Реквием по человечности

Эллен просыпается ночью: её трясёт. На руке ощущается странный кататер, который она с силой выдёргивает. Никакой трубчатой дряни, воткнутой в её тело. Она рывком садиться в кровати после кошмара. Гревшее бок тело начинает ворочаться. И это единственное, что удерживает Эллен от неконтролируемого срыва: Оливия могла быть тёплой, даже пролежав достаточно на офисном полу, но она никогда не начинала двигаться снова после предсмертных судорог. Но сейчас всё в порядке. С её соседкой по кровати всё хорошо. С её девушкой всё хорошо. Так легко было выйти из того отстойного кошмара, где не было ничего, кроме тесной "спальной" комнаты, рисунков на стенах коридора, офиса, бессмысленного перекладывания бумажек и... единственного пр ед ме та, которому можно было нанести вред. Не верилось, что это было реальным. Но оно было. Она не хотела. Она правда не хотела. Она была мила с ней столько раз подряд. Заключение сливается в монотонную жвачку дней, где невозможно найти ни конец, ни начало. Вот они с Оливией пьют чай, строят планы, мирятся и говорят о чём угодно, от нового альбома певицы, которой Эллен из мизантропных побуждений когда-то писала гадкие комментарии, до экзистенциальных вопросов человечества (она по глупости считала, что нахождение во "временной петле" было "уроком" за какой-то проступок, а стоит признать ошибки — и всё наладиться!) — её переполняет пузырящаяся радость, как стакан с колой. Ночное предвкушение сменяется разбивающим розовые очки утром: Эллен просыпается, снова идёт к дорогой коллеге... и на встречу ей выходит просто-знакомая. Просто-едва-знакомая с лицом её платонической родственной души, с которой сердце было обнажённым всего тринадцать часов назад. В какой-то момент она просто устала заново, за эти гребаные десятки минут, проходить все стадии от незнакомок до "никого ближе нет"... ну просто, зачем? Чтобы наполнить себя ожиданием несбыточного? Простое "давай завтра" — уже недостижимо. И вот вместо чайной чашки разбивается уже череп. А потом позвоночник. А потом грудная клетка. Ещё и ещё. Эллен не перешла на убийства просто потому, что ей наскучило, нет! Она пробовала саботировать работу (ничего, её отправят "домой" и придется сидеть там остаток дня в ожидании перезагрузки), пробовала исступленно рыдать на полу, прося Оливию окончить её страдания... когда поняла, что ничего не изменится, закрылась в комнате, не выходя. Время тянулось как резиновое, грань между днём и ночью потерялась, в какой-то момент нервы не выдержали этой временнóй депривации, и, в надежде опоздать на пару часов... Эллен пришла к дежурным приветствиям, заверявшим, что она как раз вовремя, хотя часы говорили обратное: пленница провела, пялясь в стену, не меньше четверти суток. А может двое. Или трое. Или вообще две недели. Мир был нереален. Время было нереально. И когда металлический запах крови ударил её в первый раз... Это было так ярко... Она просто подумала: ничего же не меняется. Всё будет как прежде через считанные часы. Никаких последствий. Оливии даже не больно, кроме пары минут, а завтра она снова как новенькая! Когда улыбчиво-безмятежная женщина сообщила, что всё это время ни разу по-настоящему не умирала (и помнила, помнила всё), внутри Эллен что-то рухнуло. Что-то, что не было заметно за приступом эйфории от свободы и было обнаружено только потом. Точнее, сейчас. – О, не нравится склизкое чувство того, что тебя застали за гадостью, да? Маленькая садюга. Эллен трёт лицо, будто надеясь смять свои мысли и нарастающий в голове гул вместе с всполохами в глазах, похожими на голубые рамки системных предупреждений. Она не знает, что с ней, кроме того, что ей однозначно плохо. Это повторяется снова и снова, почти каждую ночь. Как петля. Всё хорошо. Они в безопасности, целы и спасены, не под властью безумной экспериментаторки. Всё хорошо. Кроме неё самой. Но самое страшное, что её волнует не боязнь вернуться к убийствам (она имела шансы сойти с ума мирно в один прекрасный день только до того, как узнала, насколько легко крошится человеческий череп: ловушка запретного знания захлопнута, и теперь любой сдвиг по фазе со стопроцентной вероятностью превратит её в м аш ин у для резни); не этические аспекты того, что она встречается с ан дро ид но й версией своей бывшей, отправленной на тот свет, кстати, ей же (случайно!) — боже, как это неправильно звучит; и даже не вопрос поведения Оливии – может ли она вообще