Новое — из стали

Предрассветная прохлада покусывает лодыжки — голодный пёс дорвался до костей. Его пасть полна росы, и влага с мятыми травинками липнет к белым замерзающим ногам. Стараясь не шуметь, Айзек медленно ступает по сырой земле, скользит по ней, будто по остывшей крови. От обуви он отвык — в постели особо не пригодится. И выскочить на улицу босым не так уж страшно — убьёт его уж точно не простуда и не насморк. Внизу струится серый туман, как рукава платьев дорогой сестры. Айзек наблюдает за ними каждый раз, когда её руки тянутся к нему, пока он лежит. Накрывают погребальной накидкой — заранее. Ты уж прости. Позади громадным камнем чернеет дом, без света в окнах, без детей в кроватях. Айзек к нему не оборачивается, чтобы разглядеть за занавесками искажённые утренним мраком тени. Перебудил, наверное, всех, пока спускался вниз — и мертвых, и живых. Он слышал, как Франсуаза улизнула из своей комнаты, но долго искал силы подняться, потом искал силы не свалиться на первой-второй-тридцать четвертой ступеньке — быстрее было бы привалившись к подоконнику, ждать, когда притяжение столкнет его с землёй, — если бы хватило сил открыть окно. На горизонте бледнеет дымка. — Пришла встретиться с рассветом? — шепчет он за спиной сестры, наклоняясь к её плечу. Она незаметно вздрагивает и мотает головой, но к нему не оборачивается, продолжая спокойно сидеть на чугунной скамье. Айзек тихо смеётся — радуется, что удалось подкрасться — и насторожено прислушивается к сердцу, вплетающему в грудь иглы. — Разве ты не должен отдыхать? Доктор сказал, что это очень важно сейчас. Айзек пытается заглянуть в её лицо и замечает, как она быстро смаргивает слезы и вытирает обветренные ранним утром щеки. Он наклоняет голову и слабо улыбается — приятно знать, что кто-то близкий плачет, огорченный скорым расставанием. Но Франсуаза грустна уже так давно, что Айзеку становится тяжело дышать, каждый раз замечая надломленные брови. — Я отдохнул достаточно. — Ещё ночь, тебе нужно больше спать. Доктор сказал, что. . . — — Да, я помню, что он сказал, — аккуратно обрывает её Айзек, присаживаясь рядом, — Будешь ночью много спать — перестанешь создавать, — на манер считалочки проговорил Айзек, двигая указательным пальцем в такт. — Это неправда, — усмехается она и качает головой, — Он тебе такого не говорил. Наощупь он находит чужую ладонь — маленькую и теплую. Айзек не смотрит на сестру, но знает, что она улыбается — становится теплее. — Тебе может стать хуже, идём домой, — она поднимается, поправляя длинную юбку. Айзек продолжает сидеть, будто не замечает и не слышит её — он не хочет возвращаться в постель, когда только сейчас за долгое время смог из неё выползти. Франсуаза тянет его за рукав, но он не поднимается — только внимательно вглядывается в даль. И сестра садится обратно, прижимаясь к нему боком. Айзек медленно наклоняется к ней и укладывает голову на плечо. — Не переживай, мое сердце слабнет с той же скоростью, что и вчера. Франсуаза вздыхает, уставившись вниз, но потом поднимает взгляд и говорит: — Только не говори, что высчитал это. Иногда её беспокоили его эксперименты — его одержимость знаниями и расчетами. Иногда она задумчиво смотрела на увлеченного очередной безумной идеей брата. Но он никогда этого не замечал — Айзек мог смотреть только на свои записи и механизмы, подрагивающие от отвёртки в его руке. — Хорошо, не скажу. Босые ноги ломит от холода, но Айзек не спешит уходить. Они недолго сидят в тишине, наблюдая за тем, как светлеет небо. — Айзек, — зовёт его сестра шепотом. — Да? — он с трудом отворачивается от рассвета, чтобы взглянуть на неё и ловит обеспокоенный взгляд. — Ты же знаешь, да? Знаешь, сколько тебе ещё осталось? В черных заплаканных глазах отражается его лицо — серое и вытянутое болезнью. Его всегда забавляла её уверенность в том, что он всё знает. А если нет, то найдет ответы — ты же самый-самый умный. Одаренные дети на грани сумасшествия. Они либо умные, либо безумные — Айзек в себе последнего не замечал. — Знаешь, сколько времени осталось? Ему приходится кивнуть, как если бы кто-то спросил о точности его расчетов — без погрешностей. — Долгие годы. Через неделю доктор сообщает, что остались дни — недолго по мнению сестры. Достаточно по мнению Айзека. Всю жизнь его пыталось убить его же тело — новость о том, что у него всё же получается — не впечатлила. Его сдали в больницу доживать последние дни — очаровательный подарок от родителей. Видимо, им надоела могила в доме, заваленная старыми чертежами. Вдоль стены в коридоре выставлены тележки-каталки, а на них спрятанные тканью тела — это музей или аукцион? Дайте самого гнилого. Айзек лениво их разглядывает, думая о том, как забавно было бы их пропихнуть вперед до самой лестницы, чтобы потом ходить по ступеням и спрашивать у мертвецов — мистер, где вы потеряли свою руку? Он чувствует землистый запах, как после дождя на кладбище перед пустующей могилой — это для меня? Призраки в белых халатах кружат по палате — ему мерещатся рукава платьев сестры. Лица врачей растянуты вздохами и ненужными словами о сожалении. Они выглядят, как плоские маски — Айзек бы такую на карнавал не надел. Айзек представляет, что он на похоронах, а стены ему только мерещатся. Серые и покосившиеся, изломанные под потолком. Он разглядывает стыки и неровности и мысленно чертит на них механизмы. Через окно на него льется белый свет луны — подсказывает бледной Смерти, за кем идти. Испугаться её косы он не успел — не задумывался о гибели, пока был занят разработкой нового механизма. Каждая деталь, даже самая неочевидная мелочь, четко выведена углем на чертеже. Черная крошка сыпется на серое одеяло — у него нет сил её стряхнуть. Пальцы выкручивает болью, заламывает под углом. Он едва может держать руку, управляя предметами вокруг. Почти роняет карандаш, но успевает поймать, — даже если ляжет в гроб, то только с ним. Исчертит все доски, а когда закончится уголь, то выцарапает ногтями. Когда сточатся они — пропишет кровью. Когда высохнет она — сотрёт свои кости в пыль и закончит чертеж ей. Он не помнит, кто был последним гостем в этой палате — занятый работой, Айзек мало что замечал вокруг. Возле него на полу земля — кладбищенская? Нет, это же грифель — сбросил всё-таки с постели. Сердце пыталось его убить долгие годы, забивая оставшиеся дни в крышку гроба — у него уже вся грудь в гвоздях. Оно не успеет остановиться — Айзек его сам вырвет. И поставит новое — из стали. Наука хочет крови, Айзек не жаден — поделится. Над ним возвышаются белые халаты, он видит их словно под землёй. Уже прилёг в могилу — ненадолго, только чтобы передохнуть. Операционный стол холодит спину — он с него поднимется? Очнувшись, Айзек понимает — гробовщику сегодня не заплатят. Франсуаза забирается к нему на кровать с ногами и бросается в объятия. Она целует его в лоб, и что-то влажное скатывается по его щеке — сестра роняет слезы. Внутри приятно перещелкивают механизмы, неспешно крутятся шестерёнки. Напоминает тиканье часов — сколько времени осталось? Долгие годы.