Никогда не помнить

— Блять... Хриплый мужской бас разрезал воздух одновременно с мерзким, сверлящим визгом будильника. ​Костя дернулся подо мной, пытаясь выпростать руку, чтобы дотянуться до тумбочки. Я перехватила его запястье и с силой, на которую, казалось, не была способна в семь утра, вернула его ладонь себе на бедро. — Не смей, — выдохнула я, не останавливаясь. Я сидела на нем верхом, прижимая его к спинке кровати. Черный шелк ночнушки сбился в узел на талии, одна бретелька сползла, обнажая плечо. Он был теплым, сонным и твердым. Мои бедра двигались ритмично, но в этом не было страсти в киношном понимании. Была механика. Была необходимость. Как доза инсулина для диабетика. ​— Ангелина, мы опоздаем… — он попытался приподняться, целуя меня в шею. Губы сухие, дыхание сбивчивое. — Ну правда, опоздаем… Его шепот щекотал кожу, но меня это не трогало. Меня трогало другое. ​Я чувствовала, как натянута кожа на его плечах, когда впилась в них ногтями. Я чувствовала трение. Я специально сместила угол, наклоняясь вперед, чтобы клитор плотнее прижимался к его лобковой кости. Жестко. Грубо. Мне нужно было стереть себя об него, чтобы искра наконец-то пробила эту ватную изоляцию, в которой я находилась последние сутки. ​Будильник продолжал орать. ​И вот это — этот надрывный вой телефона, понимание, что время идет, что там, в офисе, уже запускают кофемашины, что нас потеряют, а мы здесь, в потной, скомканной постели — вдруг сработало как катализатор. ​Мысль о том, что в меня сейчас входит член Константина Гецати, пока весь мир ждет нас в костюмах и с умными лицами, дала тот самый необходимый импульс. ​— Ещё… чуть-чуть… — прошипела я, закусывая губу. ​В голове было пусто. Только физиология. Нарастающее напряжение внизу живота, которое нужно было дожать, выдавить из себя до конца. Я двигалась резче, почти агрессивно. ​— Твою мать… — простонал он, сдаваясь. Его пальцы сжались на моих ягодицах, оставляя вмятины. ​Пик накрыл внезапно. Не вспышка света, а скорее короткое замыкание. Судорога, которая прошла по телу, заставляя выгнуться и царапнуть его плечи до красных полос. — Блять... да... Мои движения стали рваными, бессвязными. Я замерла на секунду, ловя уходящее эхо оргазма, и тяжело выдохнула, опадая на него. Я закусила губу, но сдавленное поскуливание всё же вырвалось. Будильник, устав надрываться, заткнулся сам. В комнате повисла тишина, в которой слышалось только наше дыхание. Костя, видимо решив, что теперь его очередь, сжал мою задницу сильнее и толкнулся снизу вверх, набирая темп. Его бедра ударили о мои. Он хотел продолжения. Он хотел разрядки. Я открыла глаза. Пелена удовольствия спала мгновенно, вернув привычную серую резкость восприятия. ​— Эй… — я уперлась ладонями ему в грудь, останавливая инерцию. ​— Подожди, — его глаза были затуманены, зрачки расширены. Он не хотел останавливаться. ​— Нет. — Я накрыла его руки своими ладонями, холодными и влажными, и решительно сняла их со своей попы. — Мы же опоздаем. ​— Так нечестно, — он выдохнул это почти обиженно, как ребенок, у которого отобрали конфету. ​Я чуть отклонилась назад, но не слезла. Мое лицо оказалось совсем близко к его лицу. Я видела каждую пору, каждую морщинку, легкую щетину. Видела мужчину, которого многие считали загадочным и недоступным. Сейчас он был просто мужиком, который хотел кончить перед работой. ​— Ты знаешь, какой процент женщин получает оргазм в чисто вагинальном сексе? — спросила я ровным, лекторским тоном. Он снова потянулся ко мне, игнорируя вопрос, явно метя в губы. — Мне всё равно... Я вытянула руку вперед. Моя ладонь с растопыренными пальцами накрыла его лицо, как намордник. Большой палец уперся в щеку, мизинец — в подбородок. Я почувствовала, как его губы шевелятся под моей кожей. ​— Вот именно. Тебе всё равно. ​Я выдержала паузу, глядя ему в глаза. В них читалось недоумение. ​— Я в душ. Я начала медленно слезать. Ощущение того, как он выскальзывает из меня — горячий, твердый и неудовлетворенный — вызвало у меня мстительную полуулыбку. — Ну хоть поцелуй для своего любовника? — донеслось мне в спину. Я обернулась. Он лежал, сложив губы дурацкой уточкой, пытаясь перевести всё в шутку. Меня передёрнуло. ​— Целоваться с мужиком, пока он не почистил зубы — отвратительно, — бросила я, перешагивая через скомканное одеяло. Я открыла дверь ванной, шагнула внутрь, но перед тем как захлопнуть створку, выглянула обратно. Костя всё ещё лежал в той же позе, глядя в потолок. ​— И если будешь теребить свою волшебную палочку, — сказала я устало, глядя на него как на нашкодившего кота, — то заверни потом презерватив в салфетку. Не хочу больше здороваться с твоими «детьми», когда открываю мусорное ведро. ​Я шагнула внутрь и потянула дверь на себя. — Я дрочу без презерватива! — донесся до меня его обиженный вопль. ​Я закатила глаза. Господи, какой