Неблагородство

Do the stars frighten you by their heaviness and their endless number, does it bother you that mercy is so difficult to understand?

Буднично и пресно. Дипломаты, модели и звëзды, компания уходовой косметики или технологических новшеств: любой филиал найтреевской монополии расползается по стране паутиной. Стрижëт он выборочно, знакомых по старой вражде; салон — это хобби, благодаря которому время не просачивается исключительно сквозь споры с финансовым директором или лакированные портреты на билбордах. Отдушина, можно сказать. Затесавшаяся запись обнаруживается во вторник — за день до исполнения, лаконичным столбцом в электронном графике. Лотти, заседания комитетов, совет директоров, PR-конференция, инвесторы, Зарксис Брейк. Винсент спотыкается. — Зарксис Брейк? Катает во рту по слогам. Незнакомое и жëсткое. — Далия, откуда запись? Новенькая секретарша, высунувшись, нервозно хлопает бирюзовой папкой. — Вы же мне его собираете, милая. — Мистер Найтрей, клянусь… — А, — Винсент машет рукой. — Не стоит. Почему бы и нет. Зарксис Брейк выглядит старше его лет на десять, прикинуть — сорок два в хорошей сохранности, северное лицо — белое-льдистое: и ресницы, и брови (в беснующейся столице снег вязкий, к высокогорью и бездонным поперечным долинам уплотняется, но Винсент относит себя к тепличным созданиям и не выбирается даже за город). Весело представляется инвестором. Винсент, конечно, не верит. Как же: дубовые коридоры, чëрные стëганные кресла, миловидные females в администрации, система увлажнения воздуха, суккуленты и бонсаи, пеньюары и халаты из микрокоттона — и человек в потрëпанном твидовом пальто, в распаренную весну. Следует разболтанным шагом, опираясь на зонт, точно на трость, без малейшего намëка на хромоту. А на вопрос о желаемом результате заявляет: — Кончики. Винсент дотрагивается до шеи тупой стороной лезвия в ленивой отрешëнности. — Кончики, — повторяет. — Знаете, чего стоит ко мне попасть? Зарксис Брейк смеётся. — Я люблю рисковать, а вы не зовëте охрану. Так что? Ваше время дорогого стоит. Ведёт двойной разговор: полуправдой, полушуткой, микроскопическим изменением в бровях и мышцах. Винсент отдаляется и, надевая виниловые перчатки, прикидывает масштаб. — Ладно, — капитулирует. — В конце концов, вы уже здесь. Волосы у Брейка на ощупь сухие, состриженные неловко и явно самостоятельно, с запахом хозяйственного мыла и агавы; то ли поседевшие, то ли естественно серебристые. Винсент пропускает локоны между пальцами и наматывает. — Откиньте голову и не двигайтесь, будьте добры. Брейк подставляет ему поперечный нерв. — Говорить разрешаете? — Сомневаюсь, что вы умеете иначе. Чем вы этот кошмар обрабатываете?.. — Садовыми ножницами. Рекомендую, к слову, быстро и надëжно. Винсент морщится: — Оно и видно. Под подключение воды с каменной мойки и регулировку высоты сидения Брейк нехотя предупреждает: — Осторожнее с глазами, любезный. Винсент скашивается в зеркало — на него ответно впериваются зрачки в родной окровавленной радужке: один настоящий, другой — стеклянный. — О как. — Хотите спросить, откуда? — Нет, мне неинтересно. Закройте оба и расслабьтесь. От Брейка доносится кряхтение, напоминающее смешок, но он послушно зажмуривается. В тëплой мыльной воде волосы, сливаясь с пеной, становятся шëлковыми, и Винсент цивильно массирует кожу круговыми движениями от темени к затылку. Брейк полностью умолкает и размеренно дышит, опустив узкие кисти на подлокотники; вопреки показательному спокойствию, кажется подспудно напряжëнным. Забавно. — У вас крепкая волосяная структура, — отмечает Винсент. — Не портили бы ещё. — Так меня пока не хвалили. Вы всегда в перчатках? Скользкие такие… — Это для стерильности. Удерживайте подбородок на месте, пожалуйста. Музыкальное сопровождение переключается на бархатный лофт. Пряди впитывают кондиционер. — Кто вы? — Винсент поддевает безворсовое полотенце, позволяет себе подумать прежде, чем вести на эшафот. Люди, как стремящиеся к социальному вознаграждению существа, склонны трепаться обслуживающему персоналу. Слухи, сплетни, анонимная близость. — Я вас не знаю. На отражении пролепливается улыбка. Имитация