Don't Say

Сеульский университет искусств был не просто вузом — а местом, где рождалась будущая культура всей Корейской индустрии развлечений. Сюда со всех уголков страны съезжались самые амбициозные и талантливые ребята, готовые посвятить себя музыке, танцу и вокалу. Эти стены, давно оплетенные слухами, были немыми свидетелями всего: первых восторженных вздохов творчества и горьких слез провалов, оглушительных триумфов и тихих шепотов о поражениях. И в этой творческой круговерти жила одна история, уже четвертый год, где-то. И не просто байка, а самая настоящая университетская легенда. Её знали абсолютно все — от заслуженного профессора, который пересказывал Канта по памяти, до самого юного барабанщика-первокурсника, только что принесшего свои первые палочки. А звучит она так: в универе есть два гения. Два титана. Две непримиримые силы. Уже четыре года они яро соревновались друг с другом, и накал их противостояния за эти годы ни капли не спал. Первый — Ли Минхо, настоящая звезда и золотой талисман факультета хореографии. Поговаривают, что его тело — это не просто инструмент, а самая настоящая магия. Он был тем самым мостом между небом и землей, способным рассказать историю без единого слова, одним лишь движением. Ему пророчили карьеру величайшего танцора и хореографа своего поколения. На его выступления и годовые работы специально приезжали представители топовых танцевальных компаний со всего мира, да хореографы высших разрядов. Предложения о работе и заветные рекомендательные письма от самых престижных академий у него были уже давно — каждая мечтала заполучить Минхо в свои ряды. А в его инсте, где он постил только отрывки танцев и фото своих котов, давно красовалась заветная цифра с шестью ноликами и синяя галочка. Второй — Хан Джисон, затворник-вундеркинд с факультета музыкального продюсирования, который был настоящей загадкой. Его слух называли идеальным, а чувство музыки — сверхъестественным. Его замкнутость и нелюдимость все прощали, списывая это на плату за гениальность. — Ну не может такой талант быть простым человеком! Этот парень уже на втором курсе «тайно» подписал контракт с одним из влиятельных лейблами K-pop-индустрии. Песни, спродюсированные Джисоном, мгновенно взлетали на вершины чартов, а айдолы, которым они доставались, буквально рвали все хит-парады. У него самого была преданная фанбаза на стриминговых платформах, среди которых затесались и мировые продюсеры, мечтавшие с ним поработать. Их имена всегда звучали в одной связке, но никогда не в унисон. На любом конкурсе, внутриуниверситетском или выездном, значительном или не очень, эти двое по какому-то высшему, а может, и адскому велению всегда занимали первое и второе места. Фишка была в том, что исход был непредсказуем. Сегодня победит Минхо, заслуживая овации, а завтра Джисон мрачно отберет у него первенство. Они менялись местами с такой периодичностью, будто невидимый режиссер специально поддерживал этот хрупкий и взрывоопасный баланс. И если в профессиональном плане их соперничество еще можно было как-то назвать «здоровым», то в жизни между ними бушевала настоящая война. Они не просто не общались — они физически не могли находиться рядом дольше пяти минут. Казалось, вокруг каждого существовало невидимое силовое поле, которое при сближении начинало трещать и искрить. Стоило лимиту времени истечь, как немедленно начинались перепалки, словесные перестрелки, которые вот-вот готовы были перерасти в настоящую драку. Однокурсникам и преподавателям то и дело приходилось разнимать их, не давая дойти до рукоприкладства. Сама атмосфера между ними сгущалась, наполняясь ядом и статическим электричеством, готовым в любой момент ударить ослепительной молнией. Их дуэт стал бы прорывом. Все вокруг только об этом и говорили. Представьте: танец Минхо под музыку, написанную Джисоном. Это же был бы абсолютный взрыв, шедевр, который разнес бы все хит-парады и собрал бы миллионы просмотров за сутки. Мечта? Еще какая. Но несбыточная. Стоило кому-нибудь лишь заикнуться о таком коллабе перед ними, как оба впадали в крайности. Минхо тут же хмурил брови, его лицо искажала гримаса раздражения, и он отрезал что-то резкое вроде: «Бред не несите, я лучше брошу танцевать, чем станцую хоть под одну ноту этого гения». Джисон же, наоборот, будто проваливался в себя. Он резко бледнел, замолкал и буквально испарялся с места, будто его и не было, оставляя за собой лишь неловкое молчание. Но те, кто учился с ними давно, или самые дотошные, кто подслушивал разговоры старшекурсников в курилке или уловил обрывки беседы преподавателей за кофе, знали одну истину: так было не всегда. Если окунуться в туманные воспоминания первого курса этих двоих, то всё было