Курочка вместо сердца

***

      Воздух в квартире был густым и тяжёлым, пропитанным запахом пота и немой неприязни. На столе, больше похожем на поле боя после особенно кровопролитной битвы, красовались горы костей, несколько пустых банок от какого-то энергетика и жирные пятна, сливавшиеся в одно большое, причудливой формы озеро. В центре этого пищевого апокалипсиса, откинувшись на спинку стула и с трудом переваривая только что поглощённую целиком курицу на десятерых, восседал Шедлетский. Его майка была заляпана соусом, живот напряжённо выпирал, а на лице застыла маска блаженной, тупой усталости.       Напротив, в тени, отбрасываемой шкафом, сидел Ноли. Он не двигался, лишь следил за Шедлом своим холодным, пронзительным взглядом, в котором читалась вся вселенская тоска. Он молчал. Он всегда молчал. Это молчание было его крепостью, его щитом и его проклятием. А внутри него клокотала пустота, похлеще той, что была сейчас в Шедлетском, — чёрная, бездонная, зияющая дыра, которую не заполнить ни курицами, ни молчаливым наблюдением.       Шедл, почувствовав на себе этот взгляд, фыркнул. Потом засмеялся — громко, натужно, вымученно. Звук был похож на скрип ржавых качелей.       — Чево уставился? — прохрипел он, с трудом переводя дух. — Рот до курицы не дорос, а глазом стреляешь, будто я тебе должен.       Ноли не ответил. Он лишь медленно перевёл взгляд на окно, за которым медленно спускались в городские трущобы сумерки.       — Ну, ясно, опять в себе копаешься, — Шедл махнул рукой, нащупал на столе недопитый энергетик и залпом его осушил. Потом потянулся к спортивной сумке, валявшейся у ног. — Сейчас я себе немного… витаминов вколю. Для бодрости духа.       Со лба его катился пот. Движения были резкими, отрывистыми. Он набрал в шприц жидкость из маленького пузырька, с силой шлёпнул себя по ляшке и вогнал иглу в упругую кожу. Тестостерон. Гормон, который должен был сделать его железным, неуязвимым, тем, кем он всегда пытался казаться. Но сейчас он лишь заставлял его сердце биться чаще, подпитывая не силу, а тревогу, которую Шедл тут же пытался задавить новым приступом балагурства.       А тревога была проста до слёз, до боли в том самом животе, который он так ненавидел. Он смотрел на Ноли — молчаливого, красивого в своей хищной, аскетичной строгости, — и внутри всё сжималось в ледяной комок.       "Он меня не хочет. Смотрит на меня, как на говно. На жирную, вонючую свинью, которая только жрёт и орёт. Он тут только потому, что ему больше некуда идти. А я… я только и могу, что жрать и ржать, как конченный."

Но сказать это? Признаться в этой уязвимости? Ни за что. Вместо этого он оттолкнул от себя шприц, и он со звоном покатился под стол.

      — Щас бы ещё одну курочку… — мечтательно протянул он, уже потянувшись к телефону, чтобы заказать доставку. — Или нет, лучше шаурмы. И посмотрим, как эти школьники опять бомбят. Поржём.       Пустота в Ноли сжалась в тугую, раскалённую точку. Он видел это. Видел панику в глазах Шедла, этот жалкий, отчаянный побег в еду, в троллинг, в химию. Видел и чувствовал, как его собственная тихая ярость накипает где-то в горле, грозя сорваться в крик.

***

      Прошло ещё несколько дней. Пустота росла, питаясь молчанием и куриным жиром. Апофеозом стал вечер, когда Шедлетский, вдохновившись каким-то идиотским роликом, решил с разбегу запрыгнуть на диван, где лежал Ноли.       Это было зрелище эпического масштаба. Он разбежался, тяжёлое тело его затрепетало, лицо побагровело от натуги. Он оттолкнулся, на мгновение завис в воздухе, подобно дирижаблю, и с глухим, страшным стуком рухнул на пол, не долетев до цели с полметра. Воздух с силой вышел из его лёгких со звуком "бух". Он закашлялся, схватившись за грудь. Сердце колотилось где-то в горле, бешено и беспомощно. В глазах потемнело. На лбу выступила испарина. На секунду ему показалось, что всё — пиши пропало, ща кондрашка.

И в этой тишине, нарушаемой только его хриплым, прерывистым дыханием, раздался тихий, холодный, абсолютно чёткий голос.

      — Всё?       Шедл, всё ещё валяясь на полу, с трудом поднял голову. Ноли сидел на диване, свесив ногу, и смотрел на него. Не с осуждением. Не с насмешкой. С чем-то гораздо более страшным — с ледяным, долго копившимся терпением, которое лопнуло.       — Что? — просипел Шедл, пытаясь перевести дух и сделать вид, что так и было задумано.       — Я спросил, всё? — Ноли поднялся. Он подошёл к столу, где лежала остывающая куриная нога, которую Шедл припас на "после прыжка." Ноли взял её. Его пальцы сжали кость так, что она чуть не хрустнула.

