Нетральная территория

Прошли годы. В Срединном мире, под покровительством вернувшихся беглецов — Ариэля и Разаэля — расцвело их творение: Убежище. Место для тех, кто не принадлежал ни Раю, ни Аду. Мир для «серых» душ. Серафим знал об этом. Его подчиненные докладывали. Но его воля к вмешательству была парализована. Все это время он был затворником в своих чертогах. Трепет от того мимолетного видения не утихал — он превратился в тлеющий уголь под пеплом его обыденности, готовый вспыхнуть от любой мысли о нем. Ему, существу, которому никогда не был нужен сон, теперь приходилось спать. Его разум, перегруженный невыносимыми, яркими образами, отключался, погружая его в сны. Сначала это были просто воспоминания: бледная кожа, капли черной воды, усики у висков. Затем сны стали меняться. Стали... извращенными. В них появлялись прикосновения. Текстура той кожи под его пальцами. Запах серы и ладана, смешанный с его собственным сиянием. Горячее дыхание на его шее. Взаимность, о которой он когда-то теоретизировал, теперь проживалась им в снах с пугающей, постыдной физиологичностью. Единственным отдушиной было Зеркало. Он следил за Вильзивулом. Наблюдал, как тот работает, склонившись над свитками, как трет переносицу в усталости, как изредка позволяет себе улыбнуться чьей-то шутке подчиненного беса. Это было его тайной пищей, его наркотиком. И его хвост... хвост больше не подчинялся вовсе. Он стал барометром его состояния. Любое воспоминание, любой образ Вильзивула, промелькнувший в сознании, заставлял его оживать — он начинал медленно, почти задумчиво вилять, а если мысль была особенно яркой, то биться в восторженном, щенячьем ритме. Серафим уже и не пытался его скрывать. Он смирился с этим вечным, предательским спутником своего позора и восторга. Однажды, наблюдая, как Вильзивул в очередной раз яростно черкает что-то на scrollе, Серафим поймал себя на мысли, что его хвост яростно колотит по сияющему полу, высекая искры. Это был не просто восторг. Это была тоска. Жажда не просто наблюдать, а быть там. И решение пришло само собой, облеченное в единственную приемлемую для его разума форму. Не желание. Не тоска. Не любовь. Инспекция. Он встал, расправил плечи, пытаясь придать себе вид невозмутимости. Его хвост, словно чувствуя предвкушение, замер в напряженном ожидании. — Протокол проверки, — произнес он вслух, и голос прозвучал хрипло. — Инспектирование эффективности работы контрагента. Внеплановое. Он солгал самому себе. И прекрасно это понимал. Но это был единственный способ выйти из своего добровольного заточения. Единственный способ приблизиться к источнику своего безумия. Серафим сделал глубокий вдох, которого не требовалось, и шагнул сквозь реальность, направляясь в Бездну. Его хвост нервно подрагивал, а сердце (или то, что его заменяло) колотилось с силой, способной породить новые звезды. Он шел не как судья. Он шел как пленник, наконец решившийся приблизи--- Весть о внезапной инспекции Серафима обрушилась на Вильзивула как удар грома в кромешной тишине библиотеки. Он взвыл — не громко, а тихо, сдавленно, как загнанный зверь, и уронил голову на стол, заваленный свитками. —Нет-нет-нет-нет, — забормотал он, вскакивая. — Только не сейчас! И началась бешеная суета. Он носился по своим бесконечным архивам, поправляя и без того идеально уложенные scrollы, смахивая несуществующую пыль с полок, пытаясь придать своему рабочему месту вид… какого-то еще большего порядка? Беспорядок был идеальным, но теперь он казался Вильзивулу ужасающим. Ему было дико интересно. Как изменился его «милый ангелок» за эти годы? Стал ли он еще более надменным и холодным? Или в его глазах все еще теплилась