с точностью до наоборот. Парни были не просто приятелями — они были соулмейтами, идеальным дуэтом, двумя частями одного целого. Казалось, между ними невозможно вставить даже лезвие бритвы, не то что разрушить их дружбу. Они были лучшими друзьями в самом что ни на есть эталонном понимании: всегда вместе, словно склеены. Ходили по коридорам, сцепившись плечом к плечу и громко хохоча над шутками, которые никто больше не понимал. В столовой они наперебой выуживали из миски с раменом самые лакомые куски и совали их друг другу со словами: «На, ешь, тебе нужнее!». Кто-то рассказывал, что эти двое залипали до утра в общаге за просмотром старых ужастиков, под которые Минхо беспардонно засыпал на плече у Джисона, пока тот кричал самым высоким фальцетом и корчил рожицы, полные страха. Или же они могли до рассвета спорить о сюжетных дырах в любимом аниме, яростно и весело дополняя аргументы друг друга. Их дружба была легендой, предметом обожания и тихой зависти. Но самое волшебное тогда происходило поздними вечерами в пустом репетиционном зале. Если пройти мимо, можно было услышать, как Джисон, да-да, тот самый нелюдимый затворник, тихо напевает, аккомпанируя себе на гитаре. Большинство студентов слышали только его продюсерские треки, а живой вокал был неслыханной редкостью. А если заглянуть в ту же самую дверь, можно было стать свидетелем настоящего чуда: Минхо танцевал, широко и по-настоящему улыбаясь. Не той самой улыбкой, которую на сцене многие называли безжизненной маской, а живой и счастливой улыбкой. Те, кому хоть раз довелось подсмотреть за этой парой в те моменты, не могли передать словами, насколько это было гармонично, волшебно и по-настоящему прекрасно. И так они и существовали, два полюса одного магнита, пока однажды — в один роковой, переломный день — словно кто-то свыше не решил провести над их судьбами жестокий эксперимент, все не сломалось. Все разбилось на мельчайшие кусочки. Это было во время общей репетиции перед их самым первым конкурсом. Атмосфера была заряжена творчеством и азартом, ведь собрались все четыре факультета. Минхо, абсолютно взбудораженный от адреналина и от музыки, что специально для него написал Хан, парил за сценой. Его танец был не просто набором движением, это был чистый восторг, выплеснутый наружу. Минхо не терпелось показать номер всем. Потому что преподаватели и художественный руководитель были в восторге во время прогона. И в этом ослепительном порыве, желая поделиться с Джисоном этим моментом, он совершил самую роковую ошибку. — Хани, я так воодушевлён! — Ли с разбегу прыгнул другу на спину, как делал это бессчетное количество раз раньше, в их беззаботные дни. Их фирменная, дурашливая привычка. Но в тот день что-то пошло не так. Натиск был слишком мощным и стремительным. Хан, целиком погруженный в финальные корректировки трека, не ожидал этого. Его худощавое, не натренированное тело качнулось, и он не удержал равновесия. Пытаясь словить Минхо, из его ослабевших рук выскользнул на кафельный пол, его самый главный, самый драгоценный инструмент. Ноутбук. Тот самый компьютер, в котором хранилось… всё. Абсолютно все его музыкальные наработки, проекты, семплы, аранжировки. Все, что он когда-либо создал. Все его мысли, мечты, ночные озарения — всё это в одно мгновение, с противным, хрустящим звуком, уничтожилось. Стерлось в цифровое небытие. Превратилось в ничто из-за одного-единственного, бездумного, случайного движения. Тишина, наступившая после падения, была оглушительной. Она давила на уши. И студенты, замершие в ужасе вокруг, впервые в жизни увидели, как непоколебимый, всегда уверенный в себе Ли Минхо… испугался. По-настоящему. Он рухнул вместе с Джисоном, переползая на колени перед грудой осколков, его глаза с животным ужасом и полной беспомощностью были прикованы к гаджету. А вот Хан просто побледнел как полотно. Беззвучно открыл рот и буквально распластался на полу, его трясущиеся руки начали лихорадочно собирать осколки пластика и стекла, словно он мог собрать их обратно в целый компьютер. Он задыхался, его трясло — это была настоящая паническая атака. — Нет… нет, а как же… пропало, я не сохранил… И тогда Минхо разрыдался, видя состояние друга. Не просто смахнул скупую мужскую слезу, а зарыдал, захлебываясь, его голос был разбит и полон отчаяния. — Прости! Джисон, прости, я не хотел! Я думал, что ты меня удержишь! — он хватал друга за плечо, но тот не реагировал, продолжая свое бессмысленное собирательство. — Как всегда мы… В тот момент преподаватели, сбежавшиеся на шум, видавшие много падений талантливых ребят, стали невольными свидетелями того, как прямо на их глазах ломаются двое. Жизнерадостный и перспективный Джисон заработал себе те самые