Просто скажи мне остановиться

— Ты уверена, что это необходимо?.. — голос немного дрожит, когда холодные, тонкие кожаные ремни тесно стягиваются на запястьях, закрепляя их по центру старенького на вид, но вполне крепкого стула.       Ремни изнутри гладкие, снаружи лишь самую малость текстурные, и, к удивлению Энид, практически не натирают, хотя стянуты очень крепко. Она пытается пошевелиться, ёрзает, смущённо вздыхая, когда убеждается, что пытаться выбраться из оков бесполезно. Откровенное бессилие заставляет её понемногу заливаться краской, пока она не замирает, проглатывая язык от пронзительного лязга металлических орудий, хладнокровно раскладываемых на пёстрой кровати в ряд, так, чтобы сидящая посреди комнаты девушка отчётливо видела каждый леденящий душу блик. Закатное солнце отражалось от острейших лезвий кинжалов, пил, ножей, штыков и булав, повторяя узоры искусной стали, демонстрирующий почётный статус трофейной коллекции. Над ними склонилась мрачного вида девушка, равнодушная, она поправляла каждый экземпляр, выставляя в ряд и иногда украдкой отводя взгляд в сторону, косясь на полуобнажённую подругу, привязанную к стулу ремнями. — Ты сама на это согласилась. — Строго произнесла Аддамс, не оборачиваясь на пленницу. — Если так хочешь увидеть меня в том омерзительном наряде, придётся потерпеть.       Синклер смутилась и отвела взгляд, пригвождённая к стулу не только физически, но и морально. Она прикусила губу, вспоминая о нежном полупрозрачном платье, обшитым кружевом, блестящим на солнце, подобно первому снегу, с розовым, ласковым бантиком прямо на изящном воротнике. Мысли об деликатном и искушающем, но таком аккуратном и женственном наряде, найденном в случайно обнаруженном непристойном журнале, оставленным предыдущими жильцами где-то под половицей, в углу, восхищали разум девушки, завязываясь в узел внизу живота, когда она представляла свою девушку облачённой в такое совершенно нетипичное для неё одеяние. Она знала, что рискует быть убитой, когда предлагала той всего лишь взглянуть. И была счастлива, когда получила не подзатыльник, а хитрое согласие, хоть и с «некоторыми условиями». На первое условие она активно закивала, «Бант будет чёрный», это устроило всех. Второе условие Энид не слушала, витая в своих мыслях, и тоже радостно кивнула. И только тем вечером её настигло осознание того, на что же она всё-таки согласилась. — Я же не думала, что ты действительно захочешь сделать мне больно, — волчица надула губы, заставляя себя отвести взгляд от изящной девушки в изысканном чёрном лёгком халате, показательно обидеться, надеясь, что это всё-таки просто шутки. — Если для тебя это больно, то ты ничего не знаешь о боли, Энид. Тем более, на тебе всё заживёт, как на собаке. — Уэнсдей саркастично вскинула одну бровь, хотя подруга этого и не видит, и, в завершение позабавившего её акта устрашения, подобрала в руки понравившийся экземпляр: блестящий охотничий клинок из булатной стали, с изогнутым навершием и прямым остриём, узорчатый в своей дорогой рукояти из идеально отбеленной слоновьей кости. Чуть повертела его в руках, подобрала к нему точильный камень и обернулась, равнодушно смотря на напуганную партнёршу. Та тяжело сглотнула. — Моя регенерация не мгновенная! И всё равно могут остаться шрамы! — обиженно и напуганно затараторила она, чувствуя, как дыхание учащается, пока взгляд гуляет то по возлюбленной, то по острому кинжалу в её бледных руках, то по оставшемуся на цветастой кровати куче прочего оружия, вызывая дрожь по телу. Она поджала губы, с неприятным трепетом вздыхая, прикрыв глаза, пытаясь успокоить себя. — И откуда вообще у тебя столько арсенала?.. — тихо спрашивает, хмурясь.       