touch of the ghost

- Кто бы мог подумать, что именно ты вернешь мой дух к жизни.

В голубых как небо глазах блестели слезы, пока женщина безмолвно наблюдала за борьбой семьи Аддамс с семейством хайдов. Возможности Ларисы в бестелесной ипостаси были несколько ограничены, но все еще давали шанс помочь своей темноволосой протеже, шею которой с помощью телекинеза сжимал на расстоянии Айзек. Женщина невесело усмехнулась, осознавая всю иронию ситуации: Вещь, с самого детства Аддамс-младшей бывший другом, соратником, подельником и просто родным придатком, сейчас буквально не по своей воле способствовал умерщвлению девушки. В белокурой голове Уимс промелькнула крамольная собственническая мысль о том, что при таком исходе событий ее девочка сможет быть рядом с ней. Невозможность касаться ее раздражала Ларису. Конечно, женщина сразу также мысленно сильно съездила себе по лицу за такие чудовищные идеи, осознавая, что, если Уэнсдей окажется рядом с ней сейчас, Мортиша спасибо не скажет. Ох, она скажет множество самых разных слов, по большей части нецензурных, а потом, не дай Бог, еще и сама к ним присоединится от горя. Перспектива иметь возможность коснуться девушки, но быть духовно избитой руками бывшей одноклассницы, если честно, не прельщала. Утонув в своих размышлениях, Лариса пропустила момент, когда Вещь все-таки опомнился, и вернула свой взгляд на происходящее ровно тогда, когда изможденная контактом с бывшим владельцем рука вырвала механическое сердце из груди Айзека, заставляя чету Аддамсов ликовать. Запоздало повернувшись, Лариса с печалью осознала, что теперь Уэнсдей ничего не угрожает, а значит, совсем скоро придется с ней попрощаться. Конечно, женщина дала ей обещание остаться рядом и дождаться ее возвращения. Но никто не подумал о том, что Уимс, зная о том, как сильно любят Аддамсы, может солгать. Она не хотела этого, она ненавидела себя, целуя перенесенную из реального мира в потусторонний девушку на прощание, она тенью следовала за каждым шагом брюнетки, желая подольше посмотреть на нее. Сильную, храбрую, безжалостную и немного сломанную, что, естественно, никак не отражалось в мимике. Только вот Лариса видела, как Аддамс вздрагивает, чувствуя неосязаемое касание к своему плечу, хмурится, машинально трогая рукой место соприкосновения родной души к материальному и такому бесполезному в данном случае телу. И после того, как разочарование накрывало Уэнсдей, а в глазах закипали злость и невыплаканные едкие слезы, которые девушка умело контролировала, Лариса понимала: если она останется, не останется Уэнсдей. Ее маленький темный ворон будет терять свои силы капля за каплей, перестанет нуждаться в ком-либо кроме Ларисы, начнет увядать, как срезанный георгин, позабудет семью и друзей, утонет в чувстве бесконечного сожаления от невозможности быть с той, кого любит так сильно своим черным сердцем. Уимс хорошо была знакома с миром духов и знала, что, отчасти, ее обещание ложью не являлось: она действительно могла переносить сюда Уэнсдей. Вот только хотела ли? Хотела ли стать причиной, по которой разум девушки потеряет свою остроту, а психика предательски кинет в пучину безумия, вынуждая хозяйку либо найти способ воскресить любимую женщину, либо расстаться с целым миром, потому что ее миром станет погибшая от рук нормиса директриса? Ругнувшись себе под нос, Уимс практически насильно заставила свою голову отвлечься от себя любимой, чтобы проследить, как Аддамсы уходят из проклятого места, поддерживая друг друга. Хорошо, теперь никому не грозит смерть, истощение от пыток, исчезновение сил и так далее, и тому подобное. Закатив глаза на собственную раздражительность, Лариса отрешенно подняла взгляд на ясное небо, смотря будто сквозь него. Взгляд затуманился, когда женщина заглянула в видение, недоступное ее ворону из-за ее же оплошности и высокомерия. Из-за собственной ухмылки, возникшей от гордости за строптивую ученицу, сосредоточиться получалось плохо, поэтому Ларисе пришлось очень сильно постараться, прикрыв глаза, чтобы заглянуть в видение еще раз. Мортиша, Гомес, Пагсли, Ларч, Вещь… Родственники, имен которых Уимс не знала или не помнила. Что-то было не так. Распахнув глаза, женщина поперхнулась воздухом и закашлялась от всепоглощающей тревоги, вдруг накрывшей все ее бестелесное естество. На картинке, которая, кажется, уже успела отпечататься на обратной стороне век директрисы, по неизвестным и очень пугающим причинам Лариса не видела Уэнсдей. Либо барахлит видение, в чем Уимс сильно сомневалась, учитывая свою принадлежность к иерархической фракции духовных наставников, либо что-то не так со связью между Аддамс-младшей и Ларисой, что тоже казалось невозможным вариантом. Отведя беспокойный взгляд от занимающегося рассвета, Лариса решила благоразумно переместиться к своей ученице, чтобы воочию убедиться в ее целости и сохранности. В конце концов, по ее самым точным и честным предположениям, за сутки, прошедшие с их последней, немного неловкой – спасибо, Мортише, – встречи, Уэнсдей не могла придумать ничего, что замкнуло бы ее на Ларисе. Уимс щелкнула в воздухе пальцами дважды, молясь всем потусторонним силам.