осознанно дать согласие на их отношения (— О чём вопрос, конечно же нет, ты калечила её самыми страшными способами, а она "простила" тебя за пятиминутный разговор, как будто её смерти и боль были просто ничем? Ты совсем тупая или просто притворяешься для самоуспокоения?). Нет, всё, что беспокоит мелочную душонку — это страх снова проснуться в бесконченом цикле. Одной. С телом в одном помещении. Говорящим, улыбающимся телом, которое такое же холодное внутри, холодное к ней, как обескровленный затылок. Или хуже: одна ФИЗИЧЕСКИ, среди стен и глаз, смотрящих из тьмы, готовых обгладать кости, которым она точно не сможет сопротивляться, потому что не захочет бороться за жизнь. – Вот как ты думаешь о ней, да? Она сжалилась, извинила, приняла тебя, – и ты всё равно относишься к ней как к многоразовой игрушке из офиса? Нет. Да, Эллен никогда не нравились игры про оживших р об о то в, по которым сходили с ума сверстницы. Как-то не трогала вся эта научнофантастическая философская подоплёка, особенно после захода в интернет, где, по ощущениям, из "вечных тем" игравшим запоминался только мужской гомоэротизм. Она не стыдила кого-то, просто... это было не то, что ей по душе. Однако сейчас она уверенно могла сказать, что не считала Оливию, даже после этого странного происшествия, заменой. Она была добра. Не в эгоистичном плане, как источник заботы для Эллен: как оживший солнечный зайчик, дарованный всему миру. Внезапным флешбеком однажды пришло воспоминание, что Оливия любила среди животных сильнее всех кошек, а женщина, с которой она просыпается сейчас каждое утро в одной постели, без ума от бабочек. Их различие — в миллионе маленьких не-пересечений, таких незаметных для случайной наблюдательницы и очевиднейших для той, кто ловит каждый вздох пушистой звездочки. (Да и память, честно говоря, была не достаточно чёткой, чтобы искать призрацу в живых чертах.) Эллен реально влюблялась с каждым днем всё больше, потому что прикипела к ней ещё в первые дни цикла, просто... Оливия не была виновата в том, что кое-кто сошла с ума. И в том, как клинит Эллен, стоит подумать об эт о й теме. Железо вместо внутренностей, сборище плат за глазницами, кожа и кровь — лишь удобная симуляция. Мороз бежит по коже, а ненависть, похожая на самоуничижение, — по мозгам. — Лучше было, когда она не двигалась, да? Когда ты была в счастливом неведеньи, думая, что перед тобой кишки и плоть? Или дело совсем не в... Мёртвая невеста бормочет фразу, смутно похожую на "ты опять выдрала зарядочное гнездо?", и отщёлкивает что-то, пытаясь встать на своей половине кровати. И этот щелчок слишком похож на тот, с которым ломается шея. Эллен срывается в ванную, пока Оливия кричит ей нечто вразумляющее в след. Она оглядывается, и видит кольцо уродливых, гнилостно-чёрных синяков на чужой шее, которые должны были сойти ещё месяц назад — навязчивый вариант развития событий как двадцать пятый кадр бьёт прямо в мозг, подстёгивая бежать быстрее. Этого не может быть, но она ни в коем случае не будет оборачиваться и проверять. Ноги в чёрных пижамных штанах падают на пол около фарфора. Эллен склоняется над унитазом, напрягает живот, пытаясь вызвать рвоту. Может, когда она разберется с накатывающим чувством тошноты, у неё наконец получится отхлебнуть воздуха? Пальцы шарят во рту: рвотный не рефлекс не работает. Ничего не работает. Она больна? Или это пустой желудок? Почему она не помнит, ужинала ли? Что не так? — Хорошая работа, RK009! — измывается звонкий голос. Как эта тварь могла быть сестрой Оливии? Они ничем не похожи, даже цветом волос. Разве можно было вырасти такой психпаткой рядом с этим облачком? Которое Эллен растаптывала в кровяную лужу столько раз. И почему, чёрт возьми, её совесть звучит именно как эта дрянь? Шаги позади замирают. — Оливия... Оли- вия... я... я не могу... — надрывно стонет она через силу, не то давясь, не то теряя силы. Оливия стоит рядом. Её взгляд понимающий, мягкий — что-то в этом есть неправильное, мерзко-тяжёлое. Как у прачки из викторианской эпохи, потерявшей работу, обнимающей желтушными руками чахнущую от туберкулёза дочь. Смирение. Безропотность. Желание укрыть заботой их обречённый дуэт. Что— Оливия приседает на один уровень с бледным лицом. Прикасается к спине, будто сейчас начнёт утешающе напевать колыбельную. Вдыхает (иммитирует вдох, как требует этого программа). И в сотый раз тихо повторяет, заглядывая в глаза: — Эллен, очнись. Ты робот.