my moon (my sunshine 2)

Зверёныш. Дикий, пугливый, необласканный. Дай немного понимания, и он весь твой. Макс — глупый, раздражающий и, что смешнее всего, легкоуправляемый. По крайней мере в его руках. Иногда Джорджа пугала власть, которую он, как ни странно, имел над этим легендарным человеком, но он всё равно ею пользовался. Не во вред, кто бы что ни говорил, всё же паскудой он не был, хотя порой даже близкие друзья бросали на них косые взгляды. Особенно Шарль. Вроде бы милейший человек, которого обожают все, но иногда он смотрит и говорит так, что видишь перед собой лишь жесткого, сильного и несгибаемого человека, который готов на всё. И, очевидно, Шарль любил и ценил Макса больше (несмотря на неплохую дружбу между ним и Джорджем), чем Джорджа, берёг его по-своему, потому именно ему часто доставались пронизывающие взгляды и неприятные разговоры, после которых хотелось лишь хорошенько помыться. Да, Джордж далеко не идеальный. Любит выводить людей на эмоции, просто, чтобы посмотреть на их реакцию, поиграться и немного пошалить. Несдержанный и экспрессивный, закатывает истерики на ровном месте и ноет... Но всё это было частью его обаяния. Рассел прекрасно знает свои недостатки и достоинства, знает, как другие относятся к нему, на что смотрят и что подмечают. Впрочем, неважно. Он вышел из спальни в поисках Макса, только что закончив заполнять ежедневник с планированием ближайших дел и проектов. Найти Ферстаппена, кстати, всегда было легко. Либо где-то поближе к природе либо в кресле, оба этих факта прекрасно комбинируют, и скорее всего Джордж уже догадывался, куда тот мог уйти. Он был прав. Макс сидел в плетенном кресле на террасе. Он был подобен безмолвной статуе или роботу, из которого изъяли батареи, и тот остался никому не нужный, заброшенный, печальный. Сказать честно, Рассел достаточно видел, чтобы понять, каким был гордый нидерландец на самом деле. Макс был меланхоличным человеком, склонным к анализу. Он мог часами сидеть неподвижно, только вдумчиво смотреть куда-то, обитая явно не в настоящем, а в собственном, далеком от людей и суматохи, внутреннем мире. Затем возвращался к рутине неспешно, через усилия. Любил тишину и предсказуемость. Возможно, на это повлияло одинокое детство, гениальность и воспитание, но у него будто бы бывали проблески чего-то аутистического. Он подходил к нему со спины, но по мере приближения старался быть громче, показывая Максу, что он здесь. Рядом. Ферстаппен не любил, когда в его пространство неожиданно вторгаются, это его нервировало, пусть он это старался не показывать. Иногда вместо топота начинал тихо напевать, показывая собственное присутствие. Да, Рассел терпеть не мог, когда другие поют, он даже с Льюисом спорил не меньше сотни раз, чтобы тот прекратил столь громко петь в душе. В моторхоуме не настолько толстые стены, как думают некоторые. Максу, кстати, особенно нравились мотивы из детских песенок. Он заметил это, когда случайно начал напевать прилипчивый мотив London Bridge Is Falling Down. Тогда они, кажется, были в Чехии, и проходили мимо Карлова моста. Было туманно, слякотно и темно, уже вечерело, улицы освещались лишь редкими фонарями, и Джордж, не иначе, как на волнах ностальгии, начал тихо напевать детский стишок. Оглянувшись на молчаливого Макса, он заметил, что тот прикрыл глаза, и явно наслаждался его тихим пением. Это было ещё одно открытие в копилку открытий о Максе Эмилиане Ферстаппене. London Bridge is falling down Falling down, falling down London Bridge is falling down My fair lady... Подойдя ещё ближе, заметил, что Макс сидит в простых белых футболке и шортах, льняных, купленных ими по вкусу Джорджа не иначе как вчера, когда они бродили по магазинам Майорки. На лицо лезла глупая ухмылка, которая явно выдавала его с головой. Домик у них, кстати, находился на отшибе острова, скрытый в тенях деревьев, создавая уютный цветущий уголок рая с чудесным видом на море и небосвод с миллионами ярких звёзд. Макс, судя по всему, как раз любовался чистым звёздным небом, наслаждаясь легким бризом и приятной погодой. Спокойный, очаровательный и мирный... Джордж обнял его