***

Уэнсдей получила от матери дневник Офелии и впервые за долгое время посмотрела на нее с благодарностью в глазах. Матриарх их семьи улыбалась дочери уголками губ, с теплом и доверием. Мортиша была не сказать, чтобы прям искренне рада выбору дочери, особенно учитывая нынешнее несколько мертвое положение дел Ларисы, но Аддамсы были нестандартной семьей – такая история вполне вписывалась в их рамки нормы. Почувствовав холод, пробежавший по ногам, Мортиша перевела взгляд за спину Уэнсдей, и та, по мнению Тиш, повернулась настолько быстро, что было слышно хрустнувшие от резкого движения позвонки. - Отрадно видеть вас вместе, – слегка улыбнувшись, промолвила высокая женщина. – Восстановление ваших семейных уз – это первый серьезный шаг к возвращению твоего дара. Теперь, когда это случилось, я ухожу в заслуженный отпуск. Слова рухнули как подстреленный в лесной чаще олень, поднимая в сердце Уэнсдей бурю. Мортиша подавила желание прикоснуться к плечу дочери в попытке удержать ее на месте, когда Аддамс-младшая порывисто шагнула к директрисе, затормозив на полпути. - Кто бы мог подумать, что именно ты вернешь мой дух к жизни.

***

Уэнсдей защипало глаза от тоски, которой был пропитан тихий голос ее Ларисы. Девушка ощущала тяжесть, сковавшую грудную клетку тисками, даже не понимая, что задержала дыхание, словно боялась, что каждый вздох отдаляет ее любимую женщину. Голубые глаза, пронзительно смотревшие на нее с легкой грустью, заботой и теплом, заставляли девушку не один день снова и снова прокручивать в голове смертельный для Уимс вечер в, будь она трижды проклята, школьной оранжерее. Лорел Гейтс – ненавистная свихнувшаяся женщина, чьи руки забрали у Уэнсдей ее, теперь мертвая покоилась в неизвестной могиле, куда ее зарыли без почестей, проводов и сожалений. Вот только за несколько месяцев до ее смерти от рук обезумевшего не меньше хозяйки Тайлера Уэнсдей пережила другие похороны. Те, на которых она оставила осколки своего разбитого вдребезги сердца. Принеся на могилу любимой женщины увядшие каллы, любимые цветы Ларисы, Аддамс стояла у серого бесчувственного надгробия, водя прохладными пальцами по каменной плите и дрожа то ли от по осеннему ледяного ветра, то ли от бесконечного чтения инициалов директрисы и цифр, знаменующих тот отвратительный день, когда жизнь, так горячо кипящую в венах вечно улыбающейся женщины, бестактно оборвали ради сумбурных и гадких целей. Уэнсдей не слышала, как шептала все раннее невысказанные признания, не осязала, как по щеке сорвалась и все же покатилась мерзкая соленая капля, не чувствовала, как боль потери скручивает внутренности, практически принуждает опуститься на колени у могилы той, кого Аддамс никогда не сможет забыть. Игнорируя предательскую слабость в ногах, Уэнсдей схватилась за надгробие двумя руками, отчаянно пытаясь удержаться и не взвыть от переполняющих нутро рыданий. Она могла все. Она была в состоянии сделать что угодно, но ей хотелось иметь в себе силы посмотреть вверх, обратиться к небесам и взять ангела за крылья, чтобы попросить. Иметь возможность попросить что угодно, попросить еще один день с ней. Рассказать ей обо всем подряд, попросить о силе и стойкости, в которых так отчаянно Уэнсдей нуждалась. Ее раны физические были видны всем, но душевные – только ей. И она никогда не чувствовала себя такой одинокой, как сейчас.