та самая растерянность? Мысль о новой встрече заставляла его древнее, уставшее сердце биться чаще, что было и приятно, и невероятно раздражительно. Он не спал всю «ночь» — условный период отдыха в Аду. Его терзала мысль, что Серафим увидит его истинную сущность. Ту самую, что он так тщательно скрывал под маской старика. Но затем он махнул рукой. «А что скрывать? — подумал он с горькой усмешкой. — Он уже видел всё. Даже то, чего не должен был». Он вспомнил тот давний вопрос Серафима о его форме. И решил: если спросит — ответит честно. Скажет, что сил поддерживать величественный облик в присутствии такого ослепительного существа просто не хватает. Это будет почти правдой. И еще он поймал себя на мысли, что ему дико хочется снова назвать его «милым». Или «ребенком». Или… «светлячком». Или даже «солнышком», когда тот засияет от гнева или смущения. Мысли были опасными, сладкими и совершенно неприличными для Повелителя Бездны. Серафим стоял на пороге иферных чертогов, собираясь с духом. Он давал себе тысячу указаний: сохранять дистанцию, быть холодным, говорить только по делу, не смотреть слишком пристально. Главное — не обнять его. Не прикоснуться к его коже, чтобы проверить, такая ли она мягкая, как кажется. Не вцепиться в эти черные волосы. Не прижатьсь губами к тому месту, где пульсирует жилка на его шее… Он сглотнул несуществующую слюну, чувствуя, как по спине пробегает дрожь. Вся его воля была направлена на то, чтобы сдержаться. Он был готов к мучительной, изнурительной проверке самого себя. Но его хвост, этот предатель, уже выдавал его с головой. Он вилял за его спиной в быстром, нетерпеливом ритме, выписывая восьмерки от предвкушения. А как он назовет меня на этот раз? — лихорадочно думал Серафим, и мысль о том, что он может снова услышать «милый» или что-то еще более нежное, заставляла свет его крыльев мерцать и сиять ярче. Он пытался приглушить его, но это было бесполезно. Хвост жил своей собственной,--- Дверь в иферномные архивы отворилась беззвучно, впуская ослепительное сияние. Серафим стоял на пороге, пытаясь придать своему лицу выражение холодной, официальной беспристрастности. Он видел Вильзивула, склонившегося над столом, и его сердце (или его энергетический эквивалент) совершило сальто. Вильзивул поднял голову. Иллюзия старика сегодня была особенно тонкой, почти прозрачной. Сквозь нее проступали острые черты юноши, усталые фасеточные глаза, темные усики у висков. Он был в простом темном одеянии, которое из-за адской жары было расстегнуто на груди, открывая ту самую бледную кожу с татуировками-мухами, которую Серафим видел в Зеркале. Серафим сглотнул. Вся его воля ушла на то, чтобы не сделать шаг вперед, не протянуть руку. Он был статуей из света и напряжения. Но его хвост... его предательский хвост не участвовал в этой борьбе. Он радостно и открыто вилял за спиной Серафима, описывая широкие дуги, ясно говоря: «Я здесь! Вот он я! Обрати на меня внимание! Погладь меня!» Вильзивул взглянул на хвост, потом на напряженное лицо Серафима. На его усталых губах появилась медленная, понимающая улыбка. —Видимо, вы решили не скрывать то, что обычно прячете, — произнес он, и его голос звучал мягче обычного. — Очень... непосредственно. Прямо как воробушек. Он сам не понял, откуда взялось это слово. «Воробушек». Оно вырвалось само, нежное и совсем не подходящее для владыки Преисподней. Не давая Серафиму опомниться от этого удара («Воробушек!» — просигналил его мозг, а хвост завилял еще быстрее), Вильзивул жестом пригласил его внутрь. —Проходите, проходите, солнышко. Покажу вам наши новые системы учета. Не пугайтесь, светлячок, тут немного темно, но для вашего