лужа.

я хихикаю, листая ленту тиктока. телефон в моей руке в крепкой хватке,и,в какой-то момент моим пальцам настолько сильно приходится его сжимать,что случайно нажимают на кнопку выключения. экран с какими-то незначительным,глупым мемом, что так рассмешил меня, гаснет. лямки рюкзака неловко,неудобно сидят на моих плечах, к тому же всё более и более болезненно впивались в кожу даже через ткань школьной формы и моей чёрной дешёвой толстовки, что так и пригрожала сползлти в самый ненужный момент, так же некомфортно устраиваясь на мне. хоть я и расстегнула последнюю пуговицу на рубашке, текстиль нескладно оттягивался вниз, да так, что кремовый воротник снова придушивал меня. к тому же на руке, ближе к внутренней стороне локтя, натягивались шнуры, образуя лишние складки. внизу,привязанный к шнуркам, болтался сам мешок со сменной обувью,а внутри лежали туфли,кстати,очень даже тяжелые. я убираю телефон,суя его в карман моих брюк, все еще радостная после хорошего школьного дня и последующих выходных,которые я планировала провести в прогулках с друзьями. схватившись ручками за лямки рюкзака и натянув их, думала, что, да, шуточки в тик-токе достаточно смешные,навевают эту атмосферу кротости момента, независимости, необязательности. точно так же вольно я, в своих белых, стареньких и потрёпанных кроссовках, обходила скромные лужи после мелкого моросящего дождя, медленно, устало, но верно, топая домой. волосы, моего натурального каштанового цвета, которые у меня в виде короткого, нелепого маллета, что больше походил на горшочек, постоянно попадали в глаза, ведь укороченная чёлка была слишком мелкой, чтобы заправлять ее за уши. я часто фыркала, дуя на пряди и поправляя их пальцами периодически. но меня это особо не беспокоило, а больше тревожило то, как я буду уговаривать маму разрешить погулять до поздна, во-первых ведь погода прекрасная: хоть дождики и моросят иногда, повисая тучами над городом, солнце не перестает светить, а во-вторых, в моем случае это до вечера девяти, и то, меня запугивали тем, что родня вызовется забирать с торгового центра, где мы и планировали зависать нашей компашкой. вся в своих раздумьях, поправляю лямки портфеля, только-только замечая краем уха мальчишеский смех позади меня, лишь потом осознавая, что тот непрерывно приближается ко мне, и, в какой-то момент становится слишком близко. кто-то хлопает меня по плечу. ладонь тяжелая, ложится на моё плечо, и, даже когда я обернулась, все еще излишнее время зависает на мне, нажимая, будто желая придавить к земле. я могу узнать N из девятого,тот самый типичный друг спортсмена. его рост был таким же обыкновенным для всех парней: ни больше, ни меньше шести футов, в ширину он был умеренно упитанным,но не слишком, а с небольшим животиком, хотя кое-какие мышцы да проглядывали. правда, нос больше походил на картошку, хотя глаза у него были большие, светлые, выразительные, с густыми бровями и ресницами. смотрю на его смеющееся лицо в недоумении,и,вдруг понимаю, что он идёт уж больно рядом со мной по одну сторону,пока по вторую меня вжимает его друг M-моя бывшая любовь,пониже,потоньше,волосы потемнее. они немного поговорили со мной, обменявшись парочкой фраз, они быстро перешли к сути событий своих интересов, начав грязно шутить, предлагая друг другу затащить меня в подъезд и оттрахать. я занервничала, неловко отшучивалась как умела и могла. абсолютно измотанная, вкладывала в такую чушь свои последние силы. а они лишь посмеивались да гоготали, поддакивая своим общим шуткам и иногда мне, когда я ловила их волну неприличности по своей неопытности и из-за критично низкой самооценки. неожиданно для меня, от шуток они перешли к действиям, чего от них я совершенно не ожидала, да и в принципе я никогда не ждала каких-либо поступков от мальчиков. еще юная, не познавшая ни любви, ни разочарований, ни мужской силы, кроме отцовской, которая была какой-то естественной