изматывающие панические атаки, которые будут преследовать его долгие годы. А Минхо… Минхо буквально ломался на глазах, теряя в тот миг не только своего лучшего друга, но и самого себя. Ту самую свою эмоциональность, что уходила вместе с его слезами в холодный кафель пола. И знаете, что было дальше? Никто из этих двоих на том злополучном конкурсе так и не выступил, кстати. Джисон просто испарился. И пропал из университета на долгих полгода. Преподаватели официально заявляли, что он улетел к семье в Малайзию, «восстанавливаться». Но однокурсники то шептались по углам совсем о другом. Говорили, что у парня поехала крыша, что он сломался. Но Хан все-таки вернулся, и это была уже тень того гения. Он вернулся подкачавшимся, возмужавшим, своей собственной темной, молчаливой версией. Он больше ни с кем не общался, даже с одногруппниками. Отвечал лишь изредка на вопросы, что реально требовали его ответа, всегда односложно, сквозь зубы: «Да», «Нет», «Понял». Но был один нюанс, который все видели и который леденил душу. Стоило ему лишь мельком, случайно увидеть в длинном коридоре лицо Ли Минхо, как с Джисоном творилось нечто жуткое. Он цепенел на месте, будто в него стреляли, бледнел еще больше, если это вообще было возможно, и начинал истерично, молча захлебываться слезами. Со стороны это выглядело так, будто его душат невидимые руки. Он просто не мог дышать, его сковывали жуткие спазмы, и он падал на колени, зажимая глаза ладонями, пытаясь спрятаться от всего мира. Или от Минхо? С Ханом, кстати, приехал какой-то паренек. Сынмин вроде, который всегда появлялся будто из ниоткуда именно в такие моменты, когда одногрупники в панике пытались привести Джисона в чувство. Он всегда вежливо, но твердо отстранял их со словами: «Я помогу, всё в порядке», — и уводил Джисона. Никто не знал, кто это такой, парень представился помощником, хотя по факту был скорее сиделкой, личным врачом. Говорили, он даже поступил на факультет вокала, чтобы всегда быть неподалеку. А Минхо? О, с ним тоже была беда. Сраженный горем, виной, он полностью закрылся. Стал невыносимо грубым, злым, резким. Танцор срывался на однокурсниках и ни в чем не повинных людях, словно отталкивая от себя любое проявление сочувствия, любое предложение помощи. Как будто носил на себе клеймо предателя и сам в это поверил. Ли отвернулся ото всех, с кем раньше хоть как-то общался, и, честно говоря, все его боялись. Приближаться к нему было себе дороже. Лишь один человек всё ещё слышал от Минхо если не добрые, то хотя бы нейтральные слова — глава студсовета, Бан Чан. Он теперь жил с Минхо в комнате общежития вместо Джисона. Говорили, что Хан с Сынмином снимали квартиру неподалеку, потому что панические атаки настигали Хана и по ночам, а купировать их в одиночку было невыносимо сложно. Вот так, в муках и отчаянии, эти двое и получили свои прозвища, которые приклеились к ним намертво до самого выпуска. Хотя точнее будет сказать, что прозвищ было четыре. Минхо — «холодный принц», заморозивший свое сердце под толстой броней сарказма и высокомерия. Что был в сговоре с «драконом» Бан Чаном, который, по иронии судьбы, должен был защищать принцессу, а в итоге сторожил самого принца. А Джисон — «хрупкая принцесса», вечно задыхающаяся от несправедливости мира и собственных страхов, никуда не ходящая без своего «рыцаря» Сынмина, который, кстати, неплохо на вокале устроился. И если уж говорить о тех, кого эта война сделала невольными заложниками, то ирония судьбы была поистине беспощадной. Пока «холодный принц» и «хрупкая принцесса» изводили друг друга в своем вечном противостоянии — «дракон» и «рыцарь» — нашли, как ни странно, общий язык в тени этого разрушительного конфликта. Бан Чан, глава студсовета, изначально был тем, кто пытался тушить конфликты по долгу службы. Но очень скоро это перестало быть просто обязанностью. Для человека с его проницательностью, да стальной выдержкой и дипломатическим тактом, эта история стала личным вызовом. Он видел не двух скандальных гениев, а два сломанных механизма от когда-то единого целого. Конкурсы и личные амбиции его не интересовали — у него и так было слишком много дел. А весь педагогический состав прекрасно знал, что лучше Бана, с его способного вжиться в любую роль так, что даже педагоги на мгновение забывали, где заканчивается игра и начинается настоящий Чан, на театральном факультете не найти. Он стал той подушкой для слез, который принимал на себя первые удары Минхо. И тем человеком, который предложил выстраивать маршруты и расписания, чтобы два магнитных полюса никогда не сошлись. А Ким Сынмин был темной лошадкой, загадкой, которую никто не стремился разгадывать. Парень поступил на вокальный факультет, лишь для