сияния это не проблема. Полное комбо. Солнышко. Светлячок. И предыдущее «милый» и «воробушек». Серафим чувствовал, как его разум перегревается. Он шел за Вильзивулом по коридорам архивов, пытаясь слушать его объяснения о рабочих процессах, но не слыша ни слова. Его взгляд был прикован к спине демона, к тому, как двигаются мышцы под тонкой тканью, к открытому затылку, к краешку крыла, виднеющемуся из-под одеяния. А Вильзивул, совершенно не смущаясь, продолжал свой рассказ, то и дело вставляя ласковые прозвища. Он не делал это специально, чтобы смутить — в Аду царили свои порядки, откровенность и lack of shame были нормой. Его собственная полуобнаженная грудь была для него просто фактом, а не предметом стеснения. Для Серафима же это была пытка и блаженство одновременно. Каждое нежное слово обжигало его, как лава. Каждый взгляд на обнаженную кожу Вильзивула заставлял его пальцы неметь от желания прикоснуться. Он сжимал руки в кулаки так сильно, что свет из них начинал просачиваться сквозь пальцы. Он еле сдерживался, чтобы не обнять его сзади, не прижаться к его спине, не вдохнуть запах серы и старой бумаги, смешанный с его собственным сиянием. Когда Вильзивул обернулся, чтобы что-то показать на полке, и его грудь оказалась в сантиметрах от Серафима, тому потребовалась вся его ангельская мощь, чтобы не рухнуть перед ним на колени и не зарыться лицом в его живот. Он стоял, пылая от стыда и желания, с бешено виляющим хвостом, в то время как Повелитель Ада небрежно объяснял ему тонкости адского делопроизводства, называя его «солнышком» и абсолютно не подозревая, какую бурю он вы--- Они обходили очередной стеллаж, уходящий в темноту, когда Вильзивул внезапно остановился и повернулся к Серафиму. Его фасеточные глаза внимательно изучали ангела, скользнули по нервно подрагивающим крыльям и остановились на хвосте, который, словно отдельное существо, продолжал мягко вилять. — Можно задать вопрос, солнышко? — спросил Вильзивул, и в его голосе прозвучало неподдельное, спокойное любопытство, лишенное привычной насмешки. — Не по делу. Просто... интересно. Серафим, пойманный врасплох и все еще опьяненный потоком «солнышек» и «светлячков», кивнул, не trusting своему голосу. — Этот твой... хвост, — демон сделал легкий жест рукой. — Он всегда был частью тебя? С самого начала? Или ты... ну, создал его себе потом, для чего-то? И если он был всегда... — Вильзивул слегка наклонил голову, — ...зачем его прятать? Он тебе... идет. Последние слова он произнес тише, почти задумчиво. Эффект был мгновенным. Хвост Серафима, до этого просто вилявший, взметнулся вверх и закрутился в восторженном, почти бешеном вихре, выписывая в воздухе сложные сияющие восьмерки. Он ясно кричал: «Мне идут! Мне идут! Он сказал, что мне идет!» Серафим почувствовал, как по его щекам разливается густой румянец. Паника. Он был пойман с поличным. Его самая уязвимая, самая искренняя часть выдала его с головой. — Это... — его голос прозвучал неестественно высоко и напряженно. Он судорожно искал оправдание, любое, лишь бы скрыть правду. — Это не имеет отношения к эмоциям. Совсем. Это... внешнее проявление моей силы. Концентрации энергии. Да. Именно так. Оно возрастает в... в присутствии мощного источника иной энергии. Для... баланса. — Он выпалил это, избегая взгляда Вильзивула, чувствуя, как его собственная ложь обжигает его изнутри. — Эмоции тут ни при чем. Абсолютно. Он замолчал, тяжело дыша. Его хвост, услышав это, на мгновение замер, будто оскорбленный, затем снова грустно и медленно повилял, уже без прежнего энтузиазма. Вильзивул смотрел на него. Его фасеточные глаза, казалось, видели каждую трещинку в этой жалкой попытке