***

- До новых встреч, Уэнсдей, – с нескрываемой болью попрощалась Лариса. Мортиша кожей почувствовала, как кирпичик за кирпичиком ее вороненок разрушается до основания. Как только Уимс развернулась и ушла, не оборачиваясь, Мортиша еле успела подхватить дочь, падающую на пол в истерике. Слезы обжигали бледное лицо и не успевали высыхать, пока мать прижимала девушку к себе, поглаживая по спине в попытках успокоить безутешную Уэнсдей. - Она же пообещала остаться, она же сказала… – сквозь всхлипы совсем по-детски обиженно бормотала Уэнсдей, сжимая крепкие материнские руки и цепляясь за мать как за спасательный круг. Боль дочери разъедала материнское сердце, внезапно громкий плач девушки гулким эхом проникал в стены поместья Ротвуд. Мысль, пестрой птицей промелькнувшая в голове Мортиши, запела своей очевидностью. Только ворон может помочь ее вороненку. Их вороненку, - промелькнул голос Ларисы в подкорке сознания, и Мортиша, смирившись с поражением этой женщине, согласно кивнула сама себе. Что уж отрицать, подтверждением того, что теперь дочь придется делить с заносчивой блондинкой, служили мокрые от слез рукава платья, в которые уткнулась носом Уэнсдей, все еще горюя. Рыдания сменились всхлипами, прерывавшимися тяжелыми глубокими вздохами: так дети, наплакавшись, хватают ртом воздух, пытаясь прийти в себя. - Уэнсдей, дорогая, посмотри на меня, – повернув заплаканное лицо девушки к себе, Мортиша серьезно всмотрелась в бездонные темные глаза, пытаясь увидеть там хоть каплю сознания. - Я не хочу учиться жить без нее. Моей душе не нужно место, в котором не будет ее голоса, – через слово переводя дыхание, прошептала Аддамс-младшая. - Возможно, тебе и не придется. Но ты должна выслушать меня очень внимательно, – тихо проговорила Мортиша, стараясь не зажечь глаза дочери надеждой раньше времени. Сглупила, если не лукавить. Еще на «возможно» лицо Уэнсдей посветлело, а бледные щеки тронул заметный румянец. Любовь, трепетно убаюканная горем и щедро посыпанная пеплом утраты, загорелась черным пламенем, словно на пепелище еще тлели угли чувств, и рядом с ними чиркнули спичкой. Юный ворон слишком слепо и быстро поверил во второй шанс, рискуя обжечь крылья об разочарование, но Мортиша понимала. И ей очень хотелось верить в то, что Розалин Ротвуд, эта высокомерная и эгоцентричная провидица, сможет помочь. Розалин, наблюдавшая за всей сценой еще с момента ухода Ларисы, с циничной улыбкой покачала головой. Обмануть смерть Аддамсам еще не удавалось, но Ротвуд честно не удивилась, что Уэнсдей решила предпринять попытку. Говорят, попытка – не пытка? Тот, кто это сказал первым, явно не был растянут на дыбе.