же детский сад. Я крутанула вентиль, пуская воду на полную мощь, чтобы заглушить и его голос, и собственные мысли. Стояла, глядя, как пар начинает оседать на зеркале, ждала, пока ледяная струя сменится на кипяток. Мне нужно было обжечь кожу, чтобы почувствовать границы своего тела. Шагнув под упругие струи, я уперлась лбом в мокрую плитку. Провела ладонями по лицу, стирая остатки сна и чужой слюны, потом с силой зачесала мокрые волосы назад. Хуёвое утро. Я ненавижу просыпаться не дома. Ненавижу чужие зубные щетки, чужую постель и дурацкое чувство «гостевого» режима. Я люблю контроль. Люблю свою территорию. Но вчерашний вечер выбил меня из колеи настолько, что мысль о возвращении в пустую квартиру казалась невыносимой. Даже общество Кости с его неуемным эго было лучше, чем тишина моей спальни. Перед глазами снова всплыло лицо вчерашней женщины. Клиентка. Одна из сотен, что ежедневно приносят свои деньги в надежде на чудо, которое им упакуют и продадут наши психологи. Шестилетний мальчик. Пропал три дня назад. Детективы накопали, что отец ребенка — азартный игрок с долгами, и рабочая версия штаба заключалась в том, что ребенка «припрятали» родственники, чтобы выбить из него деньги. Мне написали идеальный сценарий: «Вижу его в темном месте, но он живой. Сердце бьется. Скоро выйдет на связь». Ложь. Красивая, глянцевая, успокаивающая ложь за тридцать тысяч рублей за сеанс. Я взяла в руки фотографию и почувствовала, как пальцы онемели. От глянцевой карточки несло разложением, холодом и тишиной. Энергетика была мертвой. Глухой. Мальчик не был в заложниках, он был в земле. Или в воде. Где-то, где его никогда не найдут живым. Я сказала то, что было в планшете. Глядя матери в глаза, я транслировала «пластиковую надежду», пока внутри меня всё кричало от осознания правды. А потом я едва успела добежать до туалета. Меня рвало желчью, пока в голове крутилось это «он жив». Меня тошнило от самой себя, от своего дара, от этого гребаного цирка, в котором мы — главные клоуны. Жизнь после аварии сделала меня жесткой, спаяла нервы в стальные канаты, но, видимо, где-то в этой конструкции остались слабые места. Люки, через которые всё говно этого мира всё-таки просачивается внутрь. Иногда я искренне завидовала остальным в нашей конторе. Они-то просто врали и спали спокойно. А я знала. Я потянулась к полке и схватила первый попавшийся флакон. Шампунь Гецати. Резкий мужской запах чего-то претенциозно-дорогого. Плевать. Я выдавила густую жижу на ладонь. Всё равно мне придётся натягивать на себя вчерашнее платье и вчерашние трусы. Это унизительно, это грязно, но это цена за попытку сбежать от реальности. Так что запах Гецати, который теперь пропитает мои волосы — это меньшее из зол на сегодня. Я начала яростно втирать пену в корни волос, мечтая, чтобы вода могла смыть не только грязь, но и память о вчерашнем дне. Через пару минут я выключила воду. Тишина обрушилась на меня вместе с холодом, как только стих шум струй. Теперь самое сложное. Натянуть обратно кожу. Скрыть этот пронзительный, дерганый взгляд за слоем ледяной уверенности. Стать той Ангелиной, которую сторонятся и которой платят. Сдержанной, резкой, неуязвимой. Я — просто удачный проект, красивая картинка для клиентов, а не сломанная женщина, которая видит смерть в глазах кассира в «Пятерочке». Я повторяла это как мантру, пока шарила рукой в поисках дополнительного полотенца. Его не было. Конечно. Пришлось тянуться к вешалке Кости. Ещё один жирный минус ночевок не дома. Я ненавижу чужие запахи, ненавижу чужие вещи. Я вытерла волосы, грубо растирая их, чтобы впитали влагу, потом прошлась по телу. Замотав полотенце узлом над грудью — оно едва прикрывало задницу, — я подошла к раковине. Зевнула, чувствуя, как челюсть сводит от недосыпа, и провела ладонью по запотевшему стеклу, расчищая себе обзор. И вздрогнула так, что чуть не снесла локтем банку с кремом. В отражении, прямо за моим плечом, стоял он. Я дернула рычаг смесителя вверх. Вода ударила в раковину — моя быстрая инструкция: «Как не прослыть шизофреничкой, когда разговариваешь с пустотой». Я резко развернулась. — Правила! — прошипела я, тыча в него пальцем. Максим лишь едва заметно усмехнулся. Он стоял, прислонившись к дверному косяку (или пройдя сквозь него, плевать), сложив руки на груди. Его любимая поза. Спокойный, сука, как удав. — Ты говорила только про свою ванную, — парировал он. Голос звучал прямо у меня в голове, минуя уши. В любой другой момент я бы взорвалась. Я бы вывалила на него весь наш гребаный список, который мы утвердили кровью и нервами: Не появляться, когда я в туалете или в душе. Я имею право посрать в одиночестве. Не комментировать мои действия во время работы. Не подглядывать, когда я переодеваюсь. И самое главное, блять, исчезать нахер, когда я трахаюсь. Не стоять в углу, не