моей тайной

      жарко.       солнце клонится к закату. яркие лучи его прощально играют бликами на спокойной водной глади. тихий, спокойный вечер, коротаемый вдали от привычной суеты, окутывает мягким покрывалом тишины и покоя. в воздухе витает ненавязчивый аромат увядающих цветов. нежный, едва порывистый ветерок треплет короткие волосы. время будто замерло, остановилось для них двоих.       Свете хочется думать о чём угодно: о благоприятной погоде утекающего, точно сквозь тонкие музыкальные пальцы, знойного лета; о необходимости наконец начать ремонт на даче, содрать старые обои и пустить в затхлые, плохо проветренные комнатушки потоки свежести; о температуре на дне реки. о чём угодно — но не о том, что скоро придётся снова распрощаться. и тогда уж наверняка — до будущего лета. так случалось не раз — так случится и теперь. они напоследок крепко обнимутся, заверят друг друга, что встреча случится скорее, чем обоим кажется, и разъедутся: Сурганова — в дедушку-Питер, Арбенина — в красавицу-Москву.       — Светка! — восклицает Диана со стороны речки. мысленный поток прерывается.       Света переводит взгляд на свою вечную музу; на ту, у которой взор — прозрачный, как коньяк, и пронизывающий до самых косточек, как рентген. Арбенина плещется в воде, взмахивая натренированными — бокс ей подходит как нельзя кстати — руками, с коих струится, стекая обратно, вода, на недолгие мгновения замирающая кроваво-красными — в цвет закатного неба — каплями.       — ну чё ты там зависла? иди сюда. вода — парное молоко! — спешит заверить, улыбаясь во все тридцать два привычно.       у Дианы — улыбка чеширского кота.       у Дианы — особенно уникальный дар убеждения.       вообще-то, Сурганова не ведомая. но и не ведущая. она где-то посередине — и не подчиняется, и не руководит. она заверяет себя, что на чьи-то провокации никогда не ведётся, плывя против чужих течений всю сознательную жизнь, а между тем, где-то глубоко в сознании, едва ли не на задворках, всплывает одно, однако крайне важное уточнение: «ситуация не распространяется на Диану Сергеевну Арбенину».       Света, ничего не сказав в ответ, молча поднимается, а, отряхнувшись от влажного песка, прилипшего к ногам и ягодицам, шествует в направлении кромки воды. лёгкое бунтарство проявляется, когда ступни погружаются в воду: там, где природная стихия ещё кристально чиста, Сурганова и останавливается, не делая более шагов, и упирает руки в боки, накрыв перстами бедренные косточки, — по-видимому, для того, чтобы казаться серьёзнее.       Света заводит игру, заведомо зная одно: она проиграет.       но до чего же сладостен будет сей проигрыш.       — та-ак...       у Сургановой со зрением — не очень. тем не менее, она видит, как лицо, часть коего сокрыта тёмными солнцезащитными очками, вытягивается, становясь серьёзным. Диана хмурится.       — что за показательные выступления, Светлана Яковлевна?       от её официоза и низких интонаций приятно потягивает внизу живота.       Света упускает момент, и становится слишком поздно — улыбку сдержать она не успевает.       — м?       она проигрывает, и сполна сознаёт это не в тот момент, когда Арбенина обрызгивает её с ног до головы; не в тот момент, когда ноги, предавая, сами ступают по песчано-илистому дну... скорее — в тот момент, когда мягкие горячие руки вьются вокруг осиной талии, когда тонкие пальцы оглаживают россыпь шрамов на животе, с пронзительной ювелирной точностью уделяя внимание каждому, лаская так, как ласкать, кроме Дианы, не сумеет никто — это константа. Сурганова прекращает сопротивляться. крепость рушится — с фундаментального основания, кирпичик за кирпичиком, однако скоротечно. с Арбениной всегда быстро, без расстановки, но с драйвом. Света и не знает, может ли быть по-другому. знает только, что по-другому ей не нужно.       дело привычки? вероятно.       они давно пустили друг в друга корни, а корни с треском проросли до самого нутра, сплетая сердца, полные любви, бьющиеся часто и отрывисто и сливающиеся в единое целое.       — ты сумасшедшая. знаешь? — горячий шёпот Сургановой ударяется о влажные губы. от одних уст к другим тянется тонкая ниточка вязкой слюны.       — знаю. тебе нравится, — констатирует Диана, небрежным движением кончика языка разрывая нить.       нравится.       Света не возражает — соглашается.       к концу дня ноги не держат. лунные отблески льются по крышам. невдалеке слышится редкий вой выведенных на прогулку бурёнок. Сурганова знает: Арбенина сбежит в пятом часу утра, покинув нагретое ложе, чтобы по истечении минут тридцати вернуться с целым бидоном молока, хранящего тепло, и тогда они, не разбавляя его мёдом, всегда припасённым в закромах, выпьют парное на перегонки, пуская его по венам — всё как в той песне, только... прозаичнее? по-настоящему.       но исчезновение, бидон, понятные лишь им двоим соревнования — всё утром. сейчас Диана, укутав в тёплый плед четыре плеча, мокрых от купальника, перебирает ноты, лениво цепляя подушечками нежные струны. разглядывая её лицо в тусклом желтоватом свете настольной лампы, Света замечает, как морщится нос с горбинкой — дотронуться бы... и сгореть. по безмолвной реакции Сурганова понимает: гитара, давно — ещё в кучерявые времена, когда привычка собираться не то каждые выходные, не то и вовсе каждый день была стабильностью, а не выпадающей возможностью, — привезённая на дачу, порядком расстроилась, а от частых дождей и образующейся вместе с ними влаги за малым не пришла в негодность. Свету восхищает профессионализм Дианы. она умеет обращаться даже с тем инструментом, на который, по большому счёту, смело можно плюнуть.       — а потом было лето... мы прощались и знали: мы с тобой одной крови, мы небесных кровей.       мелодичный, но тихий, хрипловатый — по-видимому, молоко утром окажется как нельзя кстати — голос всецело заполняет собой тишину помещения. заслушиваясь до боли родными интонациями, въевшимися в черепную коробку много лет назад, Сурганова склоняет голову к плечу, притирается к нему щекой, походя на кошку, изголодавшуюся по ласке. гитара звучит хуже — но Арбенина не бросает: наигрывая дальше, не без труда вспоминая и текст, и ноты старой песни, прикрывает глаза, шествуя ощупью.       — твои драные джинсы и монгольские скулы — ты была моей тайной, зазнобой моей.       Света подхватывает — и голоса вновь соединяются в одно, неразрывное. сквозь расстояния и время они с удивительной точностью чувствуют друг друга, предугадывают душевные порывы...       а наутро Диана исчезает, и, водя пальцами по её оледенелой подушке, где ещё совсем недавно растрёпанными лежали выжженные волосы, Сурганова загадывает никогда не разлучаться, никогда не следовать к разным трапам разных самолётов в стремлении достичь разных приключений в непохожих городах. сбудется ли? чёрт его знает.       Света почему-то думает, что сбудется.