за шею со спины и наклонился, поцеловал в макушку. Тот вздрагивает на полсекунды, как обычно (хотя, несомненно, прогресс есть, раньше он приходил в себя дольше), приходит в себя, поднимает руку, холодными пальцами накрывает переплетенные руки, слегка сжимает, и откидывает голову. От такого действия британец и сам замирает. Почти всегда эта нелепая неловкость и доверие вызывают в нём бурю чувств. «Хороший мальчик», — так и хочется произнести, погладить, поцеловать все родинки, сказать тысячу комплиментов и сверкнуть самой счастливой улыбкой. Всё это тайными желаниями пульсирует под кожей, но он знает, что это может спугнуть. Макс пахнет мятой и хвоей, морской солью и чем-то исключительно его, тем, что прилипает к коже, врастает в неё и никуда не уходит, даже если помыться. Присущий каждому человеку собственный, уникальный и индивидуальный аромат. — Я закончил, — Джордж говорит ему интимным шепотом, будто боясь разрушить таинство момента и атмосферу, но Макс всё прекрасно слышит, внимает каждому слову. Плетёное кресло тихо скрипит. Джордж не спешит продолжать говорить. Кажется, уже давно прошла пора, когда всё было суматошно и сумасбродно. И почему-то у него возникает желание продолжать стоять в неудобной позе, просто, чтобы обнимать близкого человека... Он смутно осознавая свои намерения, начинает напевать легкую детскую песенку, почти неслышно, но чувственно. Twinkle, twinkle, little star How I wonder what you are Up above the world so high Like a diamond in the sky Twinkle, twinkle, little star How I wonder what you are When the blazing Sun is gone When he, nothing shines upon Then you show your little light Twinkle, twinkle, all the night Then the traveller in the dark Thanks you for your tiny spark... Прекращая петь, он ощущает сухость во рту, но уходить не хотелось, пусть даже на минутку. — Может пойдём? Ты уже замёрз, — Джордж спрашивает, а не утверждает, и скользит носом от виска к щеке, касаясь кожей кожи, впитывая в себя запахи другого человека из какого-то первобытного желания. Макс не отвечает, но подбородок стал запрокинут чуть выше, горло открыто, дыхание углубилось, губы были приоткрыты и немного растянуты в улыбку. Рассел обнимает его крепче, садится на подлокотник сбоку, чтобы быть и сзади, и рядом, и целует туда, где кожа пятнами свежего морского загара тянется к ключице. Он не двигается, тихо внимает, позволяет быть себе ведомым. Джордж продолжает, получая безмолвное дозволение, медленно целует его по контуру ключицы, к ямке, к месту, где бьется жилкой пульс. Его сердце стучит глухо с сильным пульсом. — Макс? Если что-то не так, говори, — напоминает. — Нет, блять, буду молчать в тряпочку, не говори ерунды, — выдыхает Макс. — Пойдём, когда прекратишь лезть ко мне, но сейчас даже не вздумай останавливаться, придурок. Власть всегда представляет собой нечто тяжелое и ответственное. В его ладонях это громкое и яростное существо, кошмар всех гонщиков, порой становится совсем безмолвным и податливым. Они переплетают пальцы (Макс из тех, кто любит «замки»), и Джордж перемещается, встает перед креслом, тянет партнера за руки, чтобы они оба поднялись. В глазах напротив отражаются все майоркинские звёзды разом, и почему-то становится хорошо и страшно одновременно. Макс, стоящий босиком на теплых досках, смотрит так, будто Джордж — нечто большее, чем всё, существующее. В груди лишь трепет, ощущение невозможной легкости и нежности, заполняющие всё существо. — Пойдём, — шепчет, смотря в глаза Макса, не отрываясь ни на секунду от него. — Ты уже засиделся, руки ледяные. Они проходят через открытые двери выхода на террасу в зал, не включая свет, всё также безмолвно, чтобы попасть в общую спальню. Всё и так было хорошо видно под светом луны и звёзд. В спальне прохладно — ранее Макс включил кондиционер и открыл окна на проветривание, так как знает, насколько британец не выносит жару и духоту (как и холод). Джордж стягивает с него льняную футболку, и аккуратно кладет на кресло, стоящее рядом, нидерландец усмехается одними уголками губ, почти нежно выплевывая: «педант». Справедливо. Джордж касается его плеч, проводит