На изломе

Солнце в Аризоне было безжалостным, даже сквозь тонированные стекла их номера в мотеле. Воздух гудел от кондиционера, работающего на износ, пытаясь победить сорокаградусную жару снаружи. Пахло остывшим кофе, сигаретным дымом, который въелся в шторы, и чем-то металлическим — оружием, разобранным и чищенным на журнальном столике. Молчание между ними было привычным, плотным, как смола. Оно не было неловким; оно было их общим языком, на котором они говорили лучше всего. Нил сидел на краю кровати, перебирая пальцами шрамы на костяшках. Эндрю, прислонившись к подоконнику, доедал последнюю пастилу из пачки, его взгляд был пустым и при этом невероятно тяжелым, будто просверливающим Нила насквозь. Игра закончилась несколько часов назад. Адреналин еще пел в их крови, но уже тише, превращаясь в глухое, настойчивое жужжание под кожей. Эта энергия всегда находила выход. Всегда. — Нил, — имя прозвучало из уст Эндрю ровно, без интонации, как констатация факта. Констатация его существования в этом пространстве, в этот момент. Нил поднял голову. Его синие глаза встретились с карими. Ничего не читалось на лице Эндрю. Ничего и всё. — Да. Эндрю оттолкнулся от подоконника. Движение было плавным, хищным. Он сделал два шага, оказался перед Нилом, встал между его расставленных ног. Он не прикасался, просто смотрел сверху вниз, изучая, словно проверяя на прочность. — Ты сегодня почти облажался на третьей четверти, — заметил Эндрю. Его голос был тихим, ровным, без упрека. Просто еще один факт. — «Почти» не считается, — парировал Нил, чувствуя, как напрягаются мышцы его живота. — Считается, — возразил Эндрю. Он, наконец, поднял руку. Не задержался на щеке, не погладил по волосам. Его пальцы в грубых напульсниках обхватили горло Нила. Не сжимая, просто положили, будто проверяя пульс, который тут же участился, застучав прямо в подушечки пальцев Эндрю. — Я видел. Это был не упрек. Это было напоминание. Я видел тебя. Я всегда вижу. Пальцы Эндрю сжались. Всего на секунду. Воздух перехватило, в глазах помутнело, и мир сузился до этого прикосновения, до этого взгляда. Потом хватка ослабла, ладонь скользнула вниз, к воротнику его футболки, и резко дернула его на себя. Нил позволил. Он всегда позволял Эндрю всё. Их губы столкнулись не в поцелуе, а в столкновении. Это был укус, борьба, знакомство заново. Эндрю владел его ртом с безжалостной точностью, его язык был грубым, требовательным, лишающим дара речи и мысли. Нил отвечал с той же яростью, впиваясь пальцами в коротко остриженные волосы на спине Эндрю, чувствуя под тонкой тканью футболки знакомые рельефы мышц и шрамов. Эндрю оттолкнул его назад на кровать. Нил ударился о просмоленный матрас и тут же поднялся на локти, но Эндрю был уже на нем, прижимая его бедрами, своим весом, своей волей. — Двигаешься только с моего разрешения, — прошипел Эндрю, его дыхание было горячим на губах Нила. — Понял? Нил кивнул, не в силах вымолвить слово. Его тело пело, каждая клетка кричала от предвкушения и того специфического страха, который он испытывал только с Эндрю — страха, который был слаще любой уверенности. Эндрю сорвал с него футболку одним резким движением. Его руки скользнули по груди, животу, оставляя на коже следы, которые будут синими завтра. Он знал каждую отметину на теле Нила, каждый шрам, каждый изгиб. Он владел этой картой боли, как никто другой. Он наклонился, прикусил сосок, и Нил застонал, выгибаясь, но не пытаясь вырваться. Боль была острой, яркой, очищающей. — Тише, — приказал Эндрю, и Нил вжал голову в подушку, пытаясь заглушить звук. Одежда исчезла каким-то быстрым, небрежным образом. Вот они уже голые, кожа к коже, и Нил чувствует всю жесткость Эндрю, всю его несгибаемую силу, прижатую к своему бедру. Эндрю достал смазку из сумки на полу, его движения были экономичными и точными, без суеты. Он перевернул Нила на живот почти без усилия. Нил уткнулся лицом в подушку, пахнущую ими обоими, и услышал, как щелкнула крышка тюбика. Он зажмурился, ожидая. Пальцы Эндрю были холодными и безразличными, когда смазали его. Никаких ласк, никаких попыток подготовить. Просто механическое действие. Потом один палец вошел внутрь резко и глубоко. Нил взвыл в подушку, его тело вздрогнуло от боли и шока. — Терпи, — прозвучало над ним, и в голосе Эндрю впервые прорвалось что-то кроме ледяной пустоты — темный, низкий отзвук чего-то животного. Нил стиснул зубы. Он терпел. Он всегда терпел для Эндрю. Второй палец присоединился к первому, растягивая, причиняя почти невыносимое жжение. Эндрю не торопился, не старался сделать приятно. Он делал это