пеньюара. Жан улыбается и тут же снова принимает серьёзный вид. — И да, я пью кровь. Кроме крови, я не ем и не пью ничего. — Это неправда, — быстро возражает Ольга, — на вечере у Бредихиных ты ел виноград, я видела. — Что поделать — и у меня есть слабости. За каждую из них приходится платить — я потом до утра страдал от расстройства желудка. — А, то есть, твои враги — еда и ток. — Ну, насильно накормить меня сложно, в отличие от удара током. — А что это за дед-вампир, которому понадобился лекарь? Ты его вылечил? Он жив? — Не ему, а его партизанам. Дед жив, но не дай бог тебе, Оля, его узнать, — Жан очень старается сделать страшное лицо, но прекрасно понимает, что Ольга скоро обязательно узнает всё-всё и о деде, и обо всём остальном. — Ты ходишь в церковь и не боишься света, — помолчав, говорит Ольга. — И чеснока не боюсь, — добавляет Жан. — И осиновый кол подействует на меня так же, как дубовый или красного дерева. — Все легенды о вампирах — ложь? — разочаровывается она. — Почти все, — подтверждает Жан. Ольга снова думает. — Вас много? — Нет, небольшая вампирская семейка. — А почему? — Что — почему? — Почему вы не размножаетесь? Жан сглатывает, поминая их давешний разговор. — Представь, если все вокруг станут вампирами... — уклончиво отвечает он. — ... то настанет вампирячий голод, — делает логичный вывод Ольга. — Всё верно, — он одобрительно кивает. — Глафиру ты сегодня обратил? — Я ею отужинал. — Она разнесёт слухи, сплетни... — Нет. Она и не вспомнит ничего. Потеряла сознание, глупышка. Ольга снова думает, хочет что-то спросить, но так и не спрашивает, а затем беспокойно ёрзает. — Жан. — Что? — он тоже думает о своём, хмурится и смотрит в окно. — Ты обещал, — взволнованно напоминает она. — Что я обещал?! — снова пугается Жан. — Дать мне к утру ещё этого немецкого средства, — она смотрит на него то ли испуганно, то ли просяще. — До утра далеко, — морщится Жан. — Но мне надо сейчас, — жалобно говорит Ольга. — Чёрт, — Жан встаёт и подхватывает её на руки, — я и забыл, прости, — он укладывает Ольгу на кровать, а сам идёт закрыть балконную дверь, бормоча под нос: — Застынешь ещё, и без того сутками корчишься... Ты куда собралась? — почти накидывается он на неё, когда Ольга спускает ноги с кровати. — Свечи зажечь. Электричества же нет, только завтра починят... — Лежи, я сам, — Жан почти насильно заталкивает её обратно в кровать, поправляет подушки и подталкивает одеяло, как ребёнку. — Хватит носиться со мной как с тяжелобольной! — возмущается Ольга. — Я прекрасно себя чувствую! Жан останавливается и наклоняет голову на бок. — Тогда никакого тебе порошка, раз ты хорошо себя чувствуешь. — Это нечестно, ты обещал! — резко подаётся вперёд Ольга. — Три часа ночи, а я обещал к утру. — Три часа утра, и я умру, а ты так и будешь спорить! Упырь! — Вампир, — отчего-то обижается Жан. — Вурдалак, — и она отворачивается, кутаясь в одеяло. Жан топчется на месте, оглядывается. — Графин разбивать было необязательно, — замечает он и зажигает свечи. — Я принесу воды. — Как же необязательно, если ты хотел меня укусить, — говорит Ольга в подушку. — Если бы укусил, всё было бы гораздо проще, — трагично заявляет Жан. Ольга резко оборачивается. — Конечно! Как.. как ты там сказал? — она щурится, вспоминая. — «От его укуса ты забываешь обо всём»... Это ведь точь-в-точь так и было бы? И это не Глаша «потеряла сознание, глупышка», а это ты укусил и лишил её памяти? — Ольга вскакивает с постели и подлетает к Жану. — Ну, кусай! — она подставляет ему шею. — Давай, и закончим с этим, как не было ничего! — Не сработает, — ворчит он. — Конечно, если питаться горничными, на графиню тебя не хватит, — ехидничает она. — Mon Dieu, просто прошло время. Из-за твоего графина, из-за лампы и прочего — я потерял время. Сейчас ты забудешь лишь, что просила лекарство. — И что ты собираешься делать? Загрызёшь меня до смерти? Подсунешь яд вместо своего феназона? — Мы не убиваем людей. — О да, вы просто их надкусываете и выбрасываете. — Alors, ça suffit, — он берёт в одну руку подсвечник, другой хватает Ольгу за руку и тянет к двери. — Куда мы идём? — спрашивает она, ели поспевая