оправдаться. Он видел румянец, слышал дрожь в голосе, видел, как тот самый хвост сначала ликовал, а теперь поник. Он не поверил ни единому слову. Ни на йоту. Но он был слишком мудр и, странным образом, слишком деликатен, чтобы выводить ангела на чистую воду здесь и сейчас. Он лишь медленно кивнул, на его губах играла легкая, нежная улыбка. — Понятно, — сказал он мягко, делая вид, что принимает это нелепое объяснение. — Очень... практично. Он развернулся и снова пошел вперед, давая Серафиму возможность прийти в себя. Но в воздухе повисло невысказанное понимание. Вильзивул знал. И Серафим понимал, что он это знает. И это осознание было одновременно унизительным и пьяняще-интимным. Их игра в кошки-мышки вышла на новый уровень, где правда была очевидна обоим, но произнесена все не будет... Внезапно из-за ближайшего стеллажа донеслись приглушенные, но восторженные голоса двух мелких бесенят. Они с азартом обсуждали какой-то особенно изощренный порок, явно нарушая все мыслимые правила служебного поведения. Вильзивул замер. Легкая, почти нежная улыбка не сходила с его лица, но в его фасеточных глазах что-то похолодело. —Прошу прощения, светлячок, подождите тут секундочку, — произнес он на удивление мягко и, не дожидаясь ответа, скрылся за полками. Серафим, все еще сгорая от стыда за свою неудачную ложь, замер, прислушиваясь. Сначала он услышал тот же мягкий, почти ласковый голос Вильзивула: —Малыши, мои прелестные червячки... Вы увлеклись, я смотрю. Затем тон изменился. Он не стал громче. Он стал... острее. Точно отточенная сталь, обернутая в бархат. —Если вы хотите обсуждать тонкости чревоугодия и прелюбодеяния в рабочее время, я могу организовать для вас... стажировку. К Асмодею. В кочегарку. Вы же знаете, какой Асмодей болтун, — его голос стал сладким, как яд, — и какие у него там... грязные котлы. Очень липкие. Очень-очень. На вечность. Последовала мертвая тишина, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами ужаса. — Теперь идите и перепишите отчет за последнее тысячелетие. Начисто. И чтобы я больше ни слова не слышал. Понятно, мои милые? Послышались торопливые, запинающиеся assurances, и два перепуганных бесенка выскочили из-за угла и помчались прочь, не глядя по сторонам. Серафим стоял, завороженный. Гнев Вильзивула был... впечатляющим. Не яростным, не истеричным. Он был холодным, методичным и невероятно эффективным. И в нем было что-то... странно. И тогда до Серафима дошло. Это было точь-в-точь как... как ведут себя матери в самых строгих монастырях Рая, когда ловят своих подопечных на проказе. Та же смесь кажущейся ласковости и абсолютной, не терпящей возражений суровости. Та же способность внушить ледяной ужас одним лишь тоном. Мысль поразила его. Они с ним... очень похожи. В способе командовать, наводить порядок, воспитывать... нерадивых подчиненных. И следом за этой мыслью, прежде чем он успел ее остановить, пришла другая, дикая и запретная: Если бы у нас были дети... мы бы нашли общий язык в их воспитании. Картина возникла в его сознании с пугающей ясностью: он и Вильзивул, стоящие над колыбелью какого-то сияющего, но с маленькими усиками существа... и единогласно решающие, как его наказать за пролитую амброзию. Его охватила такая волна нежности и странного, теплого умиления, что он едва не издал звук. Он тут же отругал себя мысленно, чувствуя, как по его лицу снова разливается румянец. Что со мной не так?! Он — Повелитель Ада! В этот момент вернулся Вильзивул. Его выражение снова было спокойным и вежливым, лишь в уголках губ таилась тень недавней суровости. —Вновь приношу извинения за вынужденное отлучение, — сказал он, и его голос снова звучал