того, чтобы появляться в университете на законных основаниях. Да и то, ходили слухи, что декан вокального отделения лично звонил кому-то сверху, случайно услышав, как эта «сиделка для Джисона с музыкального продюсирования» поет в пустой аудитории. Имея за плечами лишь самообучение пению и железную, почти пугающую выдержку. Сынмин быстро заткнул всех критиков своим нечеловеческим упорством и идеальным, почти сверхъестественным слухом. Он никогда не рвался в солисты и не гнался за славой, но его ценили за безотказность и спокойный, непостижимый нрав. Хоть и считали чудаковатым — ведь Ким вечно куда-то спешил, исчезая с занятий по первому звонку, бурча себе под нос матерные тирады в адрес какого-то «мифического кота». Их первый настоящий диалог, если это можно было так назвать, произошел в пустынной, залитой холодным светом коридоре возле медпункта. Джисона, Ким только что передали врачу, а Минхо, жестоко отчитанный Чаном, мрачно опирался о стену, сжимая кулаки от бессилия. Это была одна из первых оглушительных стычек после возвращения Хана. Бан, тогда увидел Сынмина, что выйдя из кабинета уставился в кафельный пол, сжимая в белых от напряжения пальцах бутылку с водой и помятую упаковку таблеток. Наступила тишина. — С ним всё будет в порядке? — первым не выдержал Чан, его голос, обычно уверенный и твердый, сейчас звучал приглушенно и устало. — Да, Хан спит. — Сынмин коротко кивнул, не отрывая взгляда от швов между плиткой, будто вычитывая в них ответы на все вопросы. Вытащить из него в тот день больше слов не представлялось возможным. Повисла тяжелая, давящая пауза, которую внезапно разрезал резкий звук хлопающей вдалеке двери — Минхо, услышав, что с Ханом все в порядке, ушел. — А с ним? — тихо, почти машинально, спросил Ким, едва заметно кивнув в сторону удаляющихся шагов. — Справимся, — глухо вздохнул Чан, складывая руки на груди в своем фирменном жесте, означавшем «я держу ситуацию под контролем», даже когда это было не так. — как всегда. Проорется и к утру снова побежит кошмарить всех. С тех пор они стали странными, молчаливыми союзниками. Их общение свелось к лаконичным, сухим смс-оповещениям в общем чате, который они в дни особенно черного юмора называли «оперативный штаб по спасению идиотов от них же самих». Не стоит говорить, что название было придумано и одобрено за минуту?

«Твой на звукозаписи до вечера. Мой уходит на мастер-класс в город. Можно расслабиться. Ч.»

«Внимание, расписание изменилось, общая лекция по искусству в 10:00. Вы там? Мой будет. С.»

«Мой не придет. У него все ещё мастер-класс. Всё в норме. Ч.»

Они встречались глазами на общих собраниях, молча кивая друг другу через зал, как шпионы на враждебной территории. Иногда их пути коротко пересекались в почти пустой столовой, но всегда — без лишних слов, понимая всё с полуслова, с одного взгляда. Их связывала общая, изматывающая миссия: не дать двум половинкам одного разбитого сердца разнести университет в щепки и самим при этом не сойти с ума от постоянного напряжения. И в этом странном, вынужденном товариществе по несчастью постепенно, без лишних слов, рождалось глубочайшее уважение, а потом и самая крепкая, молчаливая версия дружбы. Ведь кто еще на свете мог понять, каково это — быть живым щитом, громоотводом и единственной опорой для двух самых талантливых, самых ранимых и самых несчастных гениев на свете? Шло время. Месяцы терапии, медикаменты и постоянная забота Сынмина сделали свое дело. Приступы у Джисона стали случаться реже, и он научился их если не предотвращать, то хотя бы чувствовать и управлять ими. А способ был до смешного простым и до слез грустным: они с Минхо просто перестали контактировать. Обеспокоенная администрация — послушав Чана, выработала целую сложную систему маршрутов, чтобы эти двое обходили друг друга за километр. Им подстраивали расписания, вносили точечные коррективы, лишь бы не дай бог, они не оказались в одном корпусе в одно время, не говоря уж об одной аудитории. А Чан с Сынмином, буквально были постоянно на связи, что бы предотвратить любые неожиданные встречи. И знаете, к чему это привело к последнему курсу? Парни установили свой лимит. Пять минут. Ровно столько они могли находиться в одном помещении на общих собраниях, не доводя дело до самого страшного. А ближе к выпускным экзаменам, они и вовсе стали через третьих лиц желать друг другу самого худшего. — Передай этому кривоногому идиоту, чтобы провалился в тартарары, — мог пробормотать Хан, бледнея. — нахуй пусть идет с такими предложениями о теме конкурса. — Скажи принцессе, что её следующая мелодия будет звучать как кошачий вопль, — парировал Минхо ледяным тоном, даже не глядя на собеседника. — если он не прекратит пороть бред. Но