***

Гомес стоял у ворот кладбища, наблюдая за луной, ярко освещающей полуночное небо. Затеянное ему не казалось глупостью, потому что то, с каким испугом супруга рассказывала о произошедшем, нехило взволновало мужчину в годах. Ожидая, когда Ларч выгрузит все необходимое из машины, отец семейства невольно задумался: как бы он поступил, если бы Мортиши не стало? Удариться в размышления не дала тяжелая поступь высоких черных ботинок. Днем прошла гроза, поэтому шаги сопровождались звонким хлюпаньем от повсеместно расположившихся луж. - Все готово, отец? – от хриплого голоса дочери Гомесу стало не по себе. Окинув девушку взглядом, он молча кивнул, наблюдая, как Уэнсдей берет сумку из рук Ларча и уверенно направляется в сторону кладбища. Вся уверенность рассыпалась как карточный домик, когда ноги принесли брюнетку к знакомому до боли надгробию. На серой бездушной плите лежали перевязанные атласной синей лентой черные каллы. - Я слышал, она их любила, – несмело улыбнулся Гомес, подошедший к дочери. - Я таскала ей их после каждой перепалки. Однажды она отчитывала Мэрил… Лорел, – с нажимом поправила себя девушка, – за то, что та не заказала новые семена взамен тех, которые по дурости испортил Аякс. Как ты понимаешь, на следующий день парень простоял камнем весь день, потому что кто-то случайно стянул с его зеркала полотенце, пока он мылся, - на последних словах искусанные губы Аддамс тронула усмешка. Гомес одобрительно хмыкнул, гордясь тем, что его дочь вступилась за свою женщину. Достав из сумки несколько растений, названия которых Гомес не знал и знать не хотел, Уэнсдей начала активно их измельчать и смешивать во флаконе, пока Ларч раскладывал у могильной плиты предметы: статуэтка ворона, белые перчатки, золотая брошь. Вещи, которые до всей этой вакханалии лежали аккуратно сложенными в шкатулке юной провидицы. Шкатулка охранялась столь тщательно, что любопытному Пагсли однажды сломали пальцы при попытке ее открыть, после чего Уэнсдей еще с час вопила на него, рассыпаясь в угрозах и расправах. - Мардук, верховный бог. Гула, богиня-целительница. Иштар, в чьих руках судьбы всего сущего. Розалин Ротвуд, могущественный ворон нашей семьи. Я прошу вашей помощи в действе столь кощунственном и противоестественном, что ни одному ныне живущему человеку не под силу совершить, – девушка сдула челку со лба, прерываясь. Ни Гомес, ни Ларч, ни притаившийся на плече Гомеса Вещь мускулом не повели, когда вокруг могилы появилось голубое свечение, а земля под ногами завибрировала. Шумерские боги отозвались раньше Розалин, которая материализовалась сидящей на надгробии, скучающе свесив ноги. Гомес отметил плохо скрытое раздражение в глазах дочери в ответ на такое оскорбление. - И зачем же именно ты нас призвала, Ворон? – тяжелым голосом вопросил один из духов, грозно смотря на девушку. - Я хочу вернуть назад ту, что мне принадлежит. Ту, кого у меня жестоко отняли. Ту, кто нарушила свое обещание. Гомес был в замешательстве. Если первые два аргумента еще худо-бедно могли убедить древних богов, то как обвинение в предательстве должно было помочь Уэнсдей? - Если бы мы возвращали умерших из-за их обмана, мертвецы бы заменили живых, не находишь? – насмешливо изогнув бровь, протянула Розалин, склонив голову набок. - Она не сдержала обещание быть для меня духовным наставником. Согласно правилам потустороннего мира у нее два пути: гореть в Преисподней или смириться с наказанием, посланным ее вороном, – голос Аддамс-младшей не дрожал, но Гомес видел, что афера, задуманная девушкой, вот-вот даст трещину. Он понял, что она пыталась сделать и незаметно скрестил пальцы с верой в ее успех. - И что именно ты хочешь в качестве расплаты? Наставники не смеют предавать воронов даже самых низменных и примитивных, – тонкий голос другого духа веял возмущением. Ротвуд наблюдала за спектаклем едва сдерживая улыбку. Все же ее взяла гордость за то, как безрассудно Уэнсдей Аддамс пошла ва-банк. Все присутствующие знали, что цена за предательство существует лишь одна. - Ее