уважения, отполированное зубами обращение. — Отгадайте, мистер Найтрей. Его волосы не вьются и после сушки: дюрополимерная лепнина, хоть отправляй на выставку. Винсент берётся за ножницы и разграничивает секции, бережно отступая по миллиметрам, сверяет симметрию, текстурирует. Пряди падают, негромко звенит металл; длина хранит горькую память, отсекаешь — гаснет, лица близких смазываются, гробы упаковывают во влажную землю или крематорий, проводят обряды. Своего рода таинство — и они оба углубляются в личное. Винсент думает о Гиле. С финальным срезом покаяние прерывается: остаëтся втереть гель с матирующим эффектом и внести коррекции. Винсент работает спешно, укладывает по интуиции — под рëбрами очухивается что-то глухое и ломкое. Видит ли Зарксис Брейк, сколько духов скопилось за его плечами? Ножницы — на стол, пеньюар туда же. И не оборачиваться. — Мы закончили. Уходите. Забывает, как дотаскивается до огромной пустой квартиры и ложится на кровать, не раздеваясь, как телефон трезвонит, переполнившись уведомлениями, встречами и их переносами. Ему мерещится кровь на тигрином меху и множество мëртвых красных глаз. *** Зарксис Брейк появляется снова. Как по часам — через две с половиной недели, комментарием «согласовано с вами» (нет), подмигиванием администратору, выжатой, как лимон, Далией (грозит увольнение), тем же пальто. Винсент его пропускает: подобные нарушения необходимо выкорчëвывать, как сорняк. — И как же вы вписываетесь в моë расписание? — осведомляется. — Вдруг я журналист? — Вы не похожи. Садитесь. Знакомая смесь лесных и бальзамических нот ударяет в нос. — Это роза, — говорит Брейк. — Вижу, — растерянно отвечает Винсент. Крутит цветок в пальцах, царапается о стебель. «Жанна Моро», верно: насыщенный лимон и мята, белые лепестки, свежий экземпляр. — Не любите розы? Подарить вам клевера с грядки? Летом цветёт везде, охапку четырëхлистников соберёшь. На счастье. — Я не люблю живых цветов. Пыльно, ломко. Вянут и воняют. Не флиртуйте — это нарушение профессиональной этики. Щëлканье ножниц успокаивает (дело привычки). Стричь особо нечего, но подравнивать — пожалуйста. Роза оседает в ближайшей вазе. Лень выбрасывать. *** — Сегодня без цветов? — Вам не понравились. Вместо этого приношу злые фокусы. Винсент проводит мягкими зубцами расчëски по коже. Всматривается в зажившие шрамы на шее и дальше — тонкие молочные линии, бойня или что похуже. — Вы сменили шампунь. Славно. — Вам по вкусу? — Удовлетворяемо. Отдам вам дополнением несколько питающих масок. Брейк, расположившись на подушках кресла, укалывает: — Отгадали меня? — Отгадал, как влезаете. Рейнсворты — ваши давние друзья? — Скорее наниматели. — И всë же — зачем? Риторический вопрос. Винсент держится за виски, прикидывая, и выносит вердикт: — Шелли Рейнсворт была нашей постоянной клиенткой несколько лет назад. — Это правда, — поправляется Брейк. Тон его голоса не разобрать. — Но я не за этим шёл. — Обвините меня — я и не расстроюсь. Не вы первый. — Почему вы этим занимаетесь? — Развлекаюсь, пока младший брат учится. Он у нас музицирует. Знаете, я далеко не основной наследник и никогда им не был. Просто так вышло, весьма бедово. Слышали ведь? Брейк кивает, но благосклонно не давит тему. Выжидает в засаде. Винсент этим пользуется — перехватывает: — А вам нравится ваша работа? Или вы сейчас… en vacance? — Отдыхаю я на вязании шарфов, — с абсолютной серьёзностью признаëтся Брейк и по-охотничьи щерится. — И крыс ловлю. Домашних — у меня их две. *** Осенью Брейк пропадает на три месяца. Винсент его, разумеется, не ждёт. Подрезает дома анемоны и спит, когда не работает; когда работает — тоже спит, впрочем. Просыпается в ледяном поту не от одних видений, наворачивает круги по голым комнатам и слушает картинных призраков. А поздним ноябрём, под кропотливо выдержанной бронью, где ожидалась полногрудая оперная певичка, любительница «Травиаты» и Арно Бернара, распознаëт подставу. Зауженное цельнокроеное платье — определëнно одолженное и старое, несмотря на отличное качество, — соткано из крепдешина, напирает пурпуром; то же пергаментное лицо, только бровь рассечена и залеплена розовым пластырем. — Если вы мне снитесь, я