Мучительница иронично хмыкает в ответ. — Могу задать тебе тот же вопрос. — Свободной рукой Аддамс выдвигает одну из полок комода соседки, не глядя запускает руку внутрь и мгновенно достаёт причудливую вещицу, заставившую пленницу полностью залиться краской и замереть, вытянувшись и плотно прижав колени друг к другу, словно на неё направили дуло пистолета. В руках её подруги был интересного вида ремень с фаллоимитатором, походящим по форме на псовый узел. — Узел? Серьёзно? — она вновь поднимает бровь, безэмоционально-холодно, но как будто бы с разочарованием смотря на девушку, которая, в свою очередь, вжимала голову в плечи, отвернув голову в попытке спрятать пылающее алым лицо. — Мне стоит называть тебя очень, очень плохой девочкой, Синклер? — она нарочито издевается, вторя классическим фразам собачников, сохранив совершенную невозмутимость и строгий, твёрдый голос. — Замолчи! — осипший от смущения голос Энид почти сходится в писк, больше походя на скулёж, она складывается пополам от мучительного стыда, не имея возможности даже ровно вдохнуть и едва подбирая слова, заикаясь на каждой ноте. — Я… Я была не в себе, когда покупала это! Я всё равно планировала скоро выкинуть!       Уэнсдей безынтересно вертела в руках желто-рыжий предмет эротической атрибутики, оценивая уровень извращения собственной возлюбленной, после чего показательно сомкнула большой с указательным пальцы вокруг самого узла у основания, демонстрируя еле-еле поднявшему на неё пристыженному взгляду, что пальцы сходятся одними только кончиками. — Удивительно, что ты упрекнула меня в том, что я хочу сделать тебе больно. — В ответ на прямой укор сердце волчицы пропустило ещё удар, болезненно задребезжало без шанса настроить привычный ритм, и она виновато поджала губы, закрыв глаза. Впрочем, вскоре она их распахнёт, тараща в пол от следующих слов соседки. — Хочешь использовать это сейчас? — и хотя сарказм почти не отличить от его привычного тона, сейчас, почему-то, было очевидно, что она совершенно серьёзна.       Синклер снова с большим трудом глотает слюну, как будто та может встать поперёк горла, жалко смотрит исподлобья, еле дыша, и тихонько кивает. Хочет.       Мучительница на секунду вскидывает брови, как если бы она на мгновение поразилась чужому упадку морали, но, впрочем, затем без отвращения подходит к подруге, силой нажимая той на плечо, чтобы держала спину ровно, и спокойно помогает той, почти обездвиженной, надеть и удобно расположить извращённый атрибут, задевающий протянутый по бедру проводок ещё одной проказной вещицы, впрочем, более привычной. Провод вёл к чувствительной точке, устройство добавляло интереса ласкам и акту, вибрацией помогая добиться в акте пика удовольствия не только для принимающей, но и для отдающей стороны. В чужих руках щёлкнула кнопка маленького пульта, и Энид тихо зашипела, рвано выдыхая, чувствуя лёгкую, поверхностную стимуляцию, впрочем, достаточную, чтобы дыхание и последние нити мысли полностью сбились. — Я возьму лубрикант. Подожди здесь, — ровно и сосредоточенно проговаривает Уэнсдей, как будто её пленница действительно может не подождать. Та, в свою очередь, с дрожью не может оторвать взгляда от острого клинка и точильного камня, оставленных девушкой прямо на её коленях, и даже стимуляция не убирает душащего дискомфорта и лёгкого ужаса, смешанного, почему-то, с восторгом.       Как бы то ни было, вскоре она теряет весь испуг, а с ним, кажется, и рассудок, когда слышит тихий щелчок застёжки чёрного кружевного бюстгальтера, а также шуршание стягиваемого к низу нижнего белья под атласным чёрным халатом.       Она завороженно очерчивает взглядом силуэт приближающейся к ней девушки, тяжёлое дыхание замирает, и она совершенно забывает и про вибрации, и про блестящее ажурное лезвие, холодящее собственные голые колени, и, конечно, про то, что Аддамс не любит, когда её так явно поедают взглядом. Последнее напоминает о себе через тонкий, но резкий жест, когда, подойдя вплотную к пленнице, она подталкивает голову той наверх, надавив на подбородок снизу, чтобы вернуть внимание с тела обратно на глаза и непременно одарить презрительным и строгим взглядом. Таким, от которого кровь в жилах и стынет, и вскипает одновременно.       