Schwesterlein

От напряжения сводит челюсть. За плотно сжатыми губами зубы сцеплены так крепко, что того гляди начнут крошиться. Айзек машинально скребет пальцами по кожанной обивке заднего сидения, пытаясь по капле выдавить из себя гнев и боль. Фран, будто не замечая его состояния, болтает о том, как приятно было встретить бывшего одноклассника из нормисовской школы, что Питер превратился из смешного парнишки в призматических очках в высокого красавца, такого загорелого и подтянутого. Фран говорит, что он зазывал их обоих присоединиться к его компании в следующей вылазке на пляж у озера Темный След. «Поиграть в волейбол, искупаться и пожарить маршмеллоу на костре». «А еще он хочет напоить тебя дешевым пивом и облапать», — зло думает Айзек. Он никогда не понимал, откуда у его сестры такая тяга к нормисам. Когда он увидел, как Фран улыбается и краснеет, разговаривая в проходе супермаркета с незнакомым ему парнем, то отошел за стойку с чипсами, чтобы понаблюдать. И когда она переступила с ноги на ногу, а потом тряхнула своими волосами, прекрасно зная, что в этот момент всегда выглядит обворожительно, его стальное сердце наполнилось дикой, раскаленной ревностью. Во рту появился металлический привкус, он облизнул губы и сглотнул. Когда она весело рассмеялась над очередной репликой незнакомца и легонько хлопнула того по плечу, Айзек сжал пальцы правой руки, и десяток стеклянных бутылок с органическим яблочным соком в соседнем отделе одновременно дали трещину. Мутноватая жидкость собралась лужицей на полке и закапала на пол. Теперь они едут домой. Радио играет, мать, сидящая за рулем, курит в окно, а Фран не может заткнуться. Все это действует ему на нервы. Он хочет остаться один. Хочет сломать что-нибудь. Едва автомобиль притормаживает на подъездной дорожке, Айзек выскакивает из салона, как ошпаренный. Не слушая окриков и просьб донести покупки, он стрелой взбегает по ступенькам крыльца. Потом — на второй этаж. Хочется скрыться, хочется метать молнии. Хочется спалить этот мир. Просто потому, что Фран, его Фран, так отчаянно кокетничала с парнем по имени Питер. Айзек мог бы сделать так, чтобы Питер уже никогда не смог играть в волейбол. И одним только демонам в преисподней известно, чего ему стоило сдержаться. Он идет было в свою комнату, но понимает, что не сможет продержаться там и минуты. И еще там его быстрей всего найдет Фран. А он не может ее сейчас видеть. Он доходит до конца коридора, дергает неприметную дверь, ведущую на черную лестницу для прислуги, и поднимается еще выше. На третий этаж, в комнатах которого давно никто не живет. Здесь тихо. Пыльно. Душно. Айзек открывает еще одну дверь и входит в детскую игровую. Это комната помнит не одно поколение наследников фамилии Найт. Она завалена их игрушками, ненужной мебелью, памятными сувенирами, о которых забывают, едва занеся домой. Он делает быстрое движение рукой, и шпингалеты на оконных рамах сдвигаются. Следующим жестом он распахивает створки, и в комнату врывается свежий воздух. Айзек осматривается. Первое, что привлекает его внимание — это сидящие рядком куклы. Еще бабушкины. С фарфоровыми головами и ладошками. В выцветших платьицах, в смешных шляпках, что приколоты к блондинистым локонам. Айзек растопыривает пальцы, а потом с силой сжимает их в кулак. Головы кукол словно взрываются, и фарфоровые осколки брызжут во все стороны. Он чувствует толику облегчения. Следующей жертвой становится облупившаяся лошадка-качалка. Айзек швыряет ее в стену снова и снова, пока высохшее от времени дерево не разлетается в щепки. Солдатики, раскрашенные под армию Наполеона, испускают свой последний «оловянный крик», когда он гнет их. Его ярость обрушивается на клавиши детского пианино, и инструмент издает жалобные звуки, пока не замолкнет навсегда. Но этого мало. Мало до невозможности. Айзек взмахивает руками как дирижер, и начинает поднимать в воздух мебель и все остальное, что есть в комнате. Одним поворотом запястья он заставляет предметы крутиться вокруг себя. Медленно, потом все быстрее и быстрее. Это похоже на торнадо, похоже на конец света в кукольном мирке. Игрушки и книги, похожие на подбитых птиц, врезаются в друг друга и вылетают в окна. Просвистевшая мимо отломанная ножка детского стульчика царапает ему щеку. Пыль клубится в воздухе. И кажется, что даже стены старого дома стонут от ужаса. Управление этой безумной каруселью забирает у него кучу сил, его руки дрожат. Закушенная от напряжения губа кровоточит. Но вместе с прикладываемой энергией его тело покидает то ужасное чувство ревности, сжигавшее его внутренности с того момента, как они покинули супермаркет. Айзек издает громкий вопль, резко опускает руки и левитируемые предметы с грохотом падают на пол. Он тяжело дышит, чувствует, как пот течет по спине. Ему наконец-то стало легче. Скрип коридорных половиц выдает ее почти сразу. Айзек оборачивается и видит Фран на пороге игровой. Она все еще в том же платье, что была в супермаркете. Белом, в вишенку. Смотрит на него без испуга, но с каким-то ранимым выражением лица. Он отворачивается. Проводит пятерней по мокрым волосам и длинно выдыхает. Фран подкрадывается мягко, словно болезнь или смерть. Прижимается сзади, обвивает руками. Ее левая ладонь ложится ровно над его тикающим сердцем, правая — на солнечное сплетение. — Я не поеду на Темный След ни завтра, ни в любой другой день. Завтра мы с тобой отправимся на пикник к ручью. Я сплету венок из луговых цветов, и ты станешь рисовать меня в своем блокноте. Ты будешь говорить о вещах, о которых я ничего не знаю. Я соберу для бабушки корзинку белых, как крылья ангелов, грибов. Ты присоединишься ко мне, когда я пойду купаться в ледяной воде ручья. После мы будем лежать на солнце, дрожащие и смешные. Я буду читать «Грозовой перевал», а ты снова рисовать, на этот раз свои механизмы и изобретения. В конечном итоге я перестану делать вид, что занята историей Кэтрин и Хитклиффа, и стану смотреть на твой профиль. Мы вернемся домой перед самым закатом. Следующим утром мне придется использовать и крем, и пудру, чтобы скрыть засосы на моей шее. И если мама все-таки заметит их, то соврать, что ночью я сбегала на свидание с Диланом. Я получу взбучку, а ты — в очередной раз просьбу следить за сестрой. Айзек кладет свою ладонь поверх ее. — Ты правда этого хочешь? — спрашивает он. Ему стоило бы задать этот вопрос, глядя ей в глаза. Фран кусает его сквозь рубашку, и Айзек вздрагивает. — Ты всегда мой первый выбор, — отвечает она и отступает.        Когда он оборачивается, она снова стоит в дверях.        — Не представляю, какое оправдание ты придумаешь для этого, — обводит она взглядом разгромленную комнату и исчезает в коридоре.        Айзек подбирает с пола уцелевшую тряпичную куклу с глазами-пуговками. И вдруг чувствует себя также — пережившим бурю, что была наслана чьей-то злой волей.