вздыхать, не оценивать технику партнера. Просто. Исчезать. Это не всё, конечно, но самое главное. Но у меня не было сил орать. Вчерашний день высосал всё. Поэтому я просто сузила глаза, сделала шаг назад, упираясь задницей в край умывальника, и тоже скрестила руки на груди, зеркаля его позу. Полотенце опасно натянулось. — Где ты был? — спросила я сквозь шум воды. Максим пожал плечами. — Дела. — Не ври, — резко оборвала я. — Не вру. — Ты нужен был мне вчера, — слова вылетели раньше, чем я успела прикусить язык. Это прозвучало жалко. Слабо. — Там был мальчик… — Ангелина, — он сделал паузу, — у меня были дела. — Какие ещё дела? Ты призрак! У тебя нет ипотеки, нет работы, тебе не надо жрать! Ты мертвый, Максим! — Ты не знаешь. Он произнес это с железобетонным спокойствием, о которое я разбивалась каждый раз. Его равнодушие против моей взвинченности. Стена против истерички. Да, я и правда не знала. Кто он такой, черт возьми? Неупокоенный дух? Экстрасенс, который просто развлекается в астрале, пока его тело лежит в коме где-нибудь в Склифе? Покойник? Да хоть сам дьявол — какая, к херам, разница, если он увязался за мной хвостом после того, когда я вышла из больницы. Я тогда была переломанная, с дыркой в башке и сквозняком в душе. Я думала, он обычный человек. Симпатичный, мрачный мужик. А сейчас уже неважно. Он стал моим хроническим заболеванием. — Тогда отвали. Я снова резко развернулась к зеркалу, чувствуя, как от злости дрожат руки. Ударила по смесителю, загоняя рычаг вниз. Вода затихла. Спасительный шум, который создавал хоть какую-то иллюзию приватности, исчез. Я смотрела в зеркало. Мокрые волосы сосульками, круги под глазами, синее чужое полотенце, едва прикрывающее наготу. И он. Стоит за спиной, как приклеенный. — Не могу, — ответил он. — Да что ты вообще можешь… — процедила я уже тише. В этот момент дверная ручка дернулась вниз. Резко, требовательно. Замок щелкнул, но дверь, естественно, не поддалась. — Ангелина! — голос Кости звучал уже не игриво, а настойчиво. — Ты там утонула? Я в туалет хочу, вообще-то. Максим в отражении не шелохнулся. Наоборот, он чуть склонил голову набок, и на его бледном лице расцвела гаденькая, торжествующая усмешка. Он наслаждался шоу. С одной стороны — призрак-мудак, с другой — любовник с полным мочевым пузырем, а посередине — я, замотанная в чужую тряпку. — Чего стоишь?! — рявкнула я, глядя прямо в глаза призрака в зеркале. — Проваливай! — Вообще-то, это моя квартира, — донеслось за дверью. — И туалет мой. Я глубоко вздохнула, натягивая на лицо маску безразличия, и щелкнула замком.

***

Я шла по коридору чувствуя, как взгляды коллег липнут к спине, как мошкара к падали. Офисный планктон уже гудел. Моя связь с Костей Гецати давно перестала быть секретом, и теперь каждый работник считал своим долгом проводить меня осуждающим взглядом. Святоши хреновы. Будто сами не трахаются по туалетам и не изменяют законным. Для меня это была просто физиология, способ сбросить напряжение, но для них — повод для сплетен в курилке. — Ангелина Изосимова, мать драконов, повелительница цыган, и пра-пра-пра-пра… Влад Череватый стоял у дверей конференц-зала, подпирая плечом косяк. В одной руке телефон, в другой — картонный стаканчик. На лице ухмылка, за которую, как обычно, хотелось дать в морду. Я подошла к нему вплотную, не сбавляя шага, выхватила стаканчик из его руки и, глядя ему в глаза, сделала большой глоток. Остывший капучино. Гадость. — …правнучка Гришки Распутина, — закончил он, ничуть не смутившись, и оценивающе скользнул взглядом по моему лицу. — Ужасно выглядишь. — Тяжелая ночь, — раздался холодный, скучающий голос Максима прямо у меня за затылком. Я даже не вздрогнула. Привыкла. — А-а-а, тяжелая ночь, — тут же повторил Влад, растягивая гласные, и ловко выдернул свой кофе обратно из моих пальцев. — Я так и понял. Меня передернуло. Я ненавидела эти моменты. Когда эти двое — один мертвый, другой одержимый — были на одной волне. Я чувствовала себя радиоприемником, который не может переключить станцию. Я не могла выключить звук, не могла уйти в другую комнату. Влад знал, что я вижу Максима. Максим знал, что Влад, в свою очередь, видит его. И они оба этим пользовались. — Заткнитесь, — бросила я беззлобно, но твердо. Нажала на тяжелую ручку и вошла. Все, кроме нашего главаря были на месте. Оленька Якубович что-то строчила в телефоне, Олег Шепс крутил в пальцах ручку с видом вселенской скорби. Планерка раз в неделю — это обязаловка. Но экстренный сбор посреди вторника — это всегда к проблемам. И почему-то моя интуиция подсказывала: сегодня мое имя будет в топе повестки. — Всем привет! — громко объявил Влад, заходя следом за мной. Он мгновенно нацепил свою любимую маску придурковатого чернокнижника. Для большинства здесь он был как красная тряпка для быка. Слишком громкий, слишком весёлый. — Привет, Владик, — отозвалась только Марьяна Романова. Остальные промолчали. У нас у всех здесь свои негласные места, как в школьной столовой. Я направилась к дальнему концу стола, стараясь держаться особняком. Мне нужно было просто пересидеть это. И Влад, конечно же, плюхнулся на соседний стул. Ему нравилось сидеть рядом со мной. Отсюда обзор лучше, и можно бесить меня шепотом. Он отхлебнул кофе, с шумом втянул воздух носом и громко, так, чтобы слышали все, заявил: — Сексом пахнет. Прямо разит. Повисла неловкая тишина. Костя закашлялся. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам, но сохранила каменное лицо. ​И тут Максим, беззастенчиво пользуясь всеми привилегиями своей невидимости, скользнул к стулу Марьяны. Он наклонился к ней вплотную, почти касаясь призрачным носом живой кожи, и, блаженно прикрыв глаза, глубоко, с чувством вдохнул запах у её шеи. ​— Не льсти себе, Ангелина, фон стоит не только от тебя, — его голос прозвучал у меня в голове с ехидной вибрацией, пока он продолжал втягивать воздух рядом с её ухом. — Принюхайся к нашей «рыжей ведьме». Ещё полчаса назад Вика стояла перед ней на коленях. И, судя по запаху, совсем не молилась. Я закатила глаза. Господи, избавь меня от подробностей их личной жизни. В этом змеином клубке, где каждый второй строит из себя монаха-отшельника, на самом деле творился такой Содом, что любой бордель позавидует. — В язычество ударилась, — хмыкнул Влад, делая последний глоток и сжимая пустой картонный стаканчик в кулаке. Максим выпрямился, потеряв интерес к шее Марьяны. Он не спеша, с ленцой, заложив руки за спину, поплыл в сторону Виктории Райдос. Шел важно, вальяжно, словно профессор на экзамене, выискивающий шпоры у нерадивых студентов. Остановился за её спиной, наклонился, разглядывая её безупречную укладку. — Тут и я бы был не против сменить веру, — его голос прозвучал с одобрительной усмешкой. В этот момент дверь распахнулась и в кабинет влетел Марат Башаров. Вечно на веселе, со знаменитой манерой ведущего дешевого ток-шоу на ТНТ. Он был не просто организатором этой корпорации фальшивок, он был ее главным конферансье. Марат встал во главе стола, широко улыбнулся, сверкнув винирами, и развел руки в стороны, словно хотел обнять нас всех разом (или задушить). — Привет, мои дорогие! — провозгласил он с театральным пафосом. — А вот и любимый король обезьянок, — прокомментировал Максим, усаживаясь прямо на стол перед Маратом. Влад коротко хохотнул. Он вообще никогда ничего не скрывал. Он всегда говорил исключительно правду, но из-за подачи и этой дурацкой маски клоуна все считали его шутом. Этим идиотам за столом никогда не суждено узнать правды, просто потому что они сами отказываются её видеть. Им удобнее думать, что Влад — фрик. — У меня две новости. И, как вы уже поняли, они не очень хорошие. — Марат плюхнулся в кожаное кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. Он с важным видом начал открывать папку. — Начнем с нашей главной звезды... — С меня? — тут же перебил Влад, подавшись вперед всем корпусом. Марат поднял на него тяжелый взгляд. На долю секунды маска добродушия сползла, обнажив чистое раздражение, но он тут же снова включил режим «супер-босса». Улыбка стала еще шире и еще фальшивее. — Какой ты догадливый. — Когда ж вы уже угомонитесь, Владик? — жеманно, с ноткой усталости в голосе спросила Ольга Якубович, наша штатная «любовная ведьма», поправляя черную вуаль. — Это не я говорю, Оленька, — Влад повернулся к ней, растягивая губы в жутковатой улыбке, — это Толик говорит. Ольга открыла рот, чтобы выдать какую-то колкость про шизофрению, но Марат не любил терять время на пустые разговоры, когда не он был в центре внимания. — Три жалобы за прошлую неделю, — громко объявил он, постукивая пальцем по листу бумаги. — Две за мат, одна за приставание. — Ну так она попросила показать, что случилось с её сестрой! — возмутился Влад, всплеснув руками, будто его обвиняли в краже хлеба у сирот. — Этого не было в сценарии! — рявкнул Марат, теряя терпение. — Психологи прописали ей утешение, а не твои... перформансы! — Да до одного места мне эти ваши сценарии! — Влад отмахнулся, как от назойливой мухи. — Зато у меня больше всех клиентов. Очередь на полгода вперед! — И штрафов, — холодно закончил Марат, с громким шелестом перелистывая документы в папке. — Так что в этом месяце твой бонус уходит в фонд покрытия судебных издержек. Следующие... Я не знаю, сколько я не слушала. Минуту? Десять? Я откинулась на спинку неудобного дизайнерского стула, уставившись в одну точку на полированной столешнице, и упорно игнорировала возмущенные возгласы Владика под боком. Он бился за свои штрафы, как лев, а я просто выключилась. Кто мы? Просто шайка мошенников. Элитная ОПГ, торгующая надеждой в розницу. Когда-то я пришла в «Твой Экстрасенс» с надеждой. Я