Воспоминания

Одним хмурым вечером Гоголь решает вытащить Достоевского на прогулку. — Ты посмотри, красота какая! Золотая осень! Пока листья не опали, можно устроить фотосессию. Он хватает с полки старую цифровую камеру и выходит за дверь. Город встречает их далеким шумом машин и запахом мокрого после дождя асфальта. Федор не понимает его энтузиазма и спешки, но послушно плетется следом по узенькой набережной. В его руках — бумажный пакет с пирожными. Он согласился выйти из своей каморки только потому, что Николай пообещал устроить вечернее чаепитие за свой счет. Достоевский едва не засыпает на ходу, так что Гоголь пробует развлечь его разговором: — Я скучаю по времени, когда только приехал сюда. У меня не было работы, не было друзей и знакомых. Днями и ночами я просто слонялся по улицам. Вместе с чайками парил в небесах! Плавал в каналах и реках, и огни фонарей, словно звезды, проносились мимо… — Так вот как ты проводишь свободное время, — смеется Федор. Он проводит рукой по перилам с витиеватым узором. Взгляд его прикован к воде. Такой Достоевский — погруженный в раздумья, но в то же время улыбающийся — самое прекрасное, что есть на Земле. Звук затвора — и сердце Гоголя наполняется радостью. — Я тогда от тоски действительно искупался в реке. Ночью. Меня потом спасатели вылавливали... Улыбка сходит с лица Достоевского. Он смотрит на Николая — и в его взгляде сквозит чувство, которое у нормальных людей зовется «тревогой». Он не раз говорил, что из-за кое-чьей эксцентричности их план по захвату мира может провалиться. Но Гоголь его не слушает. Гоголь плевать хотел на все его намерения и расчеты. Ему вообще на все в этой жизни плевать. Ему ничего не нужно — кроме того, чтобы Достоевский был рядом. Ради этого он готов терпеть и холод, и сырость. Готов на публике вести себя почти сдержанно. Возможно, он даже будет готов совершить преступление, если Федор ему прикажет — а это рано или поздно произойдет… Они молча бредут по мокрым безлюдным улицам, пока не приходят в заросший багровыми и желтыми кленами сад. Вдоль аллеи один за другим загораются фонари, и в их таинственном сиянии Достоевский похож на призрака. Гоголь нажимает на кнопку, и в его коллекцию добавляется еще одно замечательное фото. — Я их на стенку повешу и буду любоваться! — радостно вопит он, распугивая сонных голубей. Достоевский пожимает плечами и плотнее кутается в плащ. На улице он всегда быстро замерзает. Николай думает о том, чтобы предложить другу любимую «шинель». …Если бы он только мог спрятать Федора в своем плаще. Укрыть от всего внешнего мира и любоваться днями и ночами. Он бы позаботился о том, чтобы Достоевский был в безопасности. Сделал бы все для того, чтобы ни одна мрачная мысль его не терзала. — Не получится, — Федор будто бы читает его мысли. — Твоя способность не сгодится для того, чтобы меня удержать. Гоголь выдыхает в стылый воздух облачко пара. Зябко ерзает плечами — теперь колючие сумерки пробрались и под его кожу. Фонари непохожи на солнце, и их свет, увы, не греет. Он трясет головой и выметает прочь оттуда все мысли. Только так, ни о чем не думая, он способен находиться рядом с Достоевским и не сходить с ума. Ветер пригибает кусты к земле, будоражит темную гладь пруда. Играет со спутанными как голые ветки волосами Федора. Ветер шуршит опавшей листвой в бедовой голове Николая. Ветер — он свободен делать все, что вздумается, и Гоголь ему завидует. После знакомства с Достоевским он перестал быть хозяином собственной жизни. И все же, в нем осталось кое-что человеческое — экспрессивность, чувственность, почти детская непосредственность. Он поднимает с земли несколько золотых листьев и, напевая песенку, плетет из них венок. Федор смотрит на него, и в его темных глазах светится знакомая печаль. Гоголь знает, что тот, в отличие от него, много лет не испытывал сильных переживаний. Для Достоевского мир давно стал скучным и предсказуемым. Все его чувства — лишь рябь на безжизненной поверхности озера. И все же, когда он наблюдает за Гоголем, его взгляд мимолетно теплеет. — И правда, красивые листья, — говорит Достоевский, забирая у него венок. Николай с трудом уговаривает его надеть украшение прямо поверх шапки. В конце концов, ему это удается — но взамен приходится пообещать, что скоро они пойдут в сторону дома. Достоевскому идет желтый цвет. — Хочешь покажу фокус? — предлагает ему Гоголь, перегораживая путь к воротам. Он кланяется, делает пару шагов назад и взмахом плаща поднимает разноцветные листья в воздух. Они опадают вокруг Достоевского красно-желтым конфетти. Федор смотрит задумчиво — неясно, понравилось ему или нет. Порой Гоголю кажется, что дело вовсе не в его способности. Если бы он был нужен Федору только как орудие, тот не позволил бы ему так приблизиться. Хочется верить, что Достоевский готов терпеть его именно ради таких моментов. Моментов, когда Николай своим золотом накрывает его черную озерную гладь. — Я сделаю последнее фото. На память. Он в пару шагов подскакивает к Федору и встает рядом. Шепчет: «Улыбнитесь, вас снимают», — и, вытянув руку перед собой, фотографирует их обоих. Онемевшие пальцы выключают камеру. Рядом с Достоевским теплее, так что Николай не торопится отстраняться. Он вдыхает воздух, пахнущий осенью, и блаженно жмурится. [На снимке — двое в окружении разноцветных листьев. Улыбающийся Гоголь с розовыми от холода щеками, задумчивый Достоевский в дурацком сбившемся на бок венке. На ней нет одержимости и грандиозных планов. Нет одиночества и разбитых надежд. Просто лучшие друзья на вечерней прогулке, и ничего большего. Николай ее распечатает и вложит в альбом, чтобы разглядывать долгими зимними вечерами.]