В бледные руки возвращается кинжал и точильный камень, а внизу слышится тихий щелчок и влажное скольжение, когда лубрикант растирают по игрушке. Синклер держит голову поднятой, хоть и немного дрожит — знает, что не дозволено опустить взгляд.       Аккуратный силуэт медленно седлает чужие бедра, и всё же не приближается достаточно близко, хоть громкое дыхание напротив всё равно опаляет грудь. Мучительница по-хозяйски перекладывает изящное оружие из одной руки в другую, проводит пальцем по кромке искусного лезвия, оценивая остроту перед наточкой, а затем колко щёлкает пальцами, заставляя партнёршу опустить глаза и смотреть. Восторг во взгляде медленно переползает к страху, неуверенному дискомфорту с розово-алой пеленой смущения на лице. Энид недоверчиво глядит на прикладываемое к камню изделие, но тут же вздрагивает и выпрямляется, когда слышит пронзительный лязг металла, ловко и быстро проведённого по шероховатой поверхности оселка. Звук отзывается подкатывающей к горлу лёгкой паникой, заставляет вжаться спиной в спинку стула до боли в слабо выступающих позвонках, и хочется зажмуриться, когда резкими и точными рывками кинжал вновь и вновь скользит по точильному камню — и глушит, и звенит в ушах.       Испуганные, но всё ещё порой бликующие надеждой, что всё обойдётся, глаза то и дело украдкой поднимаются на бледное лицо, леденящее строгостью и хладнокровием с тонкими нотами азарта. Сердце под рёбрами волчицы мается, она старательно игнорирует его стук, но почти срывается, когда злосчастное орудие, наточив и лезвие, и чужое терпение, подносят так близко, что обоняние пробирает горьким запахом свежезаточенной стали. — Какое… Какое хотя бы стоп-слово?.. — она в дрожи бормочет, чувствуя, что бежать некуда, и стремительно теряя остатки веры. — Число Пи. Полностью. — Без раздумий и беспристрастно отвечают ей по ту сторону, слегка поводя одной бровью. Холодный взгляд режет не хуже ножа, пробирая до глубины души. В её чёрных, как смоль, глазах не отражается ничего, кроме страха. И странного, жгучего интереса, сильно проигрывающего ужасу, но пускающего жалкие, и всё же заметные искорки из небесно-голубых глаз. В них мелькает обида и шокированное отчаяние. — Ч-что? Но… Но, — девушка заикается и бессвязно, бессильно бормочет, опуская взгляд на медленно ведомое вниз по щеке лезвие, останавливаемое самым остриём у подбородка.       Изделие щекочет гортань, изящные руки проводят кончиком по шее вниз, до ключиц, не оставляя ни единой царапины, но кинжал до костей холодит тело, не давая расслабиться, прижатый к коже над рёбрами.       С мрачным, томным равнодушием Аддамс переминается на чужих бёдрах, опьяняя яркую душу пуще прежнего, и медленно наклоняется к горящему румянцем уху, опаляя его еле различимым, как будто бы неживым, но будоражащим дыханием, делая длинную, мучительную паузу. — Просто скажи мне остановиться, — ровный, властный шёпот сводит партнёршу с ума, бросая непосильный вызов. — И, может быть, я остановлюсь.       Волчица мгновенно проглатывает язык. Дрожит, но больше не скулит, тщетно пытаясь выровнять дыхание, и всё же испускает рваный выдох, принимая поражение. Разум заволакивает сладкой пеленой, тело — жаром, она лишь стискивает зубы, прикусывая кончик языка. Делает глубокий вдох, хмурится. Безнадёжно молчит. И пронзительно взвизгивает, будучи неготовой к первому штриху. На тонком, как нить, порезе выступают первые капли крови, паника заполняет глаза слезами, она отчаянно хочет отпрянуть, но вымученно сбито, беззвучно простанывает, когда вперекор жестокости и боли царапину накрывают горячим языком, аккуратным жестом слизывая проступивший алый след. В голове слышится только громкая, бурлящая пульсация вен в висках, и от противоречия под сердцем завязывается небольшая, но хорошо ощутимая буря, подогретая совсем едва усиливающейся стимуляцией.       