вот что парадоксально: оба парня, несмотря ни на что, оставались блестящими отличниками, активистами, гордостью своих факультетов. Преподаватели их обожали, видя в них ту самую искру гениальности, что затмевала все их человеческие недостатки и трагедии. Поэтому на последнем курсе, когда их ледяное игнорирование постепенно переросло в такую вербальную, но контролируемую войну, старшие предпочитали просто закрывать на это глаза. Лишь бы не было мордобоя, лишь бы это не угрожало физическому и психическому здоровью обоих. И парни нашли выход своей злости и, как ни парадоксально, тоске в конкурсах, выкладываясь там на все двести процентов, а еще в работе за стенами учебного учреждения. И их номера всегда ставили в концертных программах первым и последним, строго следя, чтобы они ни в коем случае не пересеклись за кулисами, будто два полюса одного магнита, теперь разделенные временем и пространством. И всегда наготове были Бан Чан и Сынмин, если все сроки летели к чертям и репетиции менялись. Но вот именно сегодня, в этот душный день последнего прогона предвыпускного фестиваля. Случилось то, чего студенты боялись все эти годы — первая настоящая стычка. Она вспыхнула внезапно, вышла из-под контроля и превратилась в настоящую потасовку с самыми реальными последствиями. Виной всему был новый, только что назначенный художественный руководитель, старый друг ректора, приглашенный из столицы. Он не знал о всех тонкостях долгой и запутанной университетской войны. По злой иронии судьбы и по своему неведению, он поставил абсолютно всем факультетам без исключения прогон в одно время. И когда эти двое случайно столкнулись в узком дверном проеме, все, кто был рядом, поняли — будет пиздец. Ведь Чана и Сынмина, как назло увезли на какой-то выездной конкурс. Дальше слышались только раздражённые, сдавленные маты со стороны Джисона, а от Минхо повеяло таким леденящим холодом, что все инстинктивно отошли от него на метр. Новый руководитель, ни о чем не подозревая, с самым добродушным видом захотел провести общую, идиотскую разминку. — Чтобы никто не поранился во время прогона, коллеги! — весело объявил он. Никакие уговоры продюсеров, что мы, мол, вообще-то просто музыку показываем, а не танцуем, на него не действовали. А ребята просто хотели предотвратить начинающуюся бурю. Но в итоге студенты нехотя разбрелись по залу, как могли, предусмотрительно распихнули Джисона и Минхо в разные углы, подальше друг от друга, и начали эту клоунаду. — А теперь разбиваемся на пары! — где-то в середине выдал очередной фарс руководитель, ходя между студентами. — Пусть наши танцоры помогут ребятам с продюсирования почувствовать тело! Вокалисты же попадают к ребятам с театрального, вперед чего такие лица грустные? Вот тут-то и начался настоящий хаос. К Минхо даже подходить не стали, увидев всего один его взгляд. Джисон же, трясущийся от напряжения, сам послал всех подошедших к нему подальше. — Отстаньте от меня, блять. — выдавливал продюсер сквозь зубы. — А вы, двое самураев! — и тут этот старый гений, решив, что знает все лучше всех, указал пальцем прямо на них. — Встаньте в пару, раз уж вы такие деловые! Кто-то из девочек, говорят, под шумок сразу свалил за преподавателями, почувствовав, что тут уже пахнет жареным. Выбора Минхо и Джисону не оставили. Им пришлось встать друг напротив друга. Это выглядело даже комично: все делали что-то в парах, а эти двое просто стояли и молча разминались, игнорируя команды. А спустя минут десять перешли на шёпот, пассивно, но в прямом смысле желая друг другу всего самого «наилучшего». — Прекрасно! А теперь все встали на одну ногу! — скомандовал руководитель, не замечая накалившуюся атмосферу. — Тянем голеностоп! В этот момент какой-то бессмертный первокурсник, не глядя по сторонам, случайно толкнул Ли. И всё произошло за секунду. Минхо, стоявший на одной ноге, потерял равновесие. Он тут же начал покрывать беднягу такими виртуозными речевыми оборотами, что тот едва в обморок не грохнулся. — Да ты, блять, издеваешься, — зашипел, словно кот, Минхо. — какого хрена такой кривоногий, вообще делает на факультете танцев? — а сам, чтобы не упасть, рефлекторно облокотился на ближайшую опору. Что ж опорой стал Джисон. Хан, и так взведенный до предела, вздрогнул от неожиданного прикосновения, как от удара током. Его тело среагировало раньше мозга. Он дико, с силой, от которой сам потерял равновесие, толкнул Минхо в обратную сторону, прошипев что-то своё в адрес того самого первокурсника. Но Джисон толкнул слишком сильно. Ли не просто качнулся — он, окончательно потеряв равновесие, полетел на пол и с глухим, кошмарным стуком ударился лодыжкой о металлический край сцены. Тишина, которая наступила следом, была