так, как хотел, вгоняя пальцы в него до самых суставов, находя внутри него то место, от которого по телу Нила прокатывалась судорога, смесь боли и дикого, запретного удовольствия. — Эндрю... — вырвалось у Нила мольбой, проклятием, признанием. Пальцы вышли. Нил услышал, как Эндрю смазывает себя, и через секунду тупой, твердый наконечник уперся в него. Рука Эндрю вцепилась ему в бедро так, что наутро останутся синяки. — Сейчас, — сказал Эндрю, и это не было предупреждением. Это было обещанием. И он вошел. Не медленно, не давая привыкнуть, а одним долгим, безжалостным толчком, разрывая его на части. Крик застрял в горле Нила, превратившись в хрип. Боль была ослепительной, белой и горячей. Он видел звезды. Его пальцы впились в простыни, тело напряглось в дуге, пытаясь принять, впустить, выжить. Эндрю замер на мгновение, полностью внутри, его дыхание было тяжелым и горячим на спине Нила. Он был везде, заполнял собой все, был болью и реальностью. — Тихо, — прошептал он, и его губы коснулись мокрого затылка Нила. Это было почти нежно. Почти. Потом он начал двигаться. Грубо, глубоко, без ритма, без жалости. Каждый толчок вгонял Нила в матрас, каждый уход заставлял чувствовать леденящую пустоту, которую тут же заполняла новая волна боли-наслаждения. Эндрю держал его за бедра, контролируя каждый сантиметр, каждый вздох. Он наклонился, прижался грудью к его спине, и его зубы впились в мышцу между шеей и плечом, заявляя права. И Нил сломался. Он разрешил себе это. Он отдался этой буре, этому насилию, которое было для него единственной формой нежности, которую он мог получить и которую мог принять. Его стоны стали громче, отчаяннее. Он терся животом о грубую простыню, и каждое движение Эндрю внутри подводило его все ближе к краю. — Можно, — выдохнул он, не зная, о чем просит — о разрешении кончить или о пощаде. Эндрю выругался сквозь зубы, его движения стали еще резче, еще беспощаднее. Его рука скользнула под Нила, обхватила его, и несколько грубых, точных движений — и Нил крикнул, закричал по-настоящему, в голос, когда оргазм вырвался из него, мучительный и ослепительный, смывая боль, оставляя только пульсирующую пустоту. Эндрю довел себя до конца еще несколькими сильными, порывистыми толчками, его тело напряглось, и он издал тихий, сдавленный звук — единственное, что он всегда позволял себе, — прежде чем обрушиться всей тяжестью на Нила. Они лежали так, пока дыхание не перестало вырываться клубами пара, пока пот на их спинах не начал остывать. Эндрю вышел из него, и Нил вздрогнул от новой волны боли. Молчание снова заполнило комнату, теперь густое, тяжелое, пахнущее сексом и солью. Эндрю откатился на спину, достал сигарету. Щелчок зажигалки прозвучал оглушительно громко. Нил лежал на боку, лицом к стене, чувствуя, как по его бедру стекает струйка спермы, смешанная с смазкой. Он слышал, как Эндрю затягивается, чувствовал знакомый запах дыма. Потом до него донелся тихий, ровный голос: —В следующий раз будешь отвлекаться на защитника «Ястребов» — оставлю тебя с разорванной задницей одного в номере. Нил фыркнул. Это был странный, сдавленный звук, больше похожий на рыдание. Потом еще один. Он повернулся и увидел, как Эндрю, не глядя на него, протягивает сигарету. Нил взял ее. Пальцы дрожали. Он затянулся, позволив едкому дыму обжечь горло, смешаться с привкусом крови на губе, которую он прикусил. — Понял, — хрипло сказал он, возвращая сигарету. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Костлявые, в шрамах, одинаково сильные и одинаково сломанные. Эндрю забрал сигарету, докурил и затушил о поднос на тумбочке. Он повернулся на бок, спиной к Нилу, его поза говорила о том, что разговор окончен. Нил смотрел на его спину, на позвонки, выступающие под кожей, на старые шрамы. Боль между ног была ясной, реальной, якорной. Он потянулся, погасил свет. В темноте он слышал ровное дыхание Эндрю. Через несколько минут его собственная рука, будто против его воли, протянулась и легла на бок Эндрю, чуть ниже ребер. Ладонь на теплой коже. Эндрю не дернулся, не оттолкнул его. Он просто был. И через мгновение его собственная рука накрыла руку Нила. Не сжимая. Просто накрыла. Холодные пальцы легли на его запястье, прямо над бешено стучащим пульсом. И Нил понял, что это и есть их «я тебя люблю». Это и есть их романтика. Синяки, боль, молчание и рука на руке в темноте дешевого мотеля на краю света. Он закрыл глаза. Боль утихала, превращаясь в глухую, знакомую ноющую сладость. Завтра будет новая игра. Новая дорога. Новая ночь. И Эндрю. Всегда Эндрю. «Да», — подумал Нил и позволил себе уснуть.