жизнь, – слова соскользнули с обветренных губ так легко, что Гомес вновь засомневался в удаче дочери. Если она хоть бровью поведет в знак ликования, в могиле будет лежать не только директриса Невермора. — Это честная цена, Ворон. Но что за справедливость готова отдать ты? – третий голос задал вопрос. Уэнсдей закрыла глаза. В мыслях замелькали образы: улыбающиеся ей родители, маленький и такой родной Пагсли, смех Энид, постукивания Вещи, опасности, так кропотливо ведущие ее к смерти. Она могла предложить столько всего, от чего готова отказаться прямо сейчас. Одна проблема: любовь Ларисы Уимс сделала ее мягче. Не позволяла бросить под автобус тех, кто хоть как-то стал ей близок. - Себя. Гомес моргнул, не понимая, какого черта его дочь только что сказала, Вещь беспокойно задергался на плече. - Я готова отдать себя. Мне не нужно сердце, если не будет биться ее. Мне не нужен воздух, если она не будет дышать им. Мне не нужен разум, если в нем нет ее образа. Я не прощу предательства, пока не увижу, как она умирает от моих рук. Каждое слово – словно взмах топора над плахой, и к смертной казни приговорена Лариса Уимс. Гомес окончательно потерялся в ситуации, нервно сжимая полы пальто. - Достойная плата, Ворон. Тому и быть, – вмиг посерьезневшая после слов девушки Розалин спрыгнула с надгробия, вырывая с травой горсть земли с могилы директрисы. - Memento mori. Memento vivere, – простые, знакомые Гомесу фразы упали вместе с землей на могилу женщины и ослепительная вспышка озарила кладбище, ударной волной сбивая с ног присутствующих. Ночное небо будто раскололось пополам, содрогнувшись от божественной силы. Вспышка погасла также быстро, как и появилась, выводя из строя все источники электричества поблизости в радиусе нескольких километров, и даже Луна будто стала светить тусклее. Гомес тер глаза в попытках вернуть себе способность видеть, слыша, как пыхтит поднимающийся Ларч и чувствуя, как Вещь намертво вцепился в его пальто и сердито стучит по плечу, видимо, ругаясь на чем свет стоит. Когда мужчине удалось сфокусировать взгляд, он машинально огляделся в поисках дочери. Картина, которая ему открылась, пробудила испанские ругательства, вперемешку со страхом срывающиеся с его рта. Темноволосая девушка без сознания распласталась на грязной, мокрой земле, раскинув руки в стороны. Сверху, накрыв ее своим телом, лежала в таком же беспамятстве высокая обнаженная женщина с длинными белыми волосами. Спина в единственном источнике освещения казалась мертвенно бледной, но все же, присмотревшись, Гомес понял, что она спокойно вздымается от дыхания. Не веря своим глазам, мужчина торопливо стащил с себя пальто, подзывая Ларча и со всем уважением к женщине укрывая ее верхней одеждой, прежде чем Ларч помог перевернуть ее. Глаза были закрыты, на умиротворенном лице еще виднелась бледность – смерть никого не отпускает бесследно. - Она дышит, – мужчина дернулся от внезапной констатации факта, прозвучавшей со стороны очнувшейся дочери. Уэнсдей резко села на земле, притягивая женщину к себе на колени и беря ее лицо в свои ладони. Гомес не произнес ни слова, с тревогой глядя в темные глаза дочери, в которых застыли страх и неуверенность. Розалин, конечно, поставила финальную точку в этом праведном суде, но шумерские боги идиотами не были. Или Гомес их переоценивал, что тоже допустимо. В конце концов, должно же было Уэнсдей хотя бы раз в жизни повезти. - Лариса, – нижняя губа девушки задрожала. Звать по имени и не знать, последует ли ответ. Держать в руках потеплевшую женщину и знать, что она не похолодеет. Видеть, как под веками дергаются голубые как океан глаза, и гадать, откроются ли они навстречу подаренной жизни. Уэнсдей провела большим пальцем правой руки по щеке женщины, чувствуя подушечкой нежную кожу. Нежную, не гниющую, не истлевшую в прах. Коснулась губами лба, пытаясь дышать. Неловко приобняла наставницу, внешне словно спящую, но не подающую признаков жизни. Уэнсдей не могла позволить себе потерять Уимс еще раз. Только не так, не