оглушительной. У четверокурсников словилось ебанутое дежавю. Только теперь всё было в точности до наоборот: бледным, почти серым от боли и шока был Минхо, который судорожно сжимал повреждённую ногу, а Джисон замер над ним, глядя на последствия своей реакции с немым, абсолютным ужасом. Но тут, слава богу, в зал влетели, как два разъяренных коршуна. Деканы — факультета хореографии и факультета музыкального продюсирования соответственно. Видима та сбежавшая, все-таки успела. За что ей огромное спасибо. Они застали эту, со стороны непонятную, но до жути знакомую им самим картину и не правильно поняли ситуацию. — Всем разойтись! Быстро! — на ходу выкрикивая в сторону остальных студентов декан танцевального, мужчина с седыми висками, подлетая к своему подопечному. — Нечего тут глазеть! Минхо, что с ногой? Пока старший оценивал ущерб, второй декан, более молодой и хладнокровный, уже быстро и по делу объяснял новому художественному руководителю всю суть произошедшего проёба, глядя на того уставшим взглядом. А потом аккуратно подошел к застывшему столбом Джисону, который всё ещё не мог оторвать взгляд от побледневшего от боли Ли. Парень был абсолютно бесчувственным, словно его выключили. Тем временем декан Минхо уже помогал тому подняться, поддерживая его под локоть. — Ну как? Сможешь на неё встать? — спросил он, без лишних эмоций, но с долей сочувствия. Ли, стиснув зубы, кивнул. Спустя пару минут и небольшой, осторожной разминки он смог более-менее опереться на поврежденную ногу, но всё ещё корчился от приступов жгучей боли. Хана же буквально затянуло в себя. Его декан, человек вдвое меньше него, взвалил его на себя, чтобы отвести в сторону — у парня подкашивались ноги, и он мог рухнуть в любой момент. Решив, что так больше продолжаться не может, двое мужчин устроили парням взбучку. — Вы оба отстранены от этого конкурса! — заявил декан факультета хореографии. — И я буду говорить с ректором о вашем допуске к выпускным экзаменам! — Вы всё не так поняли! — тут же вспыхнул Минхо, пытаясь возразить. — Мы не дрались! Это был несчастный случай! Он даже кинул взгляд на Джисона, впервые за долгие годы прямо апеллируя к нему, чтобы тот подтвердил его слова. Но Хан смог лишь еле слышно прошептать «да…» и кивнуть, не отрывая своего полного ужаса взгляда от распухающей на глазах лодыжки Ли. И тут горе-руководитель, на которого обрушилось осознание, внезапно выдал единственную за день нормальную мысль. — Постойте, — неуверенно вступил мужчина. — они не дрались. Это и правда был несчастный случай. Я… я всё видел. Деканы, покосившись на него, немного смягчились. После короткого молчаливого совещания взглядами они вынесли вердикт. — Ладно. К экзаменам допускаетесь, но от конкурса отстраняем. — строго сказал декан Джисона. — Взамен завтрашнего конкурса — уборка, там как раз новые книги привезли в библиотеку. И вот так они и отделались — вечером, среди книг, вместо завтрашнего выступления на конкурсе. Всех остальных студентов отправили по домам, а деканы лично проводили Минхо и Джисона в университетскую библиотеку. Ли, прихрамывая, шел рядом со своим деканом и тихо пытался его убедить: — Да ничего страшного, скорее всего, просто ушиб. К завтрашнему утру пройдет. Декан же Хана просто вёл того на буксире, потому что Джисон продолжал молчать, погруженный в полное оцепенение, не реагируя ни на что. В самой библиотеке их развели по разным углам большого зала, от греха по дальше. — Работайте и не вздумайте ссориться. — строго сказал декан хореографического, прежде чем тяжелая дверь закрылась с гулким щелчком замка. Это было, конечно, не профессионально, и за такое могли и уволить, но оба преподавателя, обменявшись усталыми взглядами, увидели в этой отчаянной мере проблеск надежды. А вдруг, оставшись наедине, парни всё же смогут хоть что-то сказать друг другу? Первые полчаса прошли в гнетущем молчании. Минхо, сидя на полу, осторожно разминал распухшую лодыжку, время от времени тихо постанывая. Хан стоял у стеллажа и продолжал смотреть в никуда, словно впав в ступор. Внезапно очнувшись от очередного громкого стона, Джисон разразился тирадой. Он материл всё на свете: тупого нового художественного руководителя, ректора, всё руководство, которые не удосужились объяснить «этому уникуму» об их давней проблеме. Минхо, слыша его яростное пыхтение, лишь молча качал головой, иногда с трудом сдерживая смех, потому что Хан в своем гневе звучал как разгневанная, пыхтящая бабка. Ли осторожно поднялся и, опираясь на полки, начал разбирать завалы книг. Но монолог Джисона не прекращался. На протяжении первого часа, а затем и второго, он не умолкал. Тихо, но очень отчётливо, так, что каждое слово долетало до Минхо сквозь гулкую