ладонями вниз — не торопясь, с той сосредоточенностью, с какой он готовится к выполнению всех поставленных задач. Он запоминает температуру каждого участка кожи, любовно отмечает каждую короткую дрожь и мелкую реакцию. Макс дышит глубже, зрачки расширяются, а в его паху явно всё разлилось возбуждением. Джордж касается губами едва-едва, легкие поцелуи, все его действия буквально кричат о том, чтобы другой начал просить большего, что он лишь играется и раззадоривает. — Джордж, — он зовет хрипло, низко, с трудом. Нидерландский акцент становится слишком резким, показывая настоящие эмоции Макса. — Да-да?, — Джордж отвечает кокетливо, сверкая улыбкой, что смягчает всю резкость и остроту линий его лица, и это делает его совершенно незабываемым. Когда пальцы Макса находят его затылок, слегка сдавливают, а затем оттягивают волосы, то Джордж не отстраняется. В этом и есть их негласный договор: он ведет до тех пор, пока другой не начнет вести. В эту секунду он просит, нет, не вслух, но телесным контактом. Рассел улыбается, кивает, выпрямляется и слегка наклоняется, коротко целуя в сухие губы. Кокетничает. Но ощущая направляющую руку, вновь склоняется, но уже для настоящего поцелуя. Он едва-едва прикоснулся к губам Макса, на вкус — остаточное мохито, которое они пили накануне. Большой палец Джорджа ложится под ухо, фиксируя челюсть, пальцы расположились на левой щеке, другая ладонь скользит к шее, где пульс. Он не спешит углублять, сначала рисует контур. Короткий поцелуй в правый угол, пауза, левый угол, ещё пауза, и на этот раз Макс подаётся сам. Он касается нижней губы с мягким нажимом, почти невесомо прикусывает, наслаждаясь легким постаныванием; тёплое «м-м» бьётся в их общем ритме. Дыхание выравнивается, становится общим. Вдох. Выдох. Макс углубляет поцелуй, но не грубо. Два медленных и тягучих поцелуя, от которых всё внутри начинает гореть и плавиться, один более короткий и пауза, чтобы посмотреть в глаза друг друга, видя мельчайшие реснички, улыбнуться и продолжить нежную прелюдию. — Ты невыносим, — шепчет Макс. — Всё издеваешься? — Нет, — отвечает Джордж, счастливо улыбаясь, никто в комнате ни на грамм не верит в его слова, но это сейчас и не важно, — Обещаю. Холод от кондиционера кружит где-то у щиколоток. Макс хрипло смеётся, откидывая голову, бубнит «придурок», и вновь обращает всё внимание на Джорджа, снимает аккуратным движением с него часы, нежно оглаживая руку, кладёт их на тумбу циферблатом вверх, снимает его легкую рубашку и откидывает куда-то назад. Потом возвращается к нему: ладонь скользит по шее, останавливается на ключице, большой палец отсчитывает спокойный ритм сердца. Они целуются снова, сплетаясь языками в фривольном танце. Макс оглаживает тело, сминает ягодицы, от чего скопившееся возбуждение начало слегка туманить голову Джорджа. Мыслей с каждой секундой становилось всё меньше, и он уже начал просить, задавая вектор корпусом и бёдрами. Макс считывает все его желания и мысли мгновенно. — Вот так, — говорит низко, — умница. Он не торопится. Дотошен и внимателен как на старте гонки, проходится по чувствительным местам за ухом, целуя и обдавая горячим дыханием, оглаживает ребра, и ласково, играючи проходится по внутренней части бедер. Постепенно они сместились на кровать, окончательно сняв мешающуюся одежду, оставаясь нагими. Когда понадобились пауза и подготовка, это выходит естественно, без смущения: лёгкий шорох у прикроватной тумбы, легкий щелчок крышки, тёплые пальцы, заботливо нагретые, терпение и концентрация на его реакции. Макс не делал ни одного резкого движения. Плавно растягивал его, вырывая всё более отчаянные стоны и подмахивания бедрами, пока все неожиданно не окончилось, едва не перейдя грань, после которой Джордж бы кончил. Он приподнялся на локтях с недовольным и капризным выражением лица, слегка надув губы, ощущая слезоточивость глаз, рассматривая парня. Макс всего лишь надевал презерватив, обильно распределял по нему нагретую в его руках смазку, наблюдая за румяным англичанином, выражение лица которого быстро сменялось на заинтересованное. Сейчас он представлял собой воплощение