Лёгкая, но твёрдая рука обхватывает чужое горло, не давая и малейшего шанса, и скоро под пальцами чувствуется чуть заметная дрожь, а с розовых губ снова слышится жалобное скуление, сопровождаемое то вздохами, то тихими всхлипами, когда на плече засияет новый неглубокий порез, тут же покрытый бесстрастным поцелуем. За новым порезом — ещё один, за тем — другой, а всхлипы наверху слышатся всё отчётливее, становясь более влажными, более терзающими даже такой расчётливый и негуманный разум бездушной мучительницы. Она, раздражённая, прижимает холодную ладонь к чужому рту, чем вскоре глушит резкий вскрик — очередная переоценённая реакция на пресловутую боль от чуть более глубокого пореза на плече, из которого пошёл маленький алый ручеёк. Лямка от разрезанного бюстгальтера пронзительно щёлкает, спадая вниз.       Уэнсдей замечает за собой, что совершенно не придаёт значения рисункам, сотканным из слабых, но ярких порезов. Не наблюдает за каплями крови, не ищет их мерзкого, но садистически-притягательного вкуса, и всё же не может отвести взгляда от чужого заалевшего от стыда и слёз лица, от чужого безумного, полного ужаса пьяного взгляда, умоляющего, но не ненавидящего. Жертва часто дёргается, ёрзает ощущая мучительное усиление вибрации, машинально хочет отпрянуть, но не рвётся прочь — и неясно, боится ли дернуться или так отчаянно верит той, которая так беспристрастно точила лезвие для пытки прямо перед её лицом. Аддамс ловит каждый взгляд, каждый шумный выдох, делая паузы в истязании, чтобы сочетать жестокость с будто манипулятивной нежностью — короткими поцелуями в шею, ключицы, плечи или в губы, пробуя чужой страх на вкус. Страх и доверие — вещи несовместимые, и в конце концов одно вытесняет другое.       Усилившаяся стимуляция, буря в голове от всех прочих, калечащих практик и слишком сладкие, хоть и всё ещё холодные губы сводят с ума достаточно, чтобы тонкие ремни жалобно затрещали под натиском острых цветастых когтей, в следующую же секунду впившихся в чужие белоснежные бёдра. Мучительница, дразнившая коротким поцелуем, оказывается практически вжата в него, когда её притягивают за талию совершенно вплотную и очень скоро углубляют поцелуй. Она успевает только шумно вдохнуть и до боли сжать чужие плечо и запястье, чувствуя, как игрушка ловко и легко скользнула внутрь, направляемая когтистыми пальцами, не допускающими и шанса на сопротивление.       Партнёрша сострадательно скулит, осыпая губы напротив жалобными и влажными поцелуями, стараясь удержать гнев всё ещё вооружённой возлюбленной, и совсем скоро, хоть и с трудом, но втягивает когти, не решаясь поднять взгляда. Но не отпускает. — Ещё раз так сделаешь, — Уэнсдей цедит сквозь зубы, старается говорить уверенно и хладнокровно, но мысли предательски путаются, а бёдра сокращаются в лёгкой дрожи, точно так же, как дрожит и каждый новый выдох, и кончики её пальцев, — и я тебя скальпирую. — Она презрительно хмурится, с жестокой угрозой подводя кончик лезвия к сонной артерии волчицы, но дрожь в руках выдаёт плывущий рассудок, под натиском которого она даже ненадолго прикрывает глаза и приникает к чужому телу, хоть и не переносит его тепла. Девушка же к ней неприкрыто ластится, как провинившийся щенок, и рвано дышит, пытаясь уловить хотя бы малейшее позволение и пощаду, неловко уворачиваясь от острия. Промедление длится недолго, и её вновь отрезвляют крепко сжатой холодной рукой на шее, а тяжелейший железный взгляд заставляет сильнее съёжиться. — Даже не думай о том, чтобы использовать узел.       На запястье к вечеру точно засияют синяки, но ни одной из них нет до этого дела. Через боль, но с благодарным упоением любовница впивается пальцами в тонкую талию, помогая первым поступательным движениям, и утопает в дурманящих еле уловимых вздохах, лишь самую малость иных, чем обычное беззвучное дыхание Аддамс. Она никогда не допустит шума, не разомкнёт губ в сладком вздохе, не простонет, не промычит, словно нема до глубины души, и всё же Энид её слышит. Из-за своих оборотнических способностей или из-за позорной эмпатии, но она слышит каждый её совсем чуть неровный вздох, слышит каждый дрожащий жест, слышит шелест изящных чёрных нарядов, от которых та никогда не освобождается полностью, видя в этом больше искусства, слышит даже, казалось бы, наверняка