тишину зала, Хан сменил объект проклятий с «выжившего из ума старика», на «бездарного идиота», который заставил их, буквально столкнуть лбами в этом проклятом зале. Минхо, стиснув зубы до скрежета, вынужден был молча, выслушивать весь этот бесконечный, ядовитый поток слов. Потому что в принципе с чем-то он был согласен. Но спустя ещё час, сжимал в бессильной ярости кулаки, чувствуя дикое, первобытное желание подойти и наконец-то, заехать по этой прекрасной, ненавистной роже, чтобы прекратить эту болтовню. Уже было не до смеха, ведь знакомый голос стал раздражать. — Джисон, заткнись уже, а. — пробормотал танцор сквозь зубы, но его голос потонул в бубнеже. Продюсер словно не слышал его. Он был как в трансе, механически расставляя книги, даже не глядя на них, и продолжал бубнить, казалось, совсем не замечая этого. И Ли, если честно, это начало пугать. Не сошел ли Джисон с ума окончательно? Но тот иногда выдыхал и вставлял в свой монолог что-то плохое и про самого Минхо, так что танцор решил: Хан просто так успокаивает себя, сбрасывает напряжение бесконечной болтовнёй. Раскладывая уже, наверное, сотую книгу, Минхо вдруг понял, что монотонный бубнёж Джисона изменился. Тон стал другим — тише, глубже, и в нём послышалась такая щемящая нота, что заставила Ли поежиться. Хан больше не ругал руководство. Теперь он размышлял вслух о травме танцора, и его голос дрожал от отчаяния и ужаса. — …и он из-за меня теперь хромает… это я его толкнул… я всё испортил, как всегда… из-за меня… «Ну всё» — мелькнула у Ли мысль. — «видимо, он и вправду окончательно слетел с катушек». Минхо раздраженно махнул головой, если он хочет спокойно пережить это наказание и не свихнуться тоже, нужно было заставить Джисона замолчать. Он сделал глубокий вдох и начал говорить, обращаясь через весь зал. — Эй, с моей ногой всё в норме, — произнёс танцор, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без привычной колкости. — просто ушиб. К утру спадёт. Сначала Хан не отреагировал, продолжая свой бесконечный монолог самоуничижения. Но постепенно слова Минхо, видимо, начали доходить. — …всё равно… это я виноват… — уже тише пробормотал Джисон. — Виноват тот идиот-первокурсник, который толкнул меня, а не ты, — парировал Ли, закатывая глаза. — так что хватит уже этого нытья. Он видел, как плечи Джисона напряглись, но тот хотя бы замолчал на секунду. — Посчитай, сколько на правой полке красных книг. — сменил тактику Минхо, решив не останавливаться. Последовала пауза, и затем прозвучал сдавленный, сбитый голос. — Что? — Хан даже попытался посмотреть на Ли сквозь эти самые полни. — Красные книги. На полке справа от тебя. — сделав шаг назад сказал Минхо, краснея. — Посчитай. Вслух. — С чего бы это мне… — начал было продюсер, но прервал его громкий голос танцора. — Просто сделай это! — резко бросил Минхо, уже почти приказывая. — Сколько там красных книг? — Одна, две… три. — наконец, нехотя выдавил Джисон. — Дохера. — Хорошо. А теперь какие запахи чувствуешь? — Ты… ты совсем рехнулся? — в голосе Хана впервые появились не отчаяние, а раздражение. — Просто сделай это, дурак! — нетерпеливо сказал Ли, сдувшись под конец. — Ну, тебе самому проще станет… — Пыль… — неохотно начал Джисон, странно застыв на месте. — Пахнет пылью и старыми книгами. Ещё… ещё лаком для волос? И… моим собственным потом. Доволен? Эту технику успокоения Минхо подсмотрел у Сынмина, случайно застукав их однажды во время очередного приступа Джисона. И ни за что не признается в этом. Но что удивительно — это сработало. Дыхание Хана явно выровнялось, сознание вернулось, а вместе с ним и привычная защитная колючесть. — Можешь заткнуться уже? И идти на все четыре стороны. — пробормотал он, отвернувшись, что-то обдумывая. — Как скажешь, — флегматично ответил Минхо, возвращаясь к книгам. — параноик. Так они и продолжали своё наказание, методично заставляя пыльные тома занимать свои места на бесконечных стеллажах. Их давняя, знакомая всем вражда никуда не делась — она лишь сменилась тяжёлой, густой тишиной, которую нарушал только шелест перелистываемых страниц и глухой, ритмичный стук корешков о дерево полок. И вот, в какой-то момент, когда тени за высокими окнами уже вытянулись и окрасились в глубокие вечерние, лиловые тона, Минхо с внезапным, леденящим душу ужасом осознал, что уже несколько минут не слышит вообще ничего со стороны Джисона. Ни ворчания, ни шагов, ни даже дыхания. В огромной библиотеке воцарилась абсолютная, гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом старых полок под его собственной рукой. Острое, до жути знакомое чувство тревоги сжало ему горло. Переживать за Хана он давно перестал, но сейчас ему стало реально не по себе. Стоило ему на секунду