ровно. — Небольшие... дисциплинарные вопросы. Теперь, если вы готовы, солнышко, я покажу вам то, ради чего, я полагаю, вы и пришли. Место очищения грешников. Он повел Серафима дальше, вглубь архивов, которые теперь начинали отдавать звоном цепей и далекими, приглушенными стонами. Серафим шел за ним, пытаясь отогнать навязчивый, сладкий и совершенно безумный обра--- Они углубились в зону, где воздух стал густым от стонов и звонких, ритмичных ударов — звуков, напоминающих одновременно гигантскую прачечную и кузницу. Вильзивул вел рассказ, жестикулируя, его голос был ровным, деловым. — ...и вот здесь, видите эти жернова? Не в буквальном смысле, конечно, это эманации коллективного покаяния, они... Он внезапно, абсолютно неожиданно для Серафима, резко остановился и повернулся, чтобы указать на что-то в боковом проходе. Серафим, шедший за ним в полусонном, завороженном состоянии, не успел среагировать. Он врезался в демона. Это было не сильное столкновение, но достаточно ощутимое. Его сияющая, одетая в легкие ткани грудь на мгновение прижалась к открытой, прохладной коже Вильзивула. Он почувствовал упругость мышц, легкую шероховатость татуировок под тканью своей одежды, исходящее от демона тепло, смешанное с прохладой адского воздуха. Они замерли. Серафим отпрянул, как от ожога, но ощущение прикосновения уже навсегда впилось в его память. Его крылья инстинктивно распахнулись, ослепляя все вокруг сиянием, а хвост замер в напряженной дуге, словно готовый к атаке или... к чему-то иному. Вильзивул лишь слегка покачнулся от толчка. Его фасеточные глаза широко раскрылись от удивления. Он почувствовал... не боль, а всплеск чего-то странного. Ослепительный жар ангельского тела, на миг прикоснувшийся к его прохладной коже. Это было... шокирующе приятно. — Ой! Простите, солнышко, — он отступил на шаг, и его голос, обычно уверенный, дрогнул. На его бледных щеках выступил легкий, темный румянец. — Это я виноват, резко остановился. Совсем заотчетывался. Он поспешно отвернулся, делая вид, что поправляет складки на одежде, давая им обоим секунду на то, чтобы прийти в себя. Воздух между ними трещал от невысказанного напряжения. — Так вот, — Вильзивул снова заговорил, слишком быстро, стараясь вернуть деловой тон и глядя куда-то в сторону от Серафима. — Эти... эманации. Они не стирают грех, нет. Они... отбивают его. Как пыль с ковра. Постепенно, слой за слоем. Это долгий процесс. Иногда болезненный. Но необходимый. Он говорил о механизмах очищения, но его мысли были далеко. Он все еще чувствовал на своей коже призрачное тепло того мгновенного прикосновения. А Серафим стоял, все еще пылая, с бешено колотившимся сердцем, и слушал, не слыша ни слова, помня только одно: ощущение. Вопрос Серафима прозвучал неожиданно тихо, почти задумчиво, прерывая его собственное смущение. —А что... происходит с душой после? — спросил он, глядя на жернова покаяния. — Когда очищение завершено. Я... не углублялся в эти детали, когда утверждал протокол. Я думал, Ад — это... финал. Но сейчас... мне кажется, что-то изменилось. Вильзивул обернулся к нему, удивленный этим интересом, идущим вразрез со всей ангельской догмой. Его собственное смущение от недавней близости немного отступило, уступив место профессиональной... и чем-то большей, чем просто профессиональный, вовлеченности. Он задумался на мгновение, его фасеточные глаза смягчились. —Финал? — он тихо усмехнулся, но без злобы. — Нет, солнышко. Финал только у вас, в сиянии Рая. Или в небытии, которое ты сам предписал. У нас же... есть цикл. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Есть своего рода... другие Небеса. Не твои. Место, где очищенная душа делает выбор. Переродиться кем-то совершенно иным... или... Он замолчал, и в его глазах мелькнула тень давней, очень старой памяти. —...или, если ее тело на Земле еще живо, она может вернуться. Закончить то, что не закончила. Исправить ошибку в самой жизни, а не в ее отражении здесь. Он посмотрел куда-то вдаль, словно видя что-то за стенами архивов. —Помнится... давно. Очень давно. Была девочка. Девять лет. Она... убила своего отца. Защищая мать. А потом... не выдержала. Покончила с собой. Ее душа попала сюда. — Он провел рукой по воздуху, указывая на пространство вокруг. — Прошла через всё. Боль, осознание, прощение... сама к себе. И... ее тело на Земле не умерло. Оно было в коме. В больнице. Он повернулся к Серафиму, и в его голосе звучала не гордость, а странная, усталая нежность. —И когда ее очищение завершилось... ей дали выбор. Остаться, переродиться... или вернуться. Она выбрала вернуться. Она очнулась. Прожила долгую жизнь. Стала врачом. Спасала других детей. — Он тихо выдохнул. — Такое бывает. Не часто. Но бывает. Это... самая сложная и самая важная часть работы. Не наказание. Шанс. Он посмотрел прямо на Серафима, и его голос стал тише. —И нет, они не помнят. Ничего. Только... смутное чувство долга. Иногда — сны. Отголоски. Но не более того. Память — это слишком тяжелый груз для новой жизни. Серафим слушал, не двигаясь. Его сияние померкло, уступив место глубокой, сосредоточенной тишине. Он смотрел на Вильзивула, и в его глазах читалось не просто удивление, а настоящее потрясение. Он, архитектор этой системы, никогда не видел ее этой стороны. Для него Ад был машиной для переработки ошибок. А оказалось... это был странный, жестокий, но все же милосердный врач. И главным врачом был тот, кто стоял перед ним — уставший демон с глазами, видевшими тысячи трагедий и тысячи вторых шансов. В этот момент Серафим увидел не Повелителя Бездны. Он увидел того, кто дает надежду даже там, где, казалось бы, ей нет места. И это открытие было страшнее и прекраснее всего, что --- Осмотр подошел к концу. Вильзивул, закончив объяснение о самых отдаленных участках архива, развел руками. —Ну, вот, пожалуй, и всё, светлячок. Больше показывать нечего. Серафим почувствовал, как внутри него что-то поникло. Его хвост, до этого мягко вилявший, медленно опустился и замер. Еще мгновение — и этот странный, прекрасный, мучительный визит закончится. Он снова останется один в своих сияющих, пустых чертогах. Он молчал, пытаясь скрыть разочарование, как вдруг его взгляд упал на Вильзивула. По-настоящему упал. И он заметил то, чего раньше, в пылу экскурсии и собственного смущения, не видел. — Твоя... оболочка, — тихо произнес Серафим. — Она совсем исчезла. Вильзивул посмотрел на себя, как бы впервые за долгое время. Он поднял руку, повертел ее перед лицом. Кожа была бледно-серой, почти прозрачной, с темными прожилками вен. Ни намека на иллюзию дряхлого старика. Он даже не заметил, когда она окончательно рассеялась. — О, — только и смог выдохнуть он. Затем хмыкнул, и на его острых чертах появилась легкая, задумчивая улыбка. — Наверное, моя собственная магия... привыкла к тебе. Перестала воспринимать как угрозу, которую нужно скрывать. Сохранение энергии, знаешь ли. Зачем тратить силы на маскировку, если в ней больше нет нужды. Серафим нахмурился. Его сияние слегка колебалось, выдавая замешательство. —Какая... угроза? — спросил он искренне. — Я же не пытаюсь тебя уничтожить. Слова прозвучали так наивно и прямо, что Вильзивул невольно рассмеялся — тихим, не скрипучим, а почти теплым смехом. —О, солнышко... Сильнейшие существа далеко не всегда понимают, почему более слабые притворяются и боятся. Всякое