в попытке вернуть. Скользнув левой рукой в карман своего пальто, Аддамс нащупала фамильный кортик, передававшийся в их семье из поколения в поколение самым сильным воронам. Поняла, что не попрощалась с Пагсли. И с мамой, вероятно, стоило бы объясниться, ведь она так пыталась помочь. Отец стоял рядом, склонившись и не видя спрятанного клинка. Уэнсдей просчитала план с самого начала, и все было довольно просто: выбрать нужную магию, богов и правильный ритуал. Едва услышав сомнительную наводку матери на Розалин Ротвуд, провидица уже знала, что будет делать и не собиралась сдаваться без боя. Немаловажно, что она не собиралась оставаться без своей директрисы при любом исходе плана. Либо с ней, либо никак вообще. Лариса, конечно, недооценила своего ворона, наивно полагая, что после поцелуев в потустороннем мире Уэнсдей не задумает что-то в стиле… Ну, знаете, в стиле Уэнсдей. Поэтому, когда отец вызвался помочь реализовать то, что предложила Мортиша, Уэнсдей даже обрадовалась, с сожалением готовя себе лазейку: если не получится, она не хотела жить дальше. Те минуты, в которые Ларисы обронила «До новых встреч, Уэнсдей», стали для девушки определяющими. Струны ее нервов надломились от осознания, что она больше никогда не увидит Уимс, душа сгорела в черной удушающей дымке, а сердца просто больше не было: от него, склеенного с горем пополам поцелуем в потустороннем мире, остались одни кровавые ошметки, кровоточившие и причинявшие зубодробительную боль каждой клеточке ее тела. Уэнсдей поклялась себе на крови, что не станет с этим жить, не станет жить без нее. Бросив последний взгляд на так и не приходящую в себя директрису, девушка вздохнула. Сердце пропустило удар, в мыслях мелькнул образ матери. Мортиша будет винить себя до конца жизни. Возможно, сначала Уимс, потом Ротвуд, еще кого-нибудь, но в итоге вина ляжет на ее плечи, потому что именно ее советом было затеять это все. Могла ведь смириться и даже попробовать убедить дочь – Уэнсдей горько усмехнулась своим мыслям, признаваясь себе в том, что это была бы провальная стратегия, ведь Уэнсдей никогда никого не слушала. Ладонь, отчего то вспотевшая, крепче сжала рукоять кортика. Перед поездкой девушка любовно наточила его, чтобы не создавать отцу иллюзию того, что ее получится спасти. Уимс вон, не спасло же ничего. Ни в первый раз, ни во второй. Притянув белокурую женщину к себе поближе, Уэнсдей тихо выдохнула, наклоняясь и прижимаясь своими губами к ее. Надежды на ответ не было, надежды вообще, как концепции уже не существовало в голове провидицы – только смирение. Раз она не может вернуть свою директрису к жизни, значит умрет вместе с ней, никаких компромиссов. И даже идиотская в своей наивности идея убеждать шумерских богов в корыстности своих намерений уже не казалась забавной. Мир вокруг никогда не был красочным, но сейчас окружающая ее действительность просто утратила ценность. Больше не было ни боли, ни страха, ни сожалений. Уэнсдей сделала все, что смогла, она честно попыталась. Гомес словно в замедленном кадре с ужасом увидел, как Уэнсдей заносит семейное орудие, размахиваясь так, чтобы чистым движением провести лезвием по своей шее и закончить свою историю. Вещь не успел даже осознать, что происходит, а где-то в поместье Ротвуд закричала Мортиша, пронзенная видением о гибели дочери. Сильная рука взметнулась в воздух, ловя запястье девушки у самой шеи и больно перехватывая его так, что кортик вылетел куда-то на землю рядом. - Моя милая Уэнсдей, что ты делаешь? – распахнувшиеся голубые глаза смотрели в обомлевшие темные напротив. Было непривычно смотреть снизу вверх, а не наоборот. - Лариса, – сдавленно прошептала девушка, окончательно теряя рассудок. Их на глазах Гомеса будто примагнитило: Уимс села, сжимая его дочь в крепких объятиях и утыкаясь носом в темную макушку. Брюнетку трясло от беззвучных рыданий, руками девушка вцепилась в воротник отцовского пальто, так кстати оказавшегося на ее женщине, и весь мир перестал существовать. Лариса – теперь ее мир.

Эпилог.