и единственной, будто других таких сильных как он не существовало, для меня было шоком то, как они спохватили меня под локти, да с такой лёгкостью, словно куклу, будто бы я ничего не стою перед ними. они ржали и продолжали сально шутить про секс, выраженный, конечно же, в надругательстве. самое гадкое было то, что они насильно потащили меня через дома и знакомые мне скверики по направлению к подъезду M. неприятное, склизкое чувство засело у меня в горле, плавно спускаясь к животу. что-то явно шло не так, как было запланировано, неправильно. я начала отнекиваться, отговариваться, привирать насчёт моего расписания да графика, но меня все так же заводили вглубь улицы. игриво, ненавязчиво и ненастойчиво, я приняла попытки вырваться, дергаясь и извиваясь в их руках. все мои попытки оказались совершенно напрасны, как и мои руки оказались слишком хрупкими, слабыми и нежными в грубой цепкости. вскоре передо мною предстало само здание дома, что казалось таким угрожающе высоким, склоняясь надо мной и отбрасывая чёрную смоленую тень. довольно быстро мои рывки стали не на шутку серьёзными, движения приобрели новую силу и скорость. в свою очередь я получила пару словесных ударов, что меня надо держать сильнее, крепче, что, собственно говоря произошло. стало мучительно обидно. больно. я сдалась. мои предплечья расслабились, полностью погрязнув в их руках. мой дырявчатый беленький кроссовок полетел прямо в лужу, устраивая всплески грязной воды, пачкающие мою обувь и попадающие внутрь, пропитываясь насквозь, отчего мой носок становился мокрым. я просто вела себя навстречу судьбе, порой такой жестокой, до ужаса и слёз грубой, но, пока что, совершенно не осознавая этого. всё так же придерживая меня, M вводит пароль от домофона свободной кистью, бегло ловируя пальцами по кнопкам, которые, в свою очередь пищат от правильного сочетания цифр и тяжёлая железная дверь со скрипом открывается. меня заводят в тусклый от потрескавшихся лампочек подъезд с неприятно до воспоминаний больнично-зелёными сте́нами, с облезлой, обветшавшей штукатуркой, по запаху сырой и затхлый. проводят вперёд, подталкивая сзади, заставляя подняться на этаж выше, а потом ещё и ещё..и так до седьмого,ежеминутно подгоняя и подстрекая, контролируя каждый мой шаг, к тому же держа ручку рюкзака. а сменка, оттягивая вниз мою руку, хотя тогда я совершенно не ощущала ее тяжести в силу подскачившего адреналина, уже издевательски раскачивалась как бой старинных настенных часов. ощущения мерзкие, будто бы я заложница их воображаемого мира, к сожалению перенесённого в реальность по их прихоти лишь из-за разницы в возрасте и физических способностях. противная до тошнотиков смесь отвращения и бессилия, как шатающаяся над головой лампочка, постепенно раскачивающаяся туда-сюда как маятник, молчаливо зачитывающий собственную мрачную мантру, готовый потрескаться в любую секунду, взорваться над головой и разлететься на мелкие осколки, впиваясь стеклянными острыми кусочками прямо в скальп и нежную кожу лица, не только травмируя, но и уродуя раз и навсегда. хотелось то ли скинуть рюкзак и с разворота врезать обидчику, то ли вообразить, что моё спасение совсем близко: после пары-тройки ступенек вместо тупой стены или изрезанной с дряхлой старой кожей, скрипучей до безнадёжности двери, уличный свет с зовущей надеждой горит впереди, стоит лишь ступить рывком-но, к моему несчастью, вместо источника сияния я вижу лишь шагающего по ступеням M, держа в узде контроль снова с обоих сторон. внутри меня закипает необъяснимая, необъятная злость, выплескивающаяся в энергии: я начинаю шагать быстрее, бодро перебирая ногами, при себе надеясь, что если я так сделаю, то их игры со мной поскорее закончатся, и я смогу, наконец-таки, спокойно, без их участия и вмешательства, отправиться домой. из мечтаний меня выводит очередной толчок сзади, втюхивающий меня как овечку в загон, прямиком на