может произойти. Непреднамеренно. Одним неловким движением, одним всплеском силы... — Он махнул рукой, но в его глазах читалась глубокая, древняя усталость от вечной осторожности. — Лучше перебдеть. Серафим смотрел на него, и странное, теплое чувство разлилось по его груди. Его магия... его сущность... перестала видеть в нем угрозу. Она приняла его. Доверилась ему настолько, что позволила сбросить последнюю защиту. Это было... невероятно приятно. Глубоко, до самого основания его существа. Это значило больше, чем тысячи слов. Это было признание на уровне магии, на уровне самой их природы. Его хвост, лежавший на полу, снова ожил. Он не вилял, а лишь слегка, почти почтительно, пошевелил кончиком, словно говоря: «Да. Я здесь. И я принимаю это тоже». — Я... понимаю, — наконец сказал Серафим, и его голос звучал тише и мягче, чем когда-либо. Он не понимал до конца, не мог прочувствовать тот древний страх, но он принял это объяснение. И тот факт, что он больше не вызывал этого страха, наполнял его тихой, сияющей радостью. Он стоял перед Вильзивулом — больше не инспектор, не архитектор реальности, а просто существо, получившее бесценный дар доверия. Тишина между ними стала почти комфортно, наполненная тихим пониманием, когда Вильзивул нарушил ее. Его голос прозвучал тихо, но в нем слышалось напряжение, мучившее его все эти годы. — А что... — он начал и замолчал, собираясь с духом. — Что ты сделал с ними? Серафим на мгновение растерялся. Его сияние мерцало в замешательстве. —С... кем? — С теми двумя, — прошептал Вильзивул, и в его глазах читалась настоящая тревога. — Сбежавшими. Ариэлем и Разаэлем. Они... они живы? Прозрение ударило Серафима. А, те. Создатели того самого мира для «серых» душ. Он почти забыл о них, поглощенный своими собственными... проблемами. — Они живы, — ответил он, и его голос снова обрел оттенок официальности, маскируя легкую досаду. — Они... последовали твоему совету. Создали свой мир. Убежище. Я... прислушался к твоим словам. — Он произнес это немного сухо, как будто признавая заслугу демона, но не испытывая от этого особой радости. Эффект был мгновенным. Напряжение спало с плеч Вильзивула, словно тяжелый плащ. Его маленькие, переливчатые крылья за спиной затрепетали — быстро-быстро, с легким, почти не слышным жужжанием. Усики у его висков радостно задергались. На его острых чертах расцвела улыбка — широкая, искренняя, полная безмерного облегчения и счастья. — Живы... — выдохнул он, и его голос дрогнул. — И творят. Это... это прекрасно. Я так рад. Он был одним из моих лучших... — он запнулся, — ...сотрудников. Невероятно эффективным. Я рад, что он нашел себя. Он был так поглощен своей радостью за беглецов, что не заметил, как лицо Серафима застыло. Как его сияние стало холоднее и отстраненнее. Внутри Серафима закипела обида, острая и детская. Он волнуется о них. О каком-то демоне-беглеце. А обо мне? Он тут же поймал себя на этой мысли и внутренне содрогнулся. А с чего, собственно, ему волноваться обо мне? Я — Серафим. Я — сила. Я не нуждаюсь в его беспокойстве. Но чувство было сильнее логики. Ему стало горько и одиноко. Восторг от доверия Вильзивула померк, затмеваемый ревнивой досадой. — Да, — произнес Серафим, и его голос прозвучал ледяно, вернувшись к своей первоначальной, безличной тональности. — С ними всё в порядке. Инспекция завершена. Нарушений не выявлено. Он сделал паузу, глядя куда-то мимо обрадованного демона. —Мне пора возвращаться. Не дав Вильзивулу ничего сказать, не глядя на него, Серафим развернулся и шагнул в сияющий портал, который разверзся позади него. Он ушел быстро и холодно, оставив Вильзивула одного в его архивах, с его