Солнечные лучи вкрадчиво заползали через стекло в комнату, пробираясь все ближе к бледному лицу. Наконец, они противно заползли на закрытые глаза, вызывая глухое ворчание у обладательницы черных длинных локонов, разбросанных по подушке. Перевернувшись на бок, девушка уткнулась своим телом в препятствие: теплое, размеренно дышащее препятствие отказывалось сдвигаться и уступать место. Брюнетка сонно ткнула ладонью бок, пытаясь скрыться от назойливого утреннего света. - Милая моя, твои тычки не заставят меня сдвинуться ни на миллиметр, – теплый голос, в котором чувствовалась улыбка, достиг слуха девушки. - Лариса, я все еще не утренняя пташка, - уткнувшись лицом в подушку, пробурчала Аддамс, вздрагивая от длинных пальцев, касающихся голой спины, пробегающих по позвоночнику вверх, оглаживая плечи и шею. - Я знаю, родная. Но на попытки изменить это – у меня целая жизнь впереди. Уэнсдей усмехнулась в подушку, уже не пытаясь уснуть. Развернулась, прильнув телом к обнаженной женщине, нежно обнимая и кладя голову ей на грудь. Рядом с Ларисой Уимс ей почему-то больше не хотелось прятаться от солнца. - Ты же помнишь, что в конце эту жизнь мне придется отнять? – водя пальцами по животу Ларисы, спросила Аддамс и засмеялась, услышав раздраженное ругательство, брошенное Ларисой куда-то ей в макушку. Уимс перетянула девушку на себя, голубые глаза смотрели в темно-карие напротив снизу вверх. Опять. - Если ты не перестанешь нести эту несусветную чушь, кому-то придется отнять твою, и что-то мне подсказывает, что Мортиша еще не остыла после того, что ей рассказал Гомес, поэтому завязывай, – строго выговаривала Лариса, к концу речи сокрушенно закатывая глаза от того, как влюбленно смотрела на нее Уэнсдей, ни черташеньки не слушая. - По крайней мере сейчас я знаю, каково это – касаться призрака, – улыбнулась Аддамс, мягко целуя свою женщину. Лариса лишь ухмыльнулась сквозь поцелуй, очень даже непризрачными теплыми и сильными руками обнимая своего ворона. Пальцы скользнули по талии ниже, очерчивая любимые изгибы тела, касаясь бедер и опускаясь ниже. Девушка рвано выдохнула в припухшие от поцелуев губы, шепча что-то совершенно глупое и абсолютно нежное, зарываясь руками в волнистые белые волосы Уимс. Ворчливое утро предвещало перетечь в крайне занимательное, когда Лариса, одаривая бледную кожу поцелуями, спустилась к шее, а затем резко вернулась к лицу, ласково дотронувшись своим носом до носа Аддамс, с любовью смотря в обрамленные пушистыми ресницами счастливые глаза девушки. Пережив самое что ни на есть отвратительное состояние бытия, Лариса не могла надышаться своей Уэнсдей. Каждый взгляд, каждое прикосновение к ней отдавало пламенем, комфортно ласкающим молодую провидицу в исключительно заботливых порывах. И Уэнсдей таяла, растворялась в тактильных ощущениях, не отпуская свою директрису от себя ни на шаг, ценя каждое мгновение так, будто ему было суждено стать последним. Все-таки, у брюнетки был ошеломляющий опыт за плечами, и она не собиралась тратить ни секунды своего существования на что-либо, не стоящее ее внимания. - Радость моя, нам надо вставать, если ты хочешь успеть попрощаться с Фестером перед его отъездом, - прошептала Лариса на ухо брюнетке, которая, потерявшись в ощущениях, жалась к женщине, крепко стискивая в своих объятиях. Такая нужда всколыхнула грусть в мыслях Уимс: она прекрасно осознавала, чем была вызвана такая прилипчивость. После случившегося и всего пережитого Уэнсдей боялась, что если отпустит директрису - кстати, восстановленную в должности - хоть на шаг, на мгновение, то потеряет навсегда. По первости это сопровождалось бессонницей Аддамс, которая просыпалась посреди ночи с паническими атаками, пробиралась в школьные покои директрисы и сверлила взглядом чутко спящую Ларису, практически сразу просыпающуюся от некомфортных ощущений. Несколько дней ушло на то, чтобы вывести сильно травмированную ученицу на откровенный разговор, после которого стало легче: Уимс решила проблему тем, что просто переехала в поместье Ротвуд, научившись спать рядом с беспокойной девушкой. Мортиша была не в абсолютном восторге, скорее, кардинально протестовала, но после тихого, полного тревоги разговора с Гомесом, сдалась, соглашаясь с тем, что их дочери нужна защита и забота. Лучше Ларисы, ради которой Уэнсдей была готова поменять небо с землей местами, и, в принципе, успешно это сделавшей, вытащив женщину с того света, кандидатуры во всем мире просто не существовало. Это было только ее привилегией.