буду раздосадован. Брейк прячет руки за спиной и перекатывается с мыска на каблук. — Не волнуйтесь, я только в кошмарах прихожу. — Работали? — Работал. Винсента пробирает кошачье любопытство. — Я заварю вам чай. Пойдëмте. — А про платье не спросите? — Мне неинтересно. Нет: знать не хочу. Фасон не ваш. Они располагаются в личном кабинете. Винсент смахивает пыль с чайника и включает лавандовый диффузор, указывает на диван. — Вы знаете моего брата, — пробует. — Но он работал с вами под другим именем. Брейк кивает, утаскивая из контейнера древнее печенье. — Ваша семья другим занимается, впрочем? — Разным. С тем же усердием я мог бы заниматься политикой. Может, буду. — И точно не связаны с нелегальщиной. — Ну почему, — Винсент пододвигает гостю пластмассовую чашку. — Найтреи всегда в ладах с неэтичными, но относительно легальными методами. Будто вы не читали, как мы воюем с медиа-конгломератами. — А чай — отравленный? — Если хотите. Ещё и с ромашкой. Брейк смотрит. Делает крупный глоток. — А вы? На миг они оба, видимо, понимают друг друга больше, чем необходимо, и Винсента пронизывает скупая вечная ненависть, идущая за ним по пятам. Он выдыхает сквозь сжатые моляры. Брейк не отрывает от него взгляда. Возьмите ваш зонт, решает Винсент, вцепившись в брюки, ваш шарф, ваш плащ; уходите отсюда немедленно, не соболезнуйте, не смейте. Или сбегу я. Столько проклятых на комнату — это слишком. — Я понимаю. Винсент моргает. Брейк изучает надписи на чашке. И в нëм — странная меланхолия, подавленное недоверие и намеренная открытость (как эти широкие рубашки, в которых удобно прятать тонкие руки; как эта бессмысленная болтовня без ценной информации). — Чай вы завариваете ужасный, правда. Кофе не найдëтся? — Наглеете, — кривится Винсент. — Я сам налью. Вы же чай не жалуете и храните для клиентов, а до кофейни спускаться всегда праздно. Сдавайтесь, мол. Винсент безнадëжно кивает на верхний ящик. Брейк шумит, наводит беспорядок, стучит чем-то. — Удивлëн, что вы пьёте пакетированный. — Я прихотлив к другому. — Например? — Например, к вещам интимного характера. — По слухам заметно. И до сих пор не в браке? — Подарили мне розу, не уточнив, — укоряет Винсент. — Желаете, значит, измен и семейных гроз? Врëте всё. Сплетни слушаете. — Виновен, ваша честь. — Боюсь, любой мой брак кончился бы вдовством — загадочно погибший супруг, я в чëрном халате и с традиционным бокалом вина, все прочие бенефисы. Как вам? — Я пока не собираюсь в отставку. — Жаль. Он не добавляет «а мне верится, что наоборот», но Брейк молчит, будто насупившись; встряхивается, принюхивается к напитку, разочарованно цокает. Добавляет: — Зря вы пытаетесь. — Я вас не разбираю. — Винсент дëргает краем рта. — Или не там, где надо. Зачем вам это? По службе? Брейк пожимает плечами, и на фоне ядовитого пятна женского одеяния его согбенная поза смотрится тревожно. — Может быть, я тоже о чëм-то жалею. Винсент ничего не говорит. *** В декабре Брейк поджидает его не в салоне, а у выхода из головного офиса. И зачем вам эта форма, туманно рассуждает Винсент, чëрное-белое, пуговицы и длинный воротник, расстëгивать неудобно, и почему сейчас, пускай la guerre comme à la guerr, но в тысяче альтернативных линий. Вы не колдун, а белый рыцарь. — Я уезжаю завтра. — Брейк прислоняется к стене и предлагает ему сигарету. — Не знаю, насколько. И: — Пиджак вам идëт. Винсент молчит. Можно совершенно спокойно развернуться и уйти. Как с Шум. Какая разница. Заря пожирает прямоугольник небоскрëба маджентой, а любые тропы всегда ведут Вестников ровно в центр событий. — Возвращайтесь, — говорит он наконец. — Я обязательно всё вспомню, а вы мне всë про себя расскажете. Но брата не пущу — вы на него скверно влияете. Расстояние между ними сокращается до моветонного. Они дышат на мороз. — И даже не попытаетесь меня пырнуть на прощание? — спрашивает Брейк. — Вам это только в радость будет, какой прок. Живите. Брейк, задумавшись, тянется губами к его ладони. Винсент позволяет. Сухой краткий отпечаток — не обещание в обоюдной честности, но жест доброй клятвы. — Спасибо за стрижку. А утром выпадает первый снег и начинается война. Винсенту снится прибой.