искала стаю. Думала, найду таких же проклятых, видящих и слышащих. Я думала, мы будем обмениваться опытом, учиться ставить блоки, спасать друг друга от безумия. А нашла я идеально отлаженный конвейер по переработке человеческого горя в бабки. Здесь, в соседнем крыле, сидит отдел аналитики. Скучные ребята в серых свитерах, которые не отличат порчу от поноса. Зато они гениально покупают базы данных. Медицинские карты, сливы из ментовки, кредитные истории. К тому моменту, как заплаканная женщина входит в мой кабинет, я уже знаю, от чего умерла её бабушка, сколько абортов она сделала в девяносто восьмом и какой марки машину разбил её муж. Это называется «первичная диагностика». Потом в дело вступают сценаристы. Неудавшиеся драматурги и психологи-троечники. Они берут эти сухие факты и заворачивают их в мистическую обертку. «Это не цирроз печени у вашего папы, это родовое проклятие по мужской линии». «Это не вы дура, которая выбирает абьюзеров, это венец безбрачия, наложенный завистливой подругой». И мы. Актеры погорелого театра. Ольга красиво закатывает глаза, Шепс картинно жжет свечи, Марьяна входит в транс, тряся своими амулетами. Мы продаем им шоу. Мы даем им то, за чем они пришли — сказку. Им не нужна правда. Им нужно чудо. Им нужно, чтобы кто-то авторитетный сказал: «Ты не виновата. Это магия». Самое смешное и страшное в этом цирке то, что я и Влад — единственные, кто реально видят. Я сижу на приемах, читаю заученный текст про «черную ауру», а за спиной клиентки стоит её мертвый сын. Настоящий. С проломленным черепом, серый, жуткий, и орет мне в ухо, что он не упал с крыши, а его столкнули. Он орет, просит передать матери правду. А я не могу. Потому что в сценарии написано: «Несчастный случай, суицид, душа не упокоена, нужно провести ритуал очищения за сто тысяч рублей». И я молчу. Я глушу голос мертвеца таблетками и алкоголем, и говорю то, что написано в бумажке. Потому что правда никому не нужна. Правда разрушит бизнес. Правда посадит людей в тюрьму или сведет матерей с ума окончательно. Я посмотрела на свои руки, сжимающие край стола. Дорогие кольца, идеальный маникюр. Всё это куплено на слезы. — …и наконец, наша Ангелина, — голос Марата прорезался сквозь вату моих мыслей, возвращая меня в душную реальность переговорки. — Давно у бабоньки проколов не было, — протянул Влад, не переставая ухмыляться. Я медленно повернула голову в его сторону и сжала губы так, что они побелели. Я смотрела не на Влада. Я смотрела чуть выше его левого плеча. Там был Толик. Когда я увидела «лучшего друга» Владика в первый раз, я потом неделю не спала без света. Я просыпалась от собственного крика, потому что мне казалось, что эта тварь стекает по стенам моей спальни. Это не был демон из голливудских фильмов — с рогами и чёрной кожей. Нет. Реальность куда отвратительнее. Толик был похож на ожившую гематому. Бурая, вязкая жижа, которая постоянно шевелилась, пузырилась и стекала сама в себя, издавая тошнотворный, влажный звук. Словно кто-то месит сырой фарш руками. У него не было рук или ног. Это был ком сгустившейся крови и гноя, из которого торчали два недоразвитых, склизких крыла — не перья, а лоскуты ободранной кожи и мяса. Лицо… если это можно назвать лицом. Два черных провала вместо глаз, без белков, без зрачков — просто бездна. Ресницы слиплись от сукровицы, редкие волосы прилипли к черепу, словно их намазали клеем. Он висел в воздухе за плечом Влада, и каждый раз, когда он «дышал», по его поверхности лопались кровавые пузыри. Единственный плюс во всем этом аду — когда эта пасть, полная гнилых зубов, открывалась, его слышал только Череватый. Иначе я бы точно вскрылась. Я смотрела на это месиво и не понимала: как? Как за эти годы, что открылась эта проклятая «форточка» в голове, я еще не сошла с ума окончательно? Почему я еще не в мягких стенах, а сижу здесь, в кожаном кресле, и пью кофе? Я застыла. Звуки совещания снова начали отдаляться, превращаясь в гул. Я всегда теряю контроль, когда вижу этих тварей из нижнего мира так близко. Меня затягивало в их черноту. — Ангелина! — резкий крик Максима хлестнул, как пощечина. Он всё ещё сидел на столе возле Марата, болтая ногами, и смотрел на меня с тревогой. Я вздрогнула всем телом, моргнула и резко обернулась на голос начальника, выныривая из липкого кошмара обратно в офис. Марат прочистил горло, явно чувствуя, как изменилась атмосфера. Он перестал улыбаться. — История с тем вчерашним мальчиком… — он сделал паузу, перебирая бумаги, будто искал там оправдание. — В общем, его нашли. — Так это же хорошо! — с энтузиазмом воскликнул Олег, еще не уловив смену тональности. — Мертвым, — констатировал Влад. Его голос прозвучал глухо, без прежнего веселья и клоунских интонаций. Толик за его спиной в этот момент лопнул очередным кровавым пузырем, словно ставя жирную точку.