за ним по коридору и вниз по лестнице. — Идём выполнять обещания, — сообщает Жан, заталкивая её на кухню. — Какие ещё обещания? — она растерянно оглядывается. — Ты меня кусал, и я забыла, что обещала? — Можешь проверить свою шею — там нет укуса, — Жан принимается лазить по шкафам. — О, смотри, а тут есть пирожки. Будешь пирожок? — Нет. Я не хочу есть. — А придётся. Иначе через пару дней я буду лечить тебя уже от желудочной чахотки. На, ешь, — и он кладёт перед ней найденную снедь: яблоки, пару пирожков и булок, кувшин со сладким морсом. — Не смотри на них, как на вошь. Тебе надо поесть. Ольга поднимает пирожок и кладёт обратно, брезгливо встряхивая пальцами. — Не хочу. Гадость. — Оля, надо... — Жан прислушивается к чему-то. — Минутку, — и он выскальзывает из кухни. Обратно Жан возвращается, мило болтая с кухаркой, и на входе, ещё не переступив порог, демонстративно отстаёт на шаг и впивается в её шею. Сделав несколько крупных глотков, он откладывает свою жертву, словно мешок картошки, на стул и оборачивается к Ольге. — Даже вампиры, — говорит Жан поучительным тоном, — нуждаются в регулярном здоровом питании, — и, довольный, смотрит, как Ольга жуёт сладкую плюшку. — А ты не мог бы, — просит она, — повторить? Зрелище твоей кровавой трапезы разжигает аппетит. — Нет, иначе она умрёт. Впрочем, она и так скоро умрёт: у неё нездоровое сердце. — Откуда тебе знать? Она молода, никогда ни на что не жаловалась. — По крови человека можно сказать очень, очень многое. — Выходит, все вампиры — врачи? Или все врачи — вампиры? — Нет, такой дар, как у меня, редок. Иначе бы мы давно вылечили всё человечество. — Придумали бы панацею, да?.. — Пока что — какие-то её кусочки удались, — Жан деловито разводит в стакане воды порошок. — Пей. Ольга залпом выпивает лекарство. — Весьма странные кусочки удались, — замечает она, выдыхая. Они недолго сидят в тишине, пока Жан не замечает, что Ольга клюёт носом. Он гасит свечи — за окном начинает брезжить рассвет, — без разговоров подхватывает её на руки и относит в спальню. Коротко вздохнув, оставляет её спать, а сам незаметно сбегает в окно.* * *
Жан возвращается днём уже через парадную калитку. — Госпожа графиня?.. — интересуется он у бледной и хлюпающей Глафиры. — В саду. Велела пустить вас, как только объявитесь. Ужасно ругалась, что вас нет, — сообщает та заговорщицким полушёпотом. — Ну иди, иди. Я сам её найду, — он подталкивает горничную прочь и спешит в сад. Ольга, наряженная в простое утреннее платье цвета чайной розы, идёт к нему навстречу по заросшей садовой дорожке. — Где был? — вопрошает она с деланным равнодушием, не давая Жану даже поздороваться. — Ездил в свою больницу, — отчитывается он. — Мне в этот раз повезло: толковый фельдшер, можно на него положиться. Кто-то присылал за мной слугу, но обойдутся. Я ещё не закончил со своим главным пациентом. Ольга слабо улыбается. — Пропустил самое интересное, — она берёт его под руку и ведёт вглубь сада. — Что произошло? — тревожно интересуется он, останавливает её и принимается по-врачебному всматриваться в лицо и глаза. — Тебе снова плохо? — Нет, только шатает, — говорит Ольга, послушно продемонстрировав своему доктору даже язык. — Нет, я завтракала. И выспалась. Только... — Только что?.. — Сил нет, голова кружится, ведёт через шаг, — жалуется она полушёпотом. — Как будто... как будто... — Ты теряешь много крови, — перебивает её Жан сухим докторским тоном. — Ничего удивительного. — Да это не просто много! — она нервно хмыкает. — Это... это... — растерянно разводит руками, — будто с утра уже ведро из меня вылилось... Я прохожу сто шагов — и... — смотрит ему в глаза и понижает голос, — бежит по ногам, ничем не удержать... Я просто истекаю кровью... Была бы причина — умирают же от потери крови солдаты, да в конце концов, — она усмехается, — кого-то выпивают всякие упыри... Не смотри на меня так. Жан, увлёкшийся ролью врача, вздрагивает. — Прости — так ласково, как может, произносит он. — Я твой самый чудаковатый и никчёмный пациент, да? Ведь так? — А ещё я дал тебе три дозы феназона, — снова выступает Жан-врач, — они заглушили боль, но не вылечили причину. — А