Вместо того чтобы молча отдать её, Ноли с размаху швырнул её в стену. Она шлёпнулась о обои и оставила жирное пятно.

      — Слушай, ты — жирный уёбок, — голос Ноли не повысился ни на децибел, — Но мне на это похуй. Абсолютно. На твой живот, на твоё пыхтение, на то, что ты воняешь курицей и потом. Мне на это насрать.       Шедл замер. Его рот был приоткрыт. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Его Ноли. Немой, молчаливый Ноли, который за месяц изрекал три фразы, вдруг…       — А вот на твоё ебучее вечное тролление — нет, — продолжал Ноли, делая шаг вперёд. Шедл, сам того не осознавая, отполз к стене. — На эти твои шутки, на этот клоунский цирк, на уколы, чтобы спрятать, что ты там, внутри, просто перепуганная свинья, которой страшно. Мне это остоебало.       Он встал над Шедлом, заслонив собой свет.       — Хочешь трахаться? Давай. Я тебя хочу. Всегда хотел. Даже вот такого. Но иногда, блять, иногда я хочу слышать не только хруст твоих ебучих костей и звук жарящейся курицы, а ещё и твой голос. Настоящий. А не этот дурацкий смех, которым ты затыкаешь себе рот.       Шедлетский был в шоке. Его бросало в жар, потом в холод. Паника, знакомая и уютная, накатила волной. Он попытался её обуздать. Старым добрым способом.       — Ого… — он попытался усмехнуться, но получился лишь жалкий, дрожащий звук. — Ноли, ты чего это разошёлся? Курицы не хватило? Щас закажу ещё, успокойся, браток, не надо…       — Заткнись, — отрезал Ноли без всякого выражения. — Заткнись и слушай, кретин.       И Шедл заткнулся. Впервые, наверное, за всю их совместную жизнь. Он реально замолчал. Его огромное тело обмякло у стены, маска клоуна сползла, обнажив усталое, испуганное, растерянное лицо взрослого мужчины, который вдруг понял, что его поймали. Без шансов на побег.       Тишина в комнате повисла густая, звенящая. Давящая. Ноли ждал. Просто стоял и смотрел.       И Шедл сломался. Не с грохотом, а с тихим, жалобным стоном. Он закрыл лицо ладонями, его плечи задрожали.       — Я… Я боюсь, что ты меня на самом деле не хочешь.       Слова повисли в воздухе. Тяжёлые, нелепые, настоящие.       — Все… все хотят только потому, что я могу поржать, потроллить, потому что у меня… — он махнул рукой в районе паха, — …большой. А потом они смотрят на меня вот так. Как на жирного уёбка. И ты смотришь. Всегда молчишь. И я не знаю, что ты думаешь. И мне проще… проще заткнуть это всё едой. Проще посмеяться над каким-то челом в интернете, чем спросить тебя… Спросить, почему ты вообще ещё здесь.       Он говорил. Говорил долго и сбивчиво. О своём страхе быть нелюбимым, о ненависти к своему телу, о том, что курица — это единственный способ хоть как-то заполнить дыру внутри, которая куда страшнее, чем пустота после голода. Он плакал. Тихо, по-мужски, смахивая кулаком пацанские слёзы. Он выворачивал наизнанку свою душу, всю ту грязь и боль, которые прятал под слоями сала и иронии.       Ноли слушал. Не перебивая. Его лицо не менялось. Когда Шедл замолчал, окончательно выдохшись и опустошённый, Ноли медленно присел на колени перед ним. Их глаза оказались на одном уровне.       — Иди сюда, — тихо сказал Ноли. — Ебан ты эдакий.       И он потянул его за шею, прижимая к себе. Не страстно, а крепко, по-братски, по-мужски. Шедл уткнулся лицом в его плечо, и его тело содрогнулось от подавленных рыданий. Они сидели так на полу, среди хлама и жирных пятен.

***

      Они не трахались сразу. Вместо этого они, блять, РАЗГОВАРИВАЛИ. Как два нормальных, живых человека. Говорили часами. Сидя на полу, потом перебравшись на диван. Ноли говорил мало, но метко. Что он терпеть не может пустые разговоры, но это… это не пустое. Что он ненавидит нытьё, но это не нытьё. Это правда. И что он, Ноли, любит его. Любит его огромный член, нелепый смех, его тупые шутки, его верность. Любит его тело — сильное, мощное, тёплое. Любит его даже в такие моменты, когда от него пахнет курицей и отчаянием.       Шедл слушал и понимал. Понимал, что его любят. Не за что-то. А просто так. Любят именно его — того, кто прячется под маской жирного интернет-тролля.