***

Замок поддался раза с пятого. Я навалилась на дверь спиной, слыша, как щелкнул металл, отрезая меня от лестничной клетки. Во мне сейчас плескалось столько алкоголя, что вестибулярный аппарат давно подал в отставку, и я едва держалась на ногах. Но даже эта лошадиная доза, способная свалить грузчика, не работала. Она не глушила эфир. Она не стирала память. Он мёртв. Он мёртв. Он, блять, мёртв!!! Это не было мыслью, это был набат. Ритмичный, сводящий с ума стук изнутри черепа. Мальчик в овраге. Скомканное, остывшее тельце, пока я, накрашенная и уложенная, вещала его матери заготовленную историю». Я изо всей силы запустила левую руку в волосы, сжала пряди у самых корней и рванула на себя. До хруста. До слез на глазах. Мне нужна была физическая боль, резкая, отрезвляющая, чтобы она перекрыла эту черную, гниющую дыру в груди. Чтобы вытеснила тошнотворное чувство вины. Но боль только скользнула по поверхности. Я проклята. Я, сука, проклята, и до конца своих дней буду носить в себе эту кладбищенскую грязь, улыбаясь на людях. В правой руке я всё ещё сжимала начатую бутылку дешевого белого сухого, купленного в круглосуточном на углу. Я поднесла горлышко к губам и сделала огромный, жадный глоток. Желудок спазматически сжался, грозясь вернуть всё обратно. Я уже физически не могла пить, меня мутило от одного запаха, но я заставляла себя глотать эту дрянь, как анестезию, которая почему-то перестала действовать. Мне нужно было перестать чувствовать. Хоть на час. Кое-как, путаясь в собственных ногах, я стянула туфли. Одна отлетела в стену, оставив черную полосу на обоях. Плевать. Я побрела по коридору, тяжело опираясь рукой о стену. Споткнулась о брошенный вчера кроссовок, едва не впечаталась лицом в косяк, но нащупала выключатель. Щелчок. Свет ударил по глазам. Я шла в гостиную, методично, с маниакальным упрямством врубая всё, что попадалось под руку. Бра, верхний свет, торшер в углу, подсветку на кухне. Я заливала квартиру слепящим, электрическим светом, потому что до одури устала от тьмы. Мне было страшно. Темнота в моей жизни никогда не бывала пустой — в ней всегда кто-то стоял, кто-то дышал, кто-то смотрел на меня мертвыми глазами. Мне больно. Господи, как же мне больно. Я больше не хочу. Не хочу видеть, не хочу знать, не хочу быть соучастницей. Я прошла мимо дивана, больно ударилась бедром об угол комода — даже не поморщилась. Мой взгляд был прикован к балконной двери. Я протянула дрожащую руку к белой пластиковой ручке. Пальцы почти коснулись холодной поверхности. — Стоять. Слово прозвучало не в комнате. Оно прозвучало прямо у меня над ухом. Тихое, спокойное, лишенное интонаций, но от него по затылку побежали ледяные мурашки, а волоски на руках встали дыбом. Я замерла. Рука так и осталась висеть в миллиметре от ручки. Дыхание перехватило. Мне хотелось завыть в голос. И одновременно — истерически рассмеяться, размазывая по щекам тушь. Какая же изощренная, сучья ирония. Единственный... человек? Кто он вообще такой? Призрак? Дух? Неупокоенный священник, застрявший между мирами? Единственный, кому я могла всё рассказать, перед кем могла вывернуть свою гниющую душу, не подбирая слов — был мёртв. И по идиотскому, жестокому стечению обстоятельств, он же и был первопричиной того, что я схожу с ума. Мой личный надзиратель из ада. ​— Я больше не буду, — прошептала я хрипло, обращаясь к отражению в темном стекле балкона, где за моим плечом угадывался высокий силуэт. ​И с силой надавила на ручку вниз. Раздался сухой щелчок механизма. Я тут же подумала. Двенадцатый этаж. Достаточно, чтобы асфальт внизу решил все мои проблемы разом. Просто открыть пластиковую створку, сделать шаг в ночной московский воздух, и этот шум в голове наконец-то заткнется навсегда. — Давай проверять не будем, — так же тихо, но с угрожающей сталью в голосе ответил Максим. У меня уже были попытки. Не один раз. И каждый, сука, раз что-то меня останавливало. А точнее — кто-то. После аварии внутри меня не осталось ничего. Буквально. Выжженная земля. Я очнулась не просто с пробитой головой — я очнулась отформатированным диском. Я не помнила ни-че-го. Я смотрела на женщину с красным, отекшим лицом, которая рыдала у моей койки и хватала меня за руки, и искренне думала, что это какая-то уборщица, у которой сдали нервы. Оказалось — моя мать. Периодически я слышала голоса. Обрывки фраз, шепот из вентиляции, плач в пустых коридорах больницы. Я не понимала, кто я и что я. Моя жизнь «до» просто стерлась. Исчезла. Как и я сама. Та, прежняя Ангелина, умерла в искореженном металле, а в ее тело засунули меня — пустую, перепуганную оболочку, не знающую, как дышать в этом мире. Никто не мог помочь мне вспомнить. Врачи прятали глаза и бубнили про ретроградную амнезию и защитные механизмы. Мой телефон в аварии разнесло в щепки, и никто даже не почесался восстановить симку или вытащить данные. У меня не осталось ни фотографий, ни переписок — ничего, что могло бы послужить якорем. Только паспорт, ключи от квартиры, в которой я чувствовала себя воровкой, и рассказы чужих людей. Я изучала себя их глазами. Собирала свой портрет по кускам из баек каких-то неизвестных мне личностей, которые приходили в палату и называли себя моими друзьями или коллегами. Я слушала их, кивала, а сама иногда видела странные, мутные пятна, висящие прямо за их спинами. Тени, искажающие свет. Тогда я еще не