радостью и с внезапно наступившей, гнетущей тишиной. Вильзивул стоял, все еще улыбаясь, но улыбка медленно сползала с его лица, сменяясь недоумением. Он почувствовал резкую смену настроения, холод, исходящий от ангела в последн--- Вильзивул остался стоять среди безмолвных стеллажей, улыбка окончательно сползла с его лица, сменившись легкой frown. «Понятно,— прошептал он в тишину. — Видимо, не стоит его этими... прозвищами дразнить. Наверное, это его раздражало. Он же Серафим. Ему, наверное, неловко, когда его так называют. Боже, я, конечно, не настолько велик, чтобы давать ему прозвища». Он вздохнул, чувствуя странную пустоту. Радость за беглецов была все еще там, но теперь ее омрачала легкая грусть и смущение. В своих сияющих чертогах Серафим стоял, дрожа от осознания собственной реакции. Его крылья были напряжены, хвост поджат и неподвижен. —Что со мной не так? — прошипел он сам себе. — Разозлиться? Из-за чего? Из-за того, что он проявил заботу о других? Это же... это же... И тогда до него дошло. Пришло не как мысль, а как физическое ощущение — удар под дых. Ревность. Он ревновал. Его, Архитектор Реальности, охватила примитивная, дикая ревность к двум беглым служащим только потому, что Вильзивул о них беспокоился. — Но это же нелогично! — воскликнул он в пустоту, его голос прозвучал громко и беспомощно в идеальной акустике зала. — Мы даже не... мы не общались толком! Это всего лишь инспекция! Но логика была бессильна против бури, поднимающейся внутри него. Воспоминания нахлынули с новой силой. Не слова. Ощущения. Тот миг, когда он врезался в Вильзивула. Твердость его груди под тонкой тканью. Прохлада его кожи, контрастирующая с исходящим от него самим жаром. Запах — старых книг, серы и чего-то неуловимого, индивидуального, что было просто... им. Волна смущения смешалась с острым, жгучим вожделением и чисто физическим возбуждением, от которого перехватило дыхание. Он чувствовал себя так, словно его собственная сущность вышла из-под контроля. И тогда он увидел это. Светящееся перо, одно из самых малых на его главном крыле, медленно отделилось и, плавно покачиваясь, упало на сияющий пол. Серафим замер, уставившись на него. Линька? Нет. Время для этого не пришло. Его крылья были совершенны и неизменны, они не сбрасывали оперение, как у низших существ. Это было что-то иное. Его собственная природа, его магическая сущность, реагировала на его внутреннее состояние. Она менялась. Сбрасывала часть себя, освобождая место для чего-то нового. Для чего-то, что он сам не до конца понимал. Паника отхлынула, уступив место жгучему, ненасытному любопытству. Он медленно поднял руку и поднял то перо. Оно было теплым и пульсировало в его пальцах с едва уловимой частотой. Ревность, вожделение, физиологическое возбуждение, необъяснимые изменения в его собственном теле... Это был феномен. Аномалия высочайшего уровня. И он, Серафим, должен был его изучить. Он подошел к своему главному аналитическому пульту, все еще сжимая в руке выпавшее перо. Его пальцы замерли над клавишами, на которых обычно высвечивались данные о космических циклах и потоках душ. Он ввел новый запрос. Не о беглецах. Не о работе. А о самом себе. ФЕНОМЕН: НЕОБЪЯСНИМАЯ ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ И ФИЗИОЛОГИЧЕСКАЯ РЕАКЦИЯ ПРИ КОНТАКТЕ С СУЩНОСТЬЮ ВИЛЬЗИВУЛ. ПРИЧИНЫ. СЛЕДСТВИЯ. КАТЕГОРИЗАЦИЯ. Он нажал «Ввод». И приготовился стать главным объектом своего собственного исследования.ие секунды. И не понял ничего.у уже не хотелось уходить.он видел до этого.е его груди под своей.з их общего, гибридного ребенка.лух она не была. Пока нет.зывает в этом «воробушке». полной надежд жизнью к своему тюремщику.