превращённое в камень сердце, стучащее чаще, трепещущее от непривычного и невыносимого жара в извечно ледяном сосуде. Каждый новый мимолётный звук, плавные движения, завораживающие изгибы любимого тела, терпкий, хоть и почти неслышный шлейф железистых духов, — или же собственной крови? — а с ними и отведённый в сторону кинжал из булатной стали, более не обжигающий холодом молодую кожу провоцируют такой прилив горькой нежности, что в ответ на мучительные увечья Синклер, напротив, покрывает десятками поцелуев чужую шею, щёки, скулы, плечи и ключицы, разве что совсем слегка задерживаясь в постыдных намерениях оставить хоть пару значимых и безболезненных меток, одним лишь чудом оставленных незамеченными и безнаказанными.       Нежности, ласка, жалкое вожделение — конечно, очень скоро Уэнсдей бы это наскучило. И в самом деле, терпения хватило на пару болезненно долгих минут, прежде чем она, с раздражения почти поморщившись, с силой оттолкнула от себя чужую челюсть, заставив крепко прикусить язык, и на том не остановилась — перекатив в руке кинжал и схватив его понадёжнее, большим пальцем к торцу, с очередным толчком партнёрши резко наваливается вперёд и ловит испуганный отблеск в чужих глазах, чья хозяйка вскоре потеряла равновесие. С тонким, хоть и коротким взвизгом волчица непроизвольно отклоняется на спинке стула и тут же с ярким грохотом вместе с возлюбленной падает на пол, здорово ударяясь спиной и затылком о деревянные половицы, отчего почти что считает звёзды, откашливаясь от стёкшей в глотку алой крови из прикушенного при ударе языка. Она болезненно стонет и жмурится, и всё-таки начать жаловаться не успевает — её приводят в чувства властным, довольным, глубоким и ядовито-влажным поцелуем, по-хозяйски сжимая грудь. Жертва не успевает и проморгаться, как на её тазу снова почувствовалось движение, уже под чутким и строгим руководством девушки, которая вместе с тем, подогревая азарт, крепко сжимает руку на ручке кинжала, подводя его прямо к мечевидному отростку чужих рёбер, заставляя бояться даже вдохнуть. Лезвие почти проникает под кожу, а стимуляция ловко усиливается ещё на всего лишь пару процентов, возвращая скулёж, судорожные касания, потерянные вздохи и тихие, но несдержанные стоны внизу. Синклер кусает сухие от частых вздохов губы, сводит брови к переносице, тщетно пытается угомонить собственное сердце и старается сильнее втянуть живот, ощущая, как по нему снова проходится холодный металл. Остриё замирает всего на мгновение, его обладательница выпрямляется с гордым и стойким изгибом, и очень скоро на чужой коже показывается новый прямой и яркий след, от которого жертва всхлипывает, но жмурится и так старательно игнорирует, отвернув голову, что даже мимолётное жалкое хныканье перестаёт походить на панику. Когтистые руки, постепенно уже напоминающие очеловеченные лапы, когда шерсть пробилась на них от переизбытка чувств, никак не перехватывают ножа, только с дрожью впиваются в талию, в бёдра, а глаза уже не наливаются слезами. Она морщится от порезов, конечно, проскуливает, поджимает губы, но скоро уже и не дрожит, и не ахает, только самую малость дёргается на каждое новое жестокое действие Аддамс. И та, сама не заметив, как снова поддалась чужой редакции своих движений, путается только пуще, потеряв в чужих глазах заветный и сладкий ужас, с чем теряет и свой главный замысел. А утратой оного внимание само по себе перетекает к процессу, к размеренным, но резким толчкам, к чужим внимательным рукам и к самой яркой девушке, которая не боится показывать эмоции, не боится быть уязвимой, пусть и боится боли, но не боится слабости, и почему-то, глупая, всё ещё доверяет. Как и прежде.       