понимала. Я думала, это гематома давит на зрительный нерв. Думала, я просто бракованная. Моя психика оказалась недостаточно крепкой, чтобы строить жизнь на руинах, не имея даже фундамента из воспоминаний. Я сдалась очень быстро. И я пошла на крышу. Это была обычная высотка, куда я пробралась незаконно, каким-то чудом сорвав хлипкий замок на чердаке. Я стояла на самом краю, чувствуя, как ледяной ветер забирается под куртку, смотрела на огни машин внизу и хотела только одного — снова исчезнуть. На этот раз окончательно. Закончить то, что не доделала встречная машина. Именно там Максим поймал меня в первый раз. Это был единственный раз — единственный за все эти годы, — когда он до меня дотронулся. Физически. Я уже перенесла вес тела вперед, уже почувствовала эту секундную невесомость падения, когда чужие руки жестко, почти жестоко перехватили меня поперек живота и рванули назад. Мы рухнули на грязный, покрытый гудроном бетон крыши. Он обнял меня сзади, вцепился так, что у меня затрещали ребра, намертво прижимая к себе. И от этого прикосновения... от того, как он меня держал, мне вдруг стало настолько пронзительно тепло и невыносимо больно на душе, что плотина рухнула. Я зашлась в истерике. Я выла, как дворовая собака, царапала его руки, пыталась вырваться, захлебывалась слезами и соплями. А он просто молча держал меня, впитывая мою агонию, пока я не обмякла, опустошенная до самого дна. В тот момент, лежа на грязной крыше и чувствуя его стальную хватку на своем теле, я даже на долю секунды не могла подумать, что он не человек. Что меня баюкает тот, у кого нет ни пульса, ни дыхания. — Мне просто нужен воздух, — я сделала паузу, облизнув пересохшие губы. Следующее слово выдиралось из горла с кровью. Я ненавидела его. Ненавидела эту вынужденную, жалкую слабость. — Пожалуйста. — Открой на проветривание, Ангелина, — ровно ответил он. Без торжества, без снисхождения. Просто констатация факта. Я закрыла глаза на пару секунд, втягивая носом спертый воздух квартиры. Сделала шумный выдох и послушно повернула ручку вверх, откидывая тяжелую пластиковую створку на проветривание. В щель тут же скользнул прохладный ночной сквозняк. Было ли мне унизительно? Нет. Какое, к черту, унижение. Перед кем мне тут держать лицо? Перед мертвецом, который и так при желании может выпотрошить мою черепную коробку и прочитать каждую грязную, отчаянную мысль? О, как бы мне хотелось сделать то же самое. Залезть к нему в голову. Понять, из чего он соткан. Узнать о нем хоть что-то, кроме короткого «Максим». Кто он был? Кого любил? Как сдох? Или вообще никогда не умирал. Я не могла разгадать его. Сначала меня трясло от первобытного ужаса при его появлении, потом пожирало больное любопытство, а сейчас… сейчас я просто отпустила. Смирилась с ним, как с неизлечимым диагнозом. Я отвалилась от балконной двери, шаркая ногами, дошла до дивана и просто сползла по его обивке на пол. Уселась, привалившись ноющим затылком к мягкому краю. Бутылка всё ещё болталась в руке. Я машинально поднесла её к лицу, сделала очередной глоток — и тут же зажала рот ладонью, судорожно сглатывая. Желудок скрутило спазмом, кислая слюна брызнула под язык. Еле удержала тошноту внутри. Откинув голову назад, я полуприкрытыми глазами наблюдала за ним. В залитой светом комнате его очертания парадоксальным образом становились всё чётче, плотнее. Он подошел к стене. Протянул руку к блоку выключателей и замер, глядя на меня. — Можно? Я лишь вяло пожала плечами. Мне было всё равно. Моя истерика перегорела, оставив после себя только серый пепел. Щелчок. Один. Второй. Третий. С ним мне было не страшно. Он медленно перемещался по гостиной, методично гася эту истеричную иллюминацию. И каждый раз, когда очередная лампа тухла, я ловила себя на одной и той же мысли: как он, блять, это делает? Он же сгусток энергии, сквозняк, пустота. Откуда в нем берется эта физическая, кинетическая плотность, чтобы надавить на кусок пластика? Как он тогда, на крыше, смог удержать мой вес, падающий вниз? Законы физики ломались рядом с ним, и это бесило. Свет погас везде, кроме тусклого бра в коридоре. Максим подошел ко мне — бесшумно, не отбрасывая тени на паркет. Наклонился, взял с дивана жесткую декоративную подушку и сел на пол рядом. Не вплотную. Оставляя между нами буферную зону сантиметров в сорок. Он положил подушку на ковер ровно посередине между нами и пару раз несильно хлопнул по ней призрачной ладонью. Жест, понятный без слов. Вообще-то, мы почти не разговаривали. Полноценных диалогов у нас не случалось. Я предпочитала либо орать на него в припадке, либо обиженно огрызаться, либо делать вид, что его не существует в природе. А он… ему и не нужно было спрашивать «как прошел день». Он и так знал обо мне всё. Всю мою подноготную, все мои кошмары, весь тот пиздец, который я носила в себе каждый день. Я со стуком поставила недопитую бутылку на пол. Сползла чуть ниже по обивке дивана и послушно положила тяжелую, гудящую голову на предложенную подушку. Повернула лицо к нему. Между моим носом и его бедром были считанные миллиметры. Мы были так близко. Я чувствовала неестественный холод, исходящий от его фигуры. С той самой ночи на крыше мы больше никогда не касались друг друга. — С днем рождения, Геля. Его голос прозвучал ровно, без интонаций поздравительной открытки. Скорее, как оглашение неутешительного диагноза. Я