лестничную клетку седьмого этажа. мой рюкзак отпускают, за то я встаю рядом со стеной, прижатая к леденящему бетону, пока эти двое словно чёрные, грядущие предзнаменования в виде миленьких пушистых зверьков в шкуре волков, склоняются надо мной и, посмеиваясь, истязают мою душу. в одиноком окружении этих людей, по шее пробегал холодок, состоящий из тысячной орды мурашек, неприятно спускающейся ниже, к спине, холодя тело. M и N кликают меня сучкой, шлюшкой, называют как угодно, но только не по имени. как угодно, но только лишая всякого уважения и теряя, опуская мою честь до самого днища. пускают такие шуточки, совершенно не думая обо мне и о том,как может быть обидно, гадко на душе после услышанного, как на долго могут запоминаться и даже отпечатываться в памяти эти кусачие горькие слова. в какой-то момент я просто постепенно теряю интерес к поддержанию такого рода общения и особенно такого юмора, и, собственно, это становится заметно для них. они сбавляют температуру, смех становится все более наигранным над их собственными анекдотиками, темп гаснет. потеряв ко мне интерес, но, зачем-то все еще не отпуская меня, а держа при себе, они принимаются шушукаться между собой. вердикт был таков, как я заметила, что M чуток нахмурился, поморщился, даже съёжившись, и, то ли съязвив что-то, то ли отнекиваясь, он удалился, поднявшись еще выше, правда, не знаю насколько и куда, в какую дверь. тем не менее, я осталась тет-а-тет с N и мне, по началу, стало как-то неловко. только вот N, как ушел его друг, оказался пушистой лапушкой: уже мягкий и обходительный, он слово за словом становился все более и более на моей волне. ласковый душка и забыть забыл о тех грязных прозвищах что те пару минут назад мне выдавали. я, конечно, все ещё да держала на него обиду, но таяла от его уже тёплых шуточек, что мы, как старые добрые друзья, немножко скромно обменивались. а когда ещё представиться возможность так лайтово, беспечно поболтать со старшеклассником? да, не самый красавчик, но для моей неопытной головушки это уже было кое-какое да достижение. уже и не хотелось впаять ему по голове сменкой, размазжя его кашеобразные безизвилистые мозги в дребезги. кидая пустые фразочки ни о чем, я отрываю кусочек бетонной штукатурки, белый изнутри, и рисую такие же бессмысленные полосочки на стене как и наш разговор. после протягиваю этот обгрызыш мела N, на что он, слабо улыбаясь, подходит ближе, и, вместо того чтобы взять протянутый мною ошмёток, решается преодолеть ещё пару шагов между нами, будто бы желая рассказать сокровенный секрет,а я,как дурочка,стою на месте и таращусь на него, и вправду ожидая какого-нибудь тайны от него. он мямлит что-то несмысленное, по виду собираясь с мыслями, переминаясь с ноги на ногу и заводя руки в карманы брюк. мои глаза округляются как два стеклянных блюдца, ведь, неужели старшеклассник и выбрал именно меня, такую невзрачную, скучную, некрасивую и отдалённую? мое дыхание прерывается, задерживаясь в лёгких, а мысли словно багаж на молниеносной ленте, катающийся на бешенной скорости. щеки даже немного покраснели, приобретая розоватый оттенок, словно расцвевшие почвопокровные мягкого светло-красного цвета розы в начале июня. тусклый свет, русский падик, оба после школы, только одна-отличница из младших классов, не пропускавшая все уроки, а второй-хулиган,старшеклассник, задержанный не раз в должниках у учителей,издевавшийся над младшей, но в итоге полюбивший свою жертву. ну и где вам не романтичность? "дашь потрогать сиськи?" - вырвало меня из моей слащавой сказки про любовь. и чуть буквально не вырвало, когда я так и не ответила, прибывая в шоке от услышанного, и его сальные руки начали самостоятельно лезть ко мне, убийственно погаными пальцами с противно обгрызанными ногтями расстегивая пуговицу за пуговицей моей рубашки. всё, что я могла делать пока что, так это склонив голову вниз, наблюдать за его дрянными