разве причину можно вылечить? — грустит Ольга. — Я не занимался этой проблемой. — Да ты вообще первый в моей жизни врач, который считает это «проблемой», — смеётся она. — а не «само пройдёт». И не поспоришь ведь: проходит само, — она облизывает губы, — только перед этим вымотает тебя до того, что лежишь белой тряпочкой. И нет, я видела, я знаю: никакие роды, никакая беременность не спасут, как говорят все эти бабки, акушерки. Только новые боли, новые трудности — и забываешь, и кажется это всё ерундой... А мне и этого не дано, — Ольга всхлипывает, её и правда ведёт так, что она едва не падает, а Жан в очередной раз подхватывает её на руки. — Отпусти, — просит она, глядя на него вдруг перепуганными глазами, — отпусти, я сама дойду... Мне... срочно, надо... — Знаешь, что, Оленька, — говорит он, — давай-ка я тебя обследую. Конечно, если ты не предпочтёшь вечное иррациональное страдание попытке разобраться в себе, пусть и весьма экстравагантной, — и он осторожно скалится, напоминая ей о своём даре. — Ты же делал это уже вчера. Или можешь предложить что-то ещё? — Вчера я думал о другом. — Я заметила. — Сегодня уж потерпи вампира-доктора. — Куда деваться? Жан демонстративно заносит её в дом, по пути давая указания прислуге «не беспокоить, подать ужин через два часа». Ольга покорно позволяет уложить себя на свежеприбранную кровать и разоблачить от платья, от вороха белья. — Всё будет в крови, — замечает она. — Всё и так будет в крови, — Жан склоняется меж её ног. — Не бойся. Он непривычно сосредоточен — и правда увлечён уже не Ольгой, а её «проблемой». Он слизывает свежий кровавый след, протянувший почти до колена, и невольно издаёт тихий рык. — А вампиры едят людей целиком? — интересуется она. — Нет, нам нужна только кровь. — Поэтому вы все такие тощие? — Нет, мы разные. Оль, давай мы сделаем кое-что, что облегчит нашу задачу... — Что?.. — Иди сюда, — Жан протягивает ей руку и заставляет подняться. — Надеюсь, такой опыт у тебя был, хотя теперь мы будем преследовать иную цель... — Что ты несёшь? Что ты хочешь? — Давай же. Мне нужна твоя кровь. Не потёки, не вчерашняя, я хочу твоей свежей крови, — он ложится на постели и тянет к себе Ольгу. — Assieds-toi sur moi, — просит Жан, — sur mon visage... Et détends-toi. Не зажимайся, иначе не выйдет ничего. Нет, я не могу тебя трогать, иначе с очередной чаркой крови ты потом отправишься в уборную или прольёшь её на простыни. А я должен её выпить. Нет, Оль, давай не так, — он придаёт голосу убедительности, — я хочу её выпить... Мне нужно много такой крови — она ведь не чистая... — Нечистая, — соглашается Ольга, краснеет, её глаза наполняются слезами, — даже из храма гонят в эти дни. — Суеверия, — Жан ласково оглаживает её бёдра, — забудь о них. У тебя оттуда течёт не только кровь. В ней намешано множество твоих liquores corporis, такое множество, что я перечислять устану, что я там чувствую. Оль. — Что? — Встань и пройдись, — его тон непререкаем настолько, что Ольга без споров встаёт и делает два шага. — Нет, ещё, ещё. Не стесняйся, я видел тебя уже и не такой. Ты — услада для моих глаз, пройдись, порадуй доктора. — Я тебя отвлеку, — мягко улыбается она и снова краснеет. — Сегодня — нет. Оль, пожалуйста. Сядь и встань. А можем... — Ой, — она торопливо возвращается к нему и снова забирается на постель. — Пей. Не рычи так. Страшно. — Ничего не могу с собой поделать, это инстинкт, — говорит он еле внятно и хищно чвакает. — Ох... — Ольга смотрит вверх, рассеянно бегает глазами по потолку, чуть вздрагивает от необычности ситуации и собственных ощущений. — Для тебя этого хватит пополдничать? — Для меня это десерт, — довольно урчит Жан. — Льстец. Распутник. Пошляк. Ай, больно же! — Больно? — удивляется он. — А вчера об этом сама просила. — Вчера я думала о другом. Скажи лучше, что у меня там? — Ольга наклоняется, заглядывая в лицо Жана. — У тебя там... — он скалится и облизывается, отчего у Ольги округляются глаза и она отшатывается, правда, не так резко, как прежде. — У тебя там вполне здоровые uterus, tuba uterina, vagina и прочие органы... Тебе бы поправить питание, не то в следующий раз придёшь ко