медленно, с тяжелым усилием закатила глаза под закрытыми веками. Как-то раз он подслушал мой натянутый телефонный разговор с матерью. С тех пор он не упускал возможности ткнуть меня этой липкой, инфантильной формой моего имени. «Геля». Так зовут домашних, послушных девочек с розовыми бантами, а не выгоревших, спившихся баб, которые регулярно общаются с покойниками. Я ничего не ответила. Просто повернула голову, с силой утыкаясь носом и губами в плотную наволочку. Втянула носом запах пыли и залежалого синтепона. Может, если прижаться еще плотнее, вдавить лицо в ткань так, чтобы перекрыть кислород, то хотя бы так получится задохнуться? Я ненавижу свой день рождения. Не из-за цифр в паспорте и не из-за отсутствия праздника. А потому, что именно в этот день я и разбилась. Мой личный праздник стал днем моих же похорон. Та, нормальная Ангелина, сдохла на мокрой трассе под визг тормозов и хруст собственных шейных позвонков. А на её месте, в палате реанимации, под писк приборов очнулся этот сломанный Франкенштейн с открытой форточкой в преисподнюю. Спустя время, неохотно и болезненно, мозг начал подкидывать мне обрывки. Жалкие, тусклые слайды из прошлой жизни. И, если быть до конца честной, меня тошнило от каждой версии себя, которую я вспоминала. Я видела в этих флешбэках холодную, отстраненную суку. Видела зажатую, вечно всем недовольную истеричку. Видела женщину, рядом с которой людям никогда не было тепло. «Волк-одиночка». Это звучит пафосно и красиво только в дешевых криминальных сериалах. В реальности это означает, что ты просто дефектная. Социальный инвалид. Меня никогда и никто не понимал. Ни до аварии, ни после. Люди всегда казались мне чужими, сотканными из мелких, жалких страхов, бытового вранья и примитивных желаний. Я не могла вписаться в их мир. Я всегда стояла на обочине, наблюдая за их суетой через какое-то мутное, непробиваемое стекло. А теперь... Ирония достигла своего апогея. Теперь я сижу на полу, пьяная в хлам, с разодранной в клочья психикой, и единственная компания в мой день рождения — это мертвый мужик. Сущность, от которой тянет замогильным холодом и который знает про мою гнилую изнанку больше, чем я сама. Я лежала, чувствуя, как от его бедра, находящегося в миллиметрах от моего носа, веет ледяным сквозняком. — Заткнись, — наконец глухо выдохнула я прямо в подушку, не открывая глаз.

***

Она уснула около часа назад. Только когда дешевое вино окончательно вырубило её истерзанный мозг и дыхание стало глубоким, я наконец смог позволить себе это. Сбросить маску. Перестать быть её личным, циничным надзирателем. Я медленно протянул руку. Собрать достаточную плотность в пальцах, чтобы воздействовать на физический мир, всегда стоило колоссальных усилий, но сейчас мне было плевать. Всё для неё меня. Я невесомо коснулся её щеки. Подцепил влажный черный локон, прилипший ко лбу, и осторожно заправил его за ухо. Кожа. Я почти забыл, каково это — чувствовать тепло чужой кожи. Я прикрыл глаза, до боли стиснув челюсти, потому что внутри, там, где у нормальных людей бьется сердце, всё вдруг сжалось и взорвалось. Это не было похоже на вспышку. Скорее, на мириады мелких салютиков, сотканных из битого стекла — они рвались где-то под ребрами, оставляя после себя кровоточащие микротрещины. Как же я мечтаю... Каждый гребаный день, каждую минуту, проведенную в этом странном, подвешенном состоянии между «здесь» и «там», я прошу лишь об одном. Просто о шансе вот так касаться её. Легально. Не воруя секунды, пока она в отключке. Я не прошу ответов у Вселенной, не прошу вернуть всё назад. Только право гладить её по волосам, когда ей страшно. Я изо всех сил пытаюсь забыть то, что было «до». Выжечь из памяти. Задушить воспоминания о тех липких, жарких ночах, которые мы делили на двоих в этой самой квартире. Её сбивчивое дыхание, обжигающие, влажные поцелуи на моей шее. Её тихий, грудной смех в темноте спальни, от которого у меня мутилось в голове. Я помню её глаза. Большие, глубокие. Глаза женщины, которая смотрела на меня так, словно я был единственным смыслом в её жизни. А теперь... теперь они смотрят сквозь меня. В них есть злость, есть страх, есть усталое раздражение, как от назойливой мухи. Но в них нет узнавания. Лобовое стекло той машины стерло меня из её реальности подчистую. Вырезало с корнем. Для нее я просто сбой матрицы. Чокнутая галлюцинация. Фантом по имени Максим, который почему-то привязался к ней после комы. Она не помнит. И эта амнезия — самая изощренная пытка, которую только можно было для меня придумать. Наблюдать за тем, как женщина, ради которой я... переступил черту, теперь спит с другими просто от отчаяния. Видеть, как она ломается день за днем, и не иметь возможности обнять её по-настоящему. Но сказать ей правду — значит добить. Её психика держится на честном слове и антидепрессантах. Если она узнает, кем я был для нее. Если поймет, почему я теперь застрял здесь в такой форме, и что именно она забыла в тот день на трассе... Ее разум просто рухнет. Она снова выйдет на балкон, и в этот раз ни моя воля, ни законы физики ее не удержат. Поэтому я буду молчать. Буду слушать, как она огрызается, буду ловить её полные ненависти взгляды и играть роль загадочного ублюдка. Это моя цена за то, чтобы она продолжала дышать. Я убрал руку от её лица и просто остался сидеть рядом в темноте, охраняя её тяжелый, ломаный сон.