разврата. Идеальная прическа была растрепана, локоны выбивались, кукольные глаза были почти черными, нижняя губа прикушена, налитая алым, то и дело мелькал юркий язычок, облизывающий губы. Спустя пару секунд переглядываний Макс приближается обратно и сильнее разводит длинные ноги Рассела, оглаживая их, целуя и облизывая, пока единым слитным движением не входит в него полностью. Глаза расширяются, губы беззвучно открываются в судорожном полувдохе-полувыдохе, тело инстинктивно напрягается. Джордж слышит дыхание у уха, чувствует, как их руки цепляются в «замок», и невольно расслабляется, глубже вдыхая, говоря, чтобы он мог начинать. На «осторожнее» он замедляется, на «сильнее» двигается быстрее, мощнее и глубже. И каждый раз его взгляд будто говорит: «в порядке?», от этой видимой заботы и восхищения в глазах Рассел только кивает, иногда почти беззвучно посмеиваясь — от того, как просто и хорошо им сейчас. Макс ловит его смешки легкими поцелуями и тоже невольно улыбается, не прекращая двигаться в нём. В лунном свете Макс красив до невозможности. Серебро ночи ложится на скулы, вытачивает линию челюсти, лёгкая щетина добавляет небрежности и дерзкого очарования, длинные ресницы бросают тонкие крылья теней на кожу. Глаза темнеют почти до черных с постоянно сужающимися и расширяющимися зрачками, в самой глубине которых кажется дрожит крошечная звезда, до того удачно на него падает свет. Пот сексуально проявлялся на висках, волосы лежали абсолютно хаотично, но всё это ему было к лицу. Руки с мелькающими мелкими шрамами и мозолями держали бережно, будто что-то самое дорогое и ценное. Джордж ощущал себя прекрасно. Движения становятся длиннее, тягучее, и он уже никак не влияет на ритм, утыкаясь лбом партнеру в плечо, судорожно дыша. Макс поддерживает темп таким, чтобы Джордж не изнывал, но был на грани, ощущая удовольствие на кончиках пальцев. — Джордж, — он зовёт так, будто имя впервые придумали сегодня, и в моменте ускоряется, помогая ему рукой, от чего тело прошибает потом, стоны превращаются в легкие вскрики, а момент кульминации всё ближе. В ответ он лишь выстанывает имя Макса, и вскоре его накрывает волной, яркой, тёплой и ошеломляющей. Ферстаппен проходит с ним эту волну, не отпуская, лишь наклоняясь ближе, почти ложась на него, словно они едут на круге вровень под клетчатым флагом: не бросать руль, держать линию до конца, быть сконцентрованным. После оргазма резко становится очень тихо. Джордж внезапно понимает, насколько ему сейчас легко, как будто он сбросил весь лишний вес, тревогу и привычную браваду, оставив только то, что важно. Он нежно улыбается вслепую, и Макс, кажется, отвечает тем же — это чувствуется. Он не уходит, не отодвигается из вежливости, не бежит за водой или полотенцем сразу — просто остаётся, даёт им ровно столько тишины, сколько нужно. Они лежат так ещё немного. Пока Макс всё же не отстраняется, наливает в стакан воду из графина на тумбе, дает попить, придерживая, осторожно касается его волос и распутывает, где успел зацепиться его палец, и Джордж снова смеется. — Ты невыносимо внимательный, — бурчит Джордж, хотя это комплимент. — Профессиональная деформация, — усмехается блондин и целует в висок — сухо, коротко, по-собственнически. Они затихают почти одновременно, не размыкая пальцев рук. С моря тянет прохладой, и Джордж накрывает их простыней так, чтобы Максу не было жарко, а ему не холодно. Пилот Ред Булла слегка разворачивается, упирается лбом ему в плечо, обнимая, словно ищет якорь. Джордж только улыбается, поднимает их вновь сцепленные руки, целует ту самую точку на запястье, где днём искал пульс, и размыкает руки, ложась на чужую грудь, слушая сильное, умеренное сердцебиение, начиная напевать уже без слов. Только ритм. Он постепенно чувствует, как дыхание Макса совсем выравнивается, и Джордж незаметно засыпает, убаюканный. Он уже не видит с каким выражением на него смотрит Ферстаппен, как нежно он гладит его лицо, руки, спину, как обтирает его после ночи любви, как заботливо ставит будильник на утро, чтобы не пропустить созвон Джорджа по работе, отвечает его маме, скидывая фотки с сегодняшнего дня.