Ханахаки

Рико как-то обронил слово о древней, окутанной мрачной романтикой японской легенде. Ханахаки – проклятие неразделенной любви, когда из груди страдальца рвутся цветы, прорастая сквозь боль и отчаяние. Аарон не помнил деталей, но суть врезалась в самое сердце, словно заноза. Прекрасная и трагичная метафора для книжных романов, казалось бы, далекая от реальности. Но судьба распорядилась иначе. Уже целый год сердце Аарона безответно тянулось к Кевину, зная, что тот любит Тею, свою половинку. Сначала Аарон хоронил свою тайну глубоко в душе, но в последние дни кашель приносил не мокроту, а нежные, предательские лепестки. Ледяная паника сковала его, когда он вспомнил слова Рико. Признаться – значило обнажить свою душу, показать самую уязвимую часть себя миру, который мог не понять. Поэтому он заперся в себе, словно в могиле. Первый месяц был агонией. Цветы росли, терзая его изнутри, словно хищные звери, рвущие плоть. Однажды Нил, с тревогой в глазах, спросил: — Аарон, ты слишком часто кашляешь. Что с тобой? — Все в порядке, пустяки, — отмахивался он от всех, кто пытался достучаться до его души. Шел второй месяц, и Аарон начал вести дневник, исповедуясь безмолвной бумаге. Словно назло самому себе, он мучительно наблюдал за Кевином и Теей, за их нежностью, которая разрывала его сердце на части. Кашель становился яростным, лепестки смешивались с кровью, дышать становилось все труднее, словно кто-то выжимал из него жизнь. Тренировки превратились в пытку, некоторые приходилось пропускать, другие – преодолевать из последних сил, чтобы рухнуть в изнеможении в своей комнате, в своей тюрьме. Каждая запись в дневнике была криком души, отчаянным воплем о помощи, которую никто не слышал. Болезнь пожирала его изнутри, оставляя лишь пустую оболочку. Каждый день – это новый букет окровавленных лепестков, смытых в унитаз вместе с надеждами на будущее, которое никогда не наступит. Легенда, рассказанная Рико, обретала зловещую ясность, словно предвестие неминуемой гибели. Конец предопределен. Аарон осознавал, что признание Кевину ничего не изменит. Тот будет любить Тею, а Аарон будет гнить изнутри, наблюдая, как цветы прорываются наружу, словно сорняки, заглушающие ростки жизни. Он заперся в своей комнате, отказываясь от мира, от игры, от самой жизни. День за днем, каждый вырванный с болью цветок – ради возможности поесть, оставаясь незамеченным – находил свой бесславный конец в унитазе. Словно он пытался смыть не только цветы, но и свою любовь, свою боль, свою обреченность. Через месяц тело Аарона окончательно покорилось цветам, дневник был исписан до последней страницы. Собрав последние силы, он написал на обложке белой ручкой по темному фону: «Моему любимому Кевину», и поставил дату. Предсмертное послание, крик души, застывший на бумаге. Громкий, предсмертный кашель. Цветы заполнили легкие, лишая воздуха, словно удушающая петля. Он судорожно пытался вдохнуть, но все было тщетно. Ручка выпала из ослабевшей руки. В этот момент Кевин вернулся с тренировки вместе с Теей. — Отличная тренировка, — промурлыкала девушка, целуя Кевина в щеку, а затем посмотрела на дверь комнаты Аарона. — Почему он так долго не выходит? — Около месяца, — ответил Кевин, закусив губу. Беспокойство закралось в его сердце, но он старался не подавать виду. — Странно. Что за болезнь, что заставляет его так долго прятаться? Жив ли он вообще? — Ну, еда из холодильника пропадает, значит, жив, — пожал плечами Кевин и потянул девушку в свою комнату. Пытаясь развеять дурное предчувствие, он улыбнулся Тее. Вскоре запах цветов стал невыносимо сильным, удушающим, возвещая о смерти, дающей жизнь буйному цветению. Лисы почуяли неладное. Запах привел их к запертой двери Аарона. Эндрю фыркнул, пытаясь скрыть волнение: — Надо же было этому придурку запереться. Дверь выбили с ноги, и увиденное заставило всех застыть в ужасе, словно громом пораженных. На столе – дневник, рядом – безжизненная рука Аарона, увитая цветами. Лепестки устилали стол и все его тело, словно погребальное покрывало. Цветы оплели стены, превращая комнату в зловещий, смертельно прекрасный сад. А сам Аарон стал корнем, питающим это буйство красоты и смерти. — Твою мать… — выдохнул Кевин, глядя на Тею и не веря своим глазам. — Что это такое?! — потрясенно спросил Эндрю, отшатываясь от увиденного. Нил подошел ближе и взглянул на дневник. — Неделя назад… — Он взял его в руки и показал Кевину. Надпись на обложке заставила Кевина побледнеть, краска сошла с его лица. Нил открыл дневник и начал листать. Записи, полные боли и отчаяния, тянулись полгода, обрываясь на последней: — Неделя назад… — повторил Нил, понимая, что это вероятная дата смерти. Дата, когда оборвалась жизнь Аарона, унесенная проклятой любовью. — Может, кто-нибудь объяснит, что, вашу мать, здесь произошло?! — взревел Эндрю, не в силах справиться с нахлынувшими эмоциями. — Ханахаки, — ответил Рико, появившись из толпы Лисов. В его голосе не было ни капли злорадства, лишь горькое осознание. И все встало на свои места, словно пазл сложился в ужасающую картину. Тишина заполнила комнату, тяжелая и гнетущая, словно склеп. Кевин застыл, словно окаменевший, не в силах отвести взгляда от дневника с его дрожащей, предсмертной надписью. Он взял его дрожащими руками, перелистывая страницы, и с каждым словом, каждой строкой, боль пронзала его все сильнее, словно тысячи игл вонзались в его сердце. Как он мог не заметить? Как мог быть настолько слеп? Чувство вины затопило его, лишая возможности дышать, словно цветы Аарона душили теперь и его. Тея, обычно такая жизнерадостная и полная жизни, прикрыла рот рукой, сдерживая рыдания. Она видела Аарона каждый день, чувствовала его отстраненность, его печаль, но никогда не могла представить, что за этим кроется такая страшная тайна. Несчастная, неразделенная любовь, выросшая в зловещий, смертельный сад. Жалость сдавила ее сердце, и она тихонько всхлипнула, уткнувшись в плечо Кевину, ища утешения в его объятиях. Эндрю, обычно циничный и неприступный, стиснул зубы, отводя взгляд. Он видел Аарона другим – колючим, скрытным, но живым. Осознание того, что тот все это время страдал в одиночку, терзало его душу. Ханахаки… проклятая легенда, забравшая еще одну жизнь, оставив после себя лишь боль и разрушение. Нил медленно положил руку на плечо Кевина, пытаясь передать хоть немного поддержки. Слова казались бессильными перед лицом такой трагедии. Он понимал, что сейчас чувствует Кевин – вину, отчаяние, невозможность что-либо изменить. Оставалась лишь скорбь и память об Аароне, чей нежный букет любви был жестоко оборван неразделенным чувством. Они все потеряли его, каждый по-своему, но потеря Кевина, несомненно, была самой болезненной, самой невосполнимой.