мне с малокровием… И я, пожалуй, останусь при своём мнении: для решения твоей самой важной проблемы тебе действительно будет полезен молодой крепкий любовник… Я могу попробовать кровь местных женихов и привести к тебе лучшего… Твоё состояние и красота прельстят если не каждого, то многих. — Это ужасно странный повод для брака по расчёту, — замечает Ольга, и Жан наконец переводит взгляд на её лицо. — Только я не хочу третий раз мучиться, третий раз я пойду замуж только по любви, по большой поздней любви… — Мы подберём тебе кого помилее, выберешь себе юношу по вкусу… — Жан скалится на неё снизу вверх, и непонятно: он глупо шутит или действительно хочет её сосватать. — Votre offre est à la fois insultante et flatteuse, — чеканит Ольга. — Ma offre est raisonnable, — отвечает он. — Tu es cynique, — и, подумав, она добавляет: — et indifférent. Et cruel. — Les vampires ne laissent pas de descendance. Je serais cruel si je te privais les simples joies humaines, — серьёзно говорит Жан. Ольга странно улыбается и снова смотрит в потолок. — Mais alors je perdrai la joie de te nourrir de desserts, — и Ольга треплет рукой его волосы. — Ni la vie d'un homme ni celle d'un vampire ne se résume à la nourriture, — тихо смеётся Жан, легко приподнимает Ольгу, укладывает поперёк кровати и сам нависает над ней. — Легко могу тебе это доказать, — и он почти касается окровавленными губами её губ, оставляя ей право отказать. — Действительно, ведь ты вампир, — она скользит взглядом по его лицу и, ёрзая, укладывается удобнее, — тебе, нечисти, не страшна связь с нечистой. Кровь с его губ капает на её щёку. — Удивительный беспорядок в твоей голове: ты и суеверна, и бесстрашна. Нет, Оленька, никому не опасна с тобой связь ни в один из дней. Мне порой кажется, что кто-то из наших предков лишь так напугал мужчин, чтобы они меньше тревожили вас, женщин, в эти неуютные дни. Ольга подставляет ему шею для поцелуев, а затем ей приходит в голову мысль: — Вы ne laissez pas de descendance, — говорит она, — но, может, вам для этого нужны особенные условия? — Какие условия? — не понимает Жан, отвлёкшись от серьёзных тем и потеряв нить разговора. — Такие. Кровавые, — она настойчиво тянется рукой к поясу его брюк. — Ты надеешься, что этот опыт удастся, или хочешь рискнуть? Ольга останавливается, широко распахнув глаза, а затем жадно целует Жана, заставляет его перевернуться на спину и устраивается сверху. — Мне не важен исход, — тихо говорит она.* * *
Жан нехотя уходит от неё утром четверга. «Приходи вечером. — У тебя будет толпа. — А я упаду в обморок, и ты отправишься меня лечить. — Бестия».* * *
— И куда запропал, морда твоя докторская? К Жану в больницу грузный и нарочито хромающий старик Кривич наведывается регулярно — пожалуй, день через день. Жан до сих пор не может себе ответить: скучает «дедуля» или следит за ним. — С пациенткой был занят, — уклончиво отвечает он. — Ага. Говорят, твоя «пациентка» — чёрная вдова. А у тебя вроде и наследовать нечего. Чего ж твоя графиня нашла-то в тебе, шаромыге? Жан улыбается себе под нос: дедуле, кажется, даже комары приносят новости. — Я обаятелен и мил, — говорит он спокойно, — кажется, неплохо знаю языки, — хмыкает, — и, в конце концов, хороший врач. Так что графиню я действительно лечил — все эти дни. — Ага, — кивает Кривич. Топчется, мнётся, перебирает, рассматривает какие-то пузырьки на столе. — А что, Жанчик, — интересуется, кажется, невинно, — через месяц снова побежишь ейное сиятельство лечить? Жан подавляет сухой кашель. — Дедуля! — укоряет он. — А чего?.. — Кривич настырно заглядывает сбоку. — Дедулю б уважил — и ему б принёс бражки, а?.. Дедуле-то такого и не достать-с — староват-с... — Дедуль, вот сейчас перебор, — замечает Жан. — Думаешь? — Уверен. Кривич досадливо крякает. — Ну смотри не влипни, — он усмехается. — Не прошло ста лет, как у нашего шаромыжника вкус отрос! А то всё по фельдшерицам да горничным прыгал! А нонче — цельную графиню отхватил! — Дедуль, так ты сам меня в приличное общество не пускал! — удивляется Жан. — Да вот же! А как пустил — так сразу вон какую змею себе завёл! — Дедуля! — Потом не жалуйся!!!