потерять его из звукового поля, как по спине побежали мурашки. Решив проверить, он бросил через весь зал едкое, нарочито грубое замечание. — Эй, ты что там, сдох наконец-то? — его голос грубо прорвал давящую тишину. — Что, язык отсох от своего же бесконечного ядовитого бормотания? В ответ не последовало абсолютно ничего. Ни вздоха, ни движения, ни привычного едкого шипения в ответ. Только звенящая, зловещая тишина. — Джи… — начал Минхо уже совсем другим, серьёзным тоном, делая неуверенный шаг из-за своего стеллажа. И в тот же миг его стремительно, без единого предупреждающего звука, припечатали к ближайшей стене, закрыв рот. Вернее заткнули ему рот не кулаком и не оскорблением, а самым неожиданным и немыслимым образом — яростным поцелуем. Минхо едва не задохнулся от напора и шока. Джисон подлетел бесшумно, как пантера, и теперь прижимал его к себе с нечеловеческой, свирепой силой. Он, буквально впиваясь в его губы, легко приподнял Минхо, подхватив под бёдра и вскинув вверх, демонстрируя всем телом, что он далеко не так хрупок, как было раньше. Видимо, не зря все эти четыре года Хан исправно ходил в спортзал, вымещая в железе всю ту боль и агрессию, что копились внутри. Минхо, ошеломлённый, абсолютно дезориентированный, не успевал даже понять, что происходит. Его мозг отказывался обрабатывать реальность. А его тело, предательски, помимо его воли, автоматически, по старой, давно похороненной мышечной памяти, отвечало на этот безумный, яростный поцелуй. Его руки сами взлетели и впились пальцами в густые, мягкие волосы Хана, спутанные и пропахшие пылью старых книг и чем-то ещё… до боли знакомым. — Мразь… — прохрипел Ли прямо в губы Джисона, пытаясь отдышаться в этом безумии. — Ты что, не мог сменить шампунь за все эти годы?.. В ответ Хан лишь углубил поцелуй, ещё сильнее впиваясь в него, пальцы сжали бёдра Ли так, что тому стало больно — точно останутся синяки. Он заставил Минхо окончательно замолчать, чувствуя жгучие ожоги на коже в тех местах, где касался продюсер. — А ты… всё такой же сладкий. — прорычал наконец Джисон, его голос был низким, хриплым, и от этого перехватывало дух. О том, что они оба по мальчикам, знал в общем-то весь университет. Это не было ни для кого секретом или поводом для удивления — в мире искусств такие вещи давно перестали быть из ряда вон выходящими. Об этом говорили открыто и спокойно. Но о том, что самоуверенный, мужественный Ли Минхо — страстный и покорный нижний, знали единицы. От силы человека три. И главным из них был Хан Джисон. Именно он ещё во времена их цветущей, нежной дружбы, в своей комнате в общаге, — по словам остальных двух краснеющих очевидцев, что молчали об этом в тряпочку, ибо им не посчастливилось жить за стенкой, — буквально вколачивал стонущего Минхо в продавленную кровать. Хан был самым доминантным активом, единственным, кто мог заставить непокорного Ли растекаться в беспомощную, покорную лужицу. И сейчас тело Минхо, забывшее о подобных прикосновениях за годы одиночества, мгновенно, с обжигающей стыдливой яркостью, вспоминает всё. — Ах… — вырывается у него непроизвольно, и он сам ненавидит этот жалкий, поскуливающий звук. Гибкая спина танцора выгибается сама по себе, подставляясь, ища еще большего контакта, большего трения. Хан плывет от этого звука, от этой знакомой, такой желанной реакции. Его захлестывает волна давно забытой власти. — Молчи, — сипло шипит он прямо в его губы, почти с жестокостью прижимая Минхо к стене и с легкостью удерживая весь его вес. Он делает шаг в сторону, в глухую тень между стеллажами, чтобы их не было видно. Его поцелуй становится еще требовательнее, властнее, глубже. — заткнись нахуй. Между укусами и яростными, почти болезненными прикосновениями вырываются слова, наполненные желчью, которые должны бы по идее унижать Минхо, смешивать его с грязью. — Вот ты какой… — рычит Джисон, его дыхание обжигающе горячо. — Совсем раскис. Сразу же поплыл… Как же тебе это нужно, да? Притворялся таким дерзким… а сам… Но для Ли эти слова — не оскорбление. А правда, которую они старательно прятали все эти годы. И он тонет, с тихим, жалобным скулежом, окончательно теряя остатки контроля. Спустя время — никто из них не мог сказать, сколько именно прошло, минута, пять или десять, — они с трудом, почти через физическую боль, оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздух. Легкие горели, в ушах стоял оглушительный звон, а губы онемели и пылали. — Дай… дай вздохнуть… — хрипло, почти беззвучно вырвалось у Минхо, его грудь судорожно вздымалась. Джисон в ответ лишь прошипел, точно раненый зверь, и сильнее прижался вспотевшим лбом к его виску, не отпуская ни на сантиметр. Они дышали в унисон — тяжело, сбито, неровно, выдыхая