Когда

Джереми было десять, когда его мама умерла, и он знал, что жизнь изменится навсегда с того момента. Это было больно; первый раз, когда боль и потеря были такими, что он едва мог их описать. Он выплакивал все жирные слезы ночью, и стоял с прямой спиной рядом с младшим братьями и сестрой. Он не хотел, чтобы они страдали, он хотел помочь, он хотел утешить (он не заметил, что их отца не было рядом). Джереми было двенадцать, когда его отец привёл в дом мачеху, на два года старше самого Джереми. Ненавидеть было легко; легче, чем дышать, легче, чем держать меч, и Джереми ненавидел Сури фон Игёфэр, как никто другой; больше, чем Элиас, что кинул камень в ей лицо, больше, чем близнецы, никогда не называя её матерью; отчаяние, чем кто-либо из них он не хотел принимать её. (Она добра, она хрупкая, она нежна; она кричит на них в ответ также, как они кричат на неё, она говорит обидные слова в ответ, она отказывается от них также как они от нее; она такой же ребёнок, как все они). Джереми было четырнадцать, когда его отец умирает, а мачеха становится нежеланной главой их семьи. Её не принимают: ни общество, ни он сам, ни его младшие, ни слуги, ни рыцари — она не склоняется голову, она не сбегает, она не проклинает их. (Она вытирает слезы, её глаза чаще грустные, чем радостные, и Джереми отбрасывает её руку снова и снова; раз за разом через года; она перестаёт протягивать руки). Джереми было двадцать один, когда его свадьба срывается, а его мачеха мертва. Многие отговаривали его, многие пытались перехватить его, многие говорили ему: вам не стоит видеть её такой, пока он проходил человека за человеком, процедуру за процедурой, пока он не спустился в тёмное место, где недолго хранят тела умерших при императорском дворе, пока его не встретили ещё одним предостережением; он не слушал медика рядом с собой, что его может стошнить. Если бы я не знал лучше, то сказал бы, что ее разорвали животные, — произнёс медик равнодушным сухим голосом, жестом говоря какому-то юнцу убрать чужую рвоту на полу. Джереми едва может слышать хоть что-то из этого. Предполагаю, она умерла от потери крови, — продолжает говорить мужчина сухим тоном, не глядя ни на кого конкретного, и Джереми, впервые за долгие годы, чувствует, что хочет сбежать отсюда. Куда угодно, как можно дальше, чтобы не видеть, чтобы забыть, чтобы бросить её ещё раз? — спрашивает его же голос, более насмешливо, более жестоко, чем он хочет думать. Когда Джереми все же уходит (сбегаешь, хах?), не вспоминая о манерах, когда возвращается в мрачное и тёмное поместье, когда проходит мимо Элиаса, чьи глаза были очевидно опухшими даже в ночной темноте, что пытался ему что-то сказать, но передумал, лишь взглянув на него, когда скидывает, почти срывая, белый и свадебный наряд, когда рассветные лучи смеются над ним, согревая его кожу, как рука Сури на его волосах — Джереми закрывает глаза и видит только разрубленное тело. Тогда, тихо и сдавленно, он, задыхаясь, горюет.

(Когда Джереми было двадцать один, он впервые за всю свою жизнь молился, чтобы был мир, где он и вся его семья были добры к ней).