действиями. в это время он избавился уже от пуговиц трёх, в общем, достаточно, чтобы добраться до моего белого лифчика. и до моей души тоже. лампочка, качавшаяся над головой лопается, разлетаясь на мелкие частицы, а я их с радостью проглатываю, они же в свою очередь застревают у меня в горле живым ободком, пульсируя и сдвигаясь по часовой стрелке, принося боль каждую секунду. проскользив по лифчику, сжимая грудь, его омерзительные фаланги проскальзывают под ткань нижнего белья и мой мозг включается,а побледневшее лицо выдает хоть какие-то признаки жизни, усиливая акцент на движущихся,хоть и дрожащих руках, отмахивающихся от его с души воротящих потных ладоней. хоть и не сразу, но поняв, насколько мне это не нравится, он отдаляется, оставляя меня в покое. уличный ветерок забегает под мою рубашку, отчего холод пробегает по моей коже, вызывая толпу мурашек, дополняя дрожь от страха. хочется забиться в подвальный сырой угол небрежно невычесанным, лохматым, уличным щенком, таким молодым, но уже в наморднике и поводке, несвободный и запуганный. на мои виски болезненно давит будто прессом, выводя ободок из воображаемых металлических шипов, повреждая по самую корку мозга. кроваво-мрачная пелена заболачивает всё вокруг перед взором, вырисовываются многочисленные колкие для наблюдения узоры, закручивающиеся в спиралевидные элементы, расширяющиеся точками если на них слишком долго смотреть, отдающие свой откат волнами по роговым глазницам. в это время предательски дрожат ноги, подкашиваются коленки, вспотевшие, отчего порезы на ляжках, раннее нанесённые мною самостоятельно по каким-то причинам, и, зачастую пустякам, лишь бы наказать себя, начинают все активнее тереться о размокшую ткань, доставляя немалый дискомфорт. я уже чувствую как раны начинают кровить, прилипая к брюкам. капли крови собираются, сосредотачиваются на ранении, после скатываются вниз между ног и по самим суставам. червоточный элемент бессилия, дошедший до предела, где либо ты плачешь постоянно, либо как я, вообще не можешь выдавить из себя и слезы из-за накопленнего стресса и обиды,смешанной со злостью, перерастающей в боль и самую ужасную форму унижения. я перед ним не то что стою, я вдавливаюсь в землю, проваливаясь под неё и куча раз падая в бездонное безграничное пространство. моё тело немеет, а стук барабана по сердцу начинает отбивать все более быстрый, грубый ритм, удар за спешным ударом. уши заволакивает, повышаясь до крупных высот, децибелами, которые нестерпимо бьют по барабанным перепонкам. я сама не замечаю, как мои руки находят пуговицы и продевают их в свободные,открытые отверстия хлопчатой ткани. N заметно мрачнеет, расстраивается: его лицо становится холодным, серьёзным, уголки губ дрогнут и опускаются ниже,точно так же как и брови,придавая взгляду более весомый вид,а щеки,кажется,существенно теряют свой розоватый окрас. он окончательно теряет ко мне интерес и отходит назад,пропуская мне выход наружу, на улицу, к свету. о боже. это будто бы самое настоящее небесное просветление сего ангела хранителя, спустившегося ко мне прямиком с высоты лазурной, смиловшегося над рабынею его. я немаловато оживляюсь, устремляясь, тянясь прямиком к выходу из этого адового кромешного до черноты, сонального до лопания перепонок чистилища. ноги сами несут меня туда, где спёртый воздух чище, а красочные, живые просветы между тёмными, сгущенными облаками ослепляют глаза, лучезарно ударяя в роговицы. наконец я ступаю на эту землю обетованную. "знаешь, у меня дома никого нет. ну, только дед. он нам не помешает" слова, словно соль осыпались на мои раны. нагоняющее желание вытащить всё то, что накопилось внутри меня, путём кислым подступанием к рвоте. закончив остротой, с каждым маханием руки я отходила все дальше и дальше. точно так же поддерживал расстояние и он, положительно отдаляясь. я выбралась из этой паутины, пускай мой собственный кошмар и не закончился.