***

      А потом, уже глубокой ночью, когда все слова были сказаны, а боль излита и принята, тишина между ними сменилась на другую — густую, тягучую, звенящую желанием.       Ноли первым нарушил её. Он положил руку на плечо, потом провёл ладонью по его щеке, по грубой щетине.       — Теперь молчи, — приказал он шёпотом.       И на этот раз Шедл послушался с радостью. Он молчал, когда Ноли снимал с него заляпанную футболку, обнажая массивный, покрытый волосами живот. Он не пытался шутить или уйти в себя, когда губы Ноли коснулись его кожи — не с отвращением, а с жадным любопытством.       Когда Ноли взял его в рот, Шедл застонал — не громко, не наигранно, а тихо, сдавленно, по-настоящему. Он смотрел на темную голову Ноли у себя между ног, на его сконцентрированное, серьёзное лицо, и его переполняло чувство, которого он не знал никогда — полной, абсолютной отдачи. Он не пытался контролировать, шутить, прятаться. Он просто чувствовал. Чувствовал жар рта Ноли, ловкость его языка, влажность, нежность и одновременно почти болезненную интенсивность.       Ноли делал это медленно, методично, с упорством. Он не торопился, растягивая момент, заставляя Шедла терять голову от нарастающего, неконтролируемого удовольствия. Он исследовал каждую реакцию, каждый вздох, каждый мускул, напрягавшийся под его пальцами.       Потом он поднялся, снял свою одежду. Его тело было полной противоположностью Шедлетского — поджарое, иссечённое шрамами и татуировками, жилистое. Он был как клинок — острый, опасный, прекрасный. Шедл смотрел на него, заворожённый, и впервые не чувствовал стыда за свою тушу. Он видел в глазах Ноли не осуждение, а голод. Чистый, нефильтрованный голод.       — Перевернись, — тихо скомандовал Ноли.       Шедл повиновался, с трудом переваливаясь на живот. Подушка под ним пахла ими обоими. Он чувствовал, как Ноли руками раздвигает его ягодицы, слышал, как тот открывает лубрикант. Потом почувствовал на входе прохладную жидкость и ладонь, которая медленно, методично готовила его.       И затем — острый, жгучий, невероятно плотный вход. Ноли входил в него медленно, без суеты, по-пацански, давая телу Шедла привыкнуть к каждому миллиметру, к каждому новому ощущению. Боль смешивалась с непривычным чувством наполненности, с диким, животным удовольствием от того, что его берут, им обладают, его хотят. Он — такой большой, неуклюжий, — был под ним, отдаваясь ему полностью, доверяя ему.       Ноли начал двигаться. Его ритм был неистовым, но не быстрым. Это были глубокие, точные, вгоняющие в транс толчки. Он наклонялся, касался губами его спины, плеч, шеи, при этом бёдра его работали с неумолимой, почти машинной точностью.       И Шедл чувствовал. Он чувствовал, как та стена, что стояла между ними — из шуток, еды, молчания и страха — рухнула, рассыпалась в прах под напором этой новой, обжигающей честности. Он кричал. Не от боли, а от освобождения. Его тело трепетало, его пальцы впивались в простыни. Он был полон им. Его Ноли. Его молчаливым, суровым, любящим уёбком.       Он кончил, не касаясь себя, просто от одних этих движений внутри него, от этих слов, от этого ощущения, что его наконец-то увидели. Оргазм был сокрушительным, выворачивающим наизнанку, волны удовольствия били из самого центра его тела, смывая остатки страха и неуверенности.       Ноли, почувствовав его спазмы, издал низкий, гортанный стон и тоже замер, заполняя его собой, горячим и живым.       Они рухнули на кровать, тяжёлые, мокрые, дышащие на один ритм. Ноли не выходил из него сразу, а остался внутри, прижавшись к его спине, обняв его за огромный живот. Его дыхание обжигало шею Шедла.

***

      На утро Шедл, конечно, полез в холодильник. Старые привычки умирают с трудом. Он разогрел оставшуюся вчерашнюю курицу, громко чавкая, уже почти вернувшись к своему обычному "я." Но что-то изменилось. Он не шутил, не кривлялся. Он просто ел.       Ноли, сидя на диване и наблюдая за ним, не молчал.       — Дай и мне кусок, жадная жопа, — сказал он спокойно, без раздражения.       Шедл обернулся, с куриной ногой в руке. На его лице расплылась улыбка. Не клоунская, не защитная. Настоящая, немного неуверенная, но счастливая.       — На, браток, — он отломил большую часть мяса и протянул Ноли. — Самый сочный кусок.       Они ели молча. Но это молчание было теперь другого свойства. Оно было общим. Тёплым. Наполненным. В нём не было пустоты. Только тихий, комфортный покой между двумя людьми, которые, наконец-то, начали слышать друг друга.