Сама девушка, впрочем, на удивление, охотно пользуется промедлением со стороны партнёрши, моментально хватает за плечо, и пока кинжал не впился под рёбра решительно меняет положение, осторожно, хоть и резко укладывая Уэнсдей на лопатки. Она же словно и не придаёт значения, одаряя привычно недовольным, безынтересным взглядом, только сдувает с лица неприятно выбившуюся прядь волос, и точно не упускает контроль, как бы ни дрожали веки от накатывающего удовольствия и чужих, как оказалось, не бесполезных движений. Мучительница по-прежнему твёрдо прижимает остриё кинжала к чужой шее, хватаясь за плечо, и лишь одно неверное движение, совершенно точно, будет фатальным. И Энид это признаёт, понимает и, конечно, по обыкновению полностью игнорирует, счастливая при любых обстоятельствах, даже в потенциально смертельных, если только перед ней та, которую она любит заметно больше, чем жизнь.       Звериные детали начинают показываться яснее, и вскоре к бледной шее припадают длинные клыки, самую малость прикусывая, а бёдра противно щекочет длинношёрстный клиновидный хвост, как по сумасшествию мечущийся из стороны в сторону от перевозбуждения оборотня. Она на выдохах еле заметно рычит, старательно прижимая язык к нёбу, лишь бы лишний раз не дёрнуться под натиском лезвия кинжала, но с ускорением движений, с пьяной пеленой перед глазами, с туманным рассудком и подступающей предоргазмической дрожью в конце концов не выдерживает угроз. На самых последних каплях смелости и безрассудной наглости перехватывает чужое тонкое запястье и с громким стуком пригвождает его к трухлявым половицам, заставляя с звенящим лязгом выронить лезвие прочь из бледных пальцев, вызывая ещё один лишь ей предназначенный вздох.       По телу разливается болезненный жар, тягучее возбуждение подходит к самому пику, руки дрожат, а мысли — путаются, и даже ровный стан Аддамс сходится в изящный изгиб, подавая тело навстречу быстрым движениям, а перед глазами предательски плывёт, вынуждая ослабить хватку свободной руки и будто бы прикрыть глаза верном ощущении завершения, как вторую руку с треском пригвождают к тем же половицам, наваливаются телом, практически до крови хватают клыками близ плеча и бесцеремонно входят по самое основание, болезненно минуя рубеж узла. Уэнсдей успевает только кратко ахнуть, после чего непривычно для обеих грязно выругивается, закатывая глаза и поступательно содрогаясь в бёдрах и тазу. Последнему вскоре вторит и её девушка, едва удерживаясь в ровном положении, спешно отдёргивая от себя стимулирующий элемент и с трудом давясь звучными стонами, чтобы не сорвать превосходно-нежный момент под собой, после которого она, вероятнее всего, не останется в живых.       Когда чёрные, как смоль, ресницы вновь разомкнулись, перед глазами снова предстало то, прежнее, перевозбуждённое и полное ужаса выражение, только почему-то в этот раз сопровождённое омерзительной кривой улыбкой. Во взгляде волчицы искрился притягательный страх, но теперь он больше походил на беспокойство, сожаление и уже совсем чуть — на ужас от последствий. Синклер, кажется, сама не верит, что натворила, и тут же подаётся назад, и к собственному шоку слышит тихое, разовое болезненное шипение напротив. Покинуть чужое тело с первого раза не выходит. — Прости, прости, пожалуйста, прости! — волчица суетливо тараторит, втягивая когти, шерсть и хвост, краснея до кончиков ушей, но не отпускает чужих запястий, возможно, опасаясь за собственное здоровье. Взгляд испуганно бегает по лицу и телу мучительницы, которая всего лишь раздражённо и разочарованно, не говоря ни слова, наблюдает за паникой перед собой, немного тяжело дыша.       Виноватая ещё потрясающе долго сокрушается, неловко улыбается, от страха чуть дёргается, гладит совершенно равнодушную партнёршу, советует, просит и бесчисленное множество раз извиняется, в очередной раз создавая бессмысленный шум, который Аддамс так хорошо научилась игнорировать. И почему-то в моменте гораздо более интересно ей было просто её не слушать, наслаждаясь угасающими ощущениями от прошедшего удовольствия, и разглядывать взгромоздившийся над ней силуэт, который она старательно украшала десятками шрамов разной формы и глубины. Силуэт, на котором, словно по ироничной параллели с завершением, не осталось и следа от всех самых жестоких мук.       Она обязательно ей это ещё припомнит.