Пожар

Если б мне стать маленьким как цветок лютика, Мне бы и то не найти выхода… Гоголь проснулся среди ночи от гнетущего чувства. Что-то скреблось в груди, под ребрами, и не давало вздохнуть. Ему снился кошмар. Он не помнил деталей, но во сне было нечто пугающее, тревожное, утаскивающее его в черную ледяную прорубь. От дуновений ветра из открытой форточки по спине бежали мурашки. Он коснулся ногами холодного пола, включил настольную лампу и окинул заспанным взглядом комнату. Это была и спальня, и гостиная, и мастерская одновременно. Повсюду валялись пустые бутылки, запачканные палитры и тюбики краски. Пахло растворителем. Типичное логово голодного художника! Стены были облеплены, словно плесенью, множеством рисунков и картин — новых и старых, почти завершенных и только начатых. Изображения наслаивались друг на друга, сливались в бесформенные силуэты, давили на плечи своим масштабом… Николай смотрел на них и не понимал — почему они такие мрачные? Когда их стало так много? Как он мог их не замечать? Земли вокруг туманные — кто эти люди и Сколько чего мной было выпито? Со стен на него укоризненно смотрели те, чьих имен он не помнил. Лица детей и стариков, мужчин и женщин — одинаково серые. Там же были натюрморты со сгнившими фруктами. Пейзажи — непролазные чащи, овраги с переплетающимися еловыми корнями, пустынные степи под низким небом. Готические соборы с острыми, как иглы, шпилями. Все те места, в которых он не бывал. Наяву. «До экзамена осталось три дня, — думал Николай исступленно. — А мои работы не закончены. Ужасны. И я не могу ничего исправить». Он пошел на кухню, где не было этого всего, и поставил чай. Чайник вскипал бесконечно долго. Гоголь смотрел на плиту, и огонек конфорки отражался в его пораженном катарактой глазу. Наливая воду, он думал о том, что забыл нечто очень-очень важное. То, чего не найти на его полотнах. Во что превратилась его жизнь? Да и какой она была раньше? Он вернулся с кружкой черного чая, сел на заляпанный краской паркет. Картины взирали сверху вниз извращенным иконостасом. Это была не просто комната. Это был храм — имени его, Николая Гоголя. Имени бессонных ночей за мольбертом, морозных узоров на пыльном стекле, разбитых бутылок из-под абсента… И многого другого, забытого. Это место было проклято. Проклято им самим. Гоголь поднялся с пола и подошел к стене. Он долго разглядывал рисунки, погружаясь в созданную им самим кошмарную реальность. Волосы на головах моделей извивались змеями. Кривая тропинка увлекала в туманное болото. Николай стоял как вкопанный, ощущая нереальность происходящего. Он должен был что-то сделать. Как-то вернуть… Он протянул руку и дернул за край первый попавшийся ватман. Тихий шелест разрываемой бумаги. Ошметок, секунду назад бывший частью чего-то большего, угрюмо валялся под ногами. Глядя вниз, Гоголь почему-то не испытал ни грусти, ни жалости. Так и надо этому мусору!.. Гоголь сорвал лист бумаги целиком. Под ним оказались несколько зарисовок — и их он тоже содрал без раздумий. В этом процессе было что-то завораживающее, медитативное… Даже приятное. В приступе странного возбуждения Гоголь принялся срывать холсты один за другим. Он сам не заметил, как закружил по комнате в танце, уронил мольберт и стулья, опрокинул кружку с недопитым чаем. Картины что-то ему шептали, пялились на него с презрением, ненавистью и страхом — но Николай не внимал их мольбам. Нет, он не Добрый Боженька. Он свободный человек! Гоголь смеялся, а бумажные хлопья летели вниз и укрывали собой грязный паркет. Только перед последним холстом он вдруг замер. Остановился. В здоровом глазу промелькнуло осознание. Николай делал что-то не то. И едва не допустил фатальную ошибку. Перед ним был написанный маслом портрет Достоевского. …В тот зимний вечер Федор позировал лично. Он стоял в ушанке на фоне окна, его профиль был охвачен голубоватым сумеречным сиянием. Темные волосы касались воротника белой рубашки, создавая яркий контраст. За покрытым морозным узором стеклом виднелись стены соседнего корпуса и заиндевевшие ветви деревьев. В порыве вдохновения Николай обозначил каждую деталь, каждую замерзшую капельку на стекле, каждую ресничку. Ему даже удалось передать особый взгляд Достоевского — поглощающий свет, непроницаемый, как зимнее небо. Почти как у врубелевского демона. Левая рука, в которой Гоголь держал кисть, двигалась сама по себе, будто ведомая неведомой силой. Он был ошеломлен! Ни до, ни после, он не испытывал ничего подобного… Федор долго разглядывал получившуюся картину, но не произнес ни слова. Это было странно, учитывая, что он находил в работах Гоголя уйму недочетов. Строже всех его оценивал. Николай стоял позади и тревожно кусал губы, однако так и не решился спросить его мнение. Да и незачем было — он дураком не был и все прекрасно понимал. Достоевский тогда обернулся к нему и молча кивнул. Гоголь отвел взгляд. Он знал, что использовал слишком насыщенные цвета, писал не по канонам, в очередной раз вышел за рамки… И все-таки, даже если его старания не были признаны, он был доволен собой. Вскоре Федор предложил ему индивидуальные занятия. Он не брал денег — просто так приезжал к нему на край города, критиковал работы, иногда что-то подправлял. Это было совсем ненормально. Не по регламенту. А то, во что превратились эти встречи спустя некоторое время, было даже опасно для них обоих… Гоголь дотронулся до краски на щеке нарисованного Федора. Она оказалась поразительно теплой. Разорвать портрет он не мог, выдержать взгляд Достоевского — тоже. Поэтому ему не оставалось ничего, кроме как завесить полотно драпировкой. Все было кончено. Ничто больше не напоминало о его бездарности, слабостях и пороках. Гоголь остался один, и кости его врагов валялись в пшеничном поле. Он посмотрел в окно. Где-то там, высоко-высоко над крышей, в ночном небе кружили черные вороны. Гоголь свернул ошметки бумаги в огромный рулон и вышел из дома. Он долго брел, чувствуя себя злодеем, планирующим совершить преступление. Ветер хлестал в лицо. Улицы не замечали его — только снег хрустел под ногами, да фонари тревожно мерцали в стылом воздухе. Ноша его была тяжела, однако на сердце было еще тяжелее. Наконец Гоголь оказался над теплотрассой, на поросшем травой пустыре. Было тихо. Даже проходящая над землей автомагистраль была пуста. Николай сбросил свой груз на землю и с удовольствием потянулся. Плечи ощущались легко, словно из них выросли крылья. Утром он пожалеет о сделанном. Ну и ладно!.. Дороги назад уже нет. Пусть эта ночь отпечатается клеймом в его памяти! Одной крошечной спички оказалось достаточно. Вижу: горит изба, а за избой — двор, А за двором площадь с людьми… Вижу: горит трава, а за травой — забор, А за забором весь этот мир. Гоголь сидел на земле, пил ежевичное вино и смотрел на разгорающийся огонь. Все его многолетние труды, бессонные ночи и преждевременно поседевшие волосы сгорали в пожаре. Что сказал бы Федор, если бы лицезрел этот перфоманс? «Хорошо горит!» — он мысленно усмехнулся и сделал очередной глоток. По телу расползалось такое тепло, будто само пламя согревало его промерзшее нутро. Если кругом пожар, я не хочу бежать. Я говорил с огнем, мне ничего не жаль. Николай не торопился домой. Он ждал, когда приедет полиция и его арестует. Но сирен и мигалок не было. Ничего не было. Только любопытные лампочки зажигались в далеких окнах. Но их трусливые огоньки не могли сравниться с его гулким пламенем, что взметнулось на несколько метров и раскидало искры по всему зимнему небу. Оно было прекрасно! Оно было красивее всех его полотен, и это стоило каждой сожженной минуты и нервной клетки. Незаметная точка на карте. Строчка в вечерней газете. Самое яркое, что было в его жизни. Когда Гоголю надоело сидеть, он подошел ближе и протянул к огню озябшие руки. Стало тепло. Он зажмурился от удовольствия, и перед внутренним взором нарисовалось нечто из далекого прошлого. То, чего не было на сгоравших картинах. То, что он так отчаянно надеялся вспомнить. Хочешь идти — пойдем. Я не вернусь домой… Летними вечерами они жгли костры. Могли долго сидеть вокруг, разговаривая или играя, слушая журчание речки или пение птиц. Они плели венки из полевых цветов, собирали в лесу чернику и дикую малину. И жизнь казалась простой и понятной. И небо, прятавшееся за ажурной листвой, было высоким и светлым. Далекие, туманные, затерянные в глубинах памяти моменты вдруг всплыли на поверхность и расцвели золотыми кувшинками. В огненных вихрях Гоголю виднелись очертания родного города, лица друзей и родных — все то, что он давно отверг. Он думал, что если погрузится с головой в настоящее, а то, дорогое сердцу и светлое, оставит в прошлом, то станет сильнее. Но стал ли он? В огненном вое слышались шум трещотки, завывания флейты и бой барабанов. Гоголю вдруг вспомнился курс истории, в сознании всплыло странное слово — «Натараджа». Так назывался танец Шивы — разрушительный и прекрасный, испепеляющий то, что было сотворено, карающий еретиков и грешников. Вселенский пожар, уничтожающий все живое и дающий начало чему-то новому… — Мы на радость всем буржуям мировой пожар раздуем! — радостно кричал Николай, а на земле чернело то, что осталось от его многолетних трудов. Там за моей спиной — Вместо сумы — любовь, Вместо беды — покой… Гоголь почему-то не испытывал ни грусти, ни сожалений. Происходящее казалось ему до одури правильным, и последние отсветы на его осунувшемся лице были теплы, как лучи июльского солнца. Мировой пожар в крови… Он одним глотком допил остатки вина. Пламя погасло. Больше его здесь ничего не держало. Вдалеке, над железными крышами домов, брезжил рассвет. Снежинки падали на обугленную землю и тут же таяли. Господи, благослови… Николай не помнил, как оказался дома. Он даже не был уверен, что запер входную дверь на ключ. Вместо толпы — сам Господь Бог Благословил этот поход дождем.

***

Когда Гоголь очнулся, сквозь занавески в комнату проникал тусклый дневной свет. Голова безбожно кружилась, а события прошлой ночи казались бредовым сном. Только голые стены убеждали в реальности произошедшего своим молчанием. Николай ленился вылезать из-под одеяла. Зачем ему вставать?.. Он не знал, что делать дальше. Не мог найти выхода. Он закрыл глаза и окунулся в очередной тревожный сон. Сквозь полудрему Гоголь услышал стук в дверь, затем — приближающиеся шаги. Он встрепенулся, подскочил на кровати и завопил: — Полиция?! Достоевский удивленно поднял брови. Гоголь сжался под пристальным взором, его лицо залилось румянцем. Он был рад видеть Федора, просто безумно рад! Но в то же время… — Ты совершил преступление? — Достоевский саркастично изогнул бровь. — И даже не потрудился закрыть входную дверь? От него пахло холодом и мокрым мехом. Не снимая плаща, он сел рядом, на край постели. Избавился от перчаток, протянул к Гоголю руку, потрогал его лоб… И тут же отшатнулся. — Коля? — он редко выглядел таким ошарашенным и еще реже звал его по имени. — Почему ты не сказал мне, что болен? У тебя температура. Гоголь дотронулся до собственного лба и ощутил жар. Огонь полыхал внутри него! И он сам был в этом виноват. — Я не знал, что болен. Точнее, еще вчера был здоров! — Тогда почему ты все эти дни не открывал мне дверь? Не отвечал на сообщения? Гоголь прикусил губу и склонил голову, спрятав лицо за волосами. Его пальцы тряслись. Как он мог признаться, что не хотел видеться, потому что чувствовал себя ничтожеством? Потому что боялся показать свои никчемные работы и в очередной раз услышать только критику? А теперь и показывать нечего! Теперь его точно-точно отчислят. И, что куда страшнее, Достоевский в нем окончательно разочаруется. Николай натянуто улыбнулся и пальцами сжал простынь. Рано или поздно это должно было произойти. Глупо переживать из-за неизбежного, верно? Федор окинул взглядом разгромленную комнату и отрешенно вздохнул. Гоголь зажмурился, думая: «Ну вот и все». Сейчас Достоевский поднимется, оправит свой плащ и уйдет. И даже не посмотрит на Николая при встрече. Сердце пропустило удар. Дай хоть последней нежностью выстелить… Внезапно Гоголь почувствовал прикосновение. Чужие руки коснулись его плеч — и вокруг него сомкнулось кольцо объятий. Он уткнулся носом во что-то мокрое и пахнущее шерстью. Достоевский гладил его по волосам, что-то шептал ему на ухо, а Коля оцепенел. Ему казалось, что если он шелохнется, то реальность развалится как карточный домик. Он что-то не так понял? Почему Федор от него не сбежал?! Тикали настенные часы. Гоголь не поднимал лица от чужого воротника. Далеко-далеко за белой завесой, на пустыре, лежал уголек его раскаленного сердца. Но почему-то Коле больше не хотелось думать об этом. Убаюканный звуком чужого голоса, он обо всем позабыл. Потом Федор принес с кухни две чашки чая и банку варенья. Он не умел заботиться о других — но когда рядом был Гоголь, все вдруг менялось. Сам Достоевский менялся, как бы он это ни отрицал. — По крайней мере, ты наконец убрался, — он усмехнулся, глядя на голые обшарпанные стены. — Осталось поштукатурить — и твой дом станет похож на дом. Гоголь покачал головой. Он не желал ничего делать. Даже чашка чая в его руках сейчас казалась тяжелой, поэтому он ее отставил. Достоевский продолжил: — Но для начала я позвоню в деканат. Скажу, что ты в больнице с воспалением легких, и попрошу отсрочить для тебя экзамены. Куда ты подевал свои работы? Я мог бы помочь тебе с ними, пока ты лечишься… — Их нет. — Как нет? В глазах Гоголя мелькнул странный огонек. Он глубоко вдохнул, выдержал театральную паузу, а потом неожиданно для самого себя расхохотался. — Меня ограбили! Не спрашивай ни о чем. Нет у меня ничего!.. Федор окаменел. На его лице промелькнули непонимание, удивление, ужас — а затем эмоции скрылись под маской безразличия. Он отпил немного чая, натянул фальшивую улыбку и произнес как ни в чем не бывало: — Вот как. Ну и что ты собираешься делать? Отчислишься на четвертом курсе из-за какой-то ерунды? — Не-ет, — протянул Гоголь, заваливаясь на кровать утыкаясь горящим лицом в подушку. — Я не хочу этого. Я вообще ничего не хочу! Лучше ты скажи, что мне делать. Достоевский потер точку между бровей указательным пальцем. Его было непросто вывести из себя — но Гоголю в очередной раз удалось это сделать. Хоть в чем-то он был лучшим! Если бы каждый раз, когда он раздражал Федора, ему давали медаль, он был бы успешнее всех олимпийских чемпионов. Гоголь укрылся с головой одеялом, ожидая наихудшего исхода. Так, по крайней мере, Федор не заметит, если он заплачет. После недолгих размышлений Достоевский сказал: — Для начала — отдыхай и лечись. А там мы что-нибудь придумаем. Оформим тебе академ, в крайнем случае… Было бы ужасно обидно, если бы твой талант так просто сгорел. Талант. Сгорел. Гоголь вздрогнул всем телом. Прежде ему никто и никогда не говорил подобных слов... — Федь, — прошептал он из-под одеяла. — То есть Федор Михайлович, мой драгоценный преподаватель по живописи. Вы, правда, считаете меня талантливым? — О Господи! Ты сомневался? — Достоевский погладил его плечо через ткань. — Разве стал бы я проводить с тобой время, если бы не считал тебя способным учеником? Гоголь утер выступившие слезы и хихикнул в подушку: — Как я мог забыть… Ты же людей без способностей за людей не считаешь! Достоевский фыркнул, однако отрицать не стал. — Ты, конечно, порой ленишься, но ты отнюдь не слабый ученик. Если бы ты был бездарем, я бы действительно тобой не заинтересовался. Но… — Федор задумался. — Я все про тебя понял, когда увидел мой портрет. Коля, тогда тебе удалось сделать то, на что не каждый способен. Мне жаль, что той картины больше нет. Коля почувствовал, как его тело охватило приятное тепло. Не из-за болезни — наоборот, он чувствовал себя лучше. Жар шаг за шагом отступал, а силы возвращались. Он больше ни о чем не жалел. — Она есть. Я сохранил ее и ни за что его не уничтожу. Это… Самое дорогое, что у меня есть. Не считая тебя. — Осторожнее с такими фразами, — в голосе Достоевского слышалась улыбка. — Сам знаешь, меня и так грозятся уволить. Вот каждый раз он за свое! Николая его слова только раззадорили. Он осторожничать не любил — ни со словами, ни с действиями. Все-таки они с Федором были не в академии, а у него дома! Здесь соблюдение дистанции и опасения по поводу того, что об их отношениях узнают, были ни к чему. Гоголь почувствовал, как ожившее сердце птицей забилось под ребрами. Он выполз из-под одеяла и сел рядом с Достоевским. Глядя на Федора, он ощутил, как его захлестнула волна нежности. Его Федя был красив — так же, как в тот день, когда Коля нарисовал его, а может и еще больше. Черты его лица казались непривычно мягкими. Такой он на самом деле?.. Гоголь погладил его по щеке, спрашивая разрешения зайти дальше, и Федор кивнул. Как бы Достоевский ни строил из себя недотрогу, ему их отношения нравились не меньше. — Ну и пускай тебя увольняют, — прошептал Гоголь в его губы. — Зато ты будешь только моим, верно? Он сквозь ткань рубашки чувствовал прохладные пальцы Федора на своей спине. Ему было плевать на то, что он может быть заразен. Во-первых, Федор и так постоянно болел. Во-вторых, невозможно заразиться пожаром. Гоголь целовал его прохладные губы и чувствовал, что все делает правильно. Они долго лежали в темноте. Достоевский устроился на его груди, а Гоголь, обнимая его, думал о том, что не все в этой жизни потеряно. Да, он немножечко странный и безумный, зато талантливый и свободный. И у него есть Федор — прекрасный и самую малость нарциссичный и асоциальный. Когда-нибудь он всех окончательно достанет… Но прежде, они вместе успеют все исправить. И новые картины будут лучше предыдущих. Коля постарается сделать все для того, чтобы Достоевский мог им гордиться. — Федя, можно я как-нибудь тебя опять нарисую? — ласково прошептал Гоголь, перебирая его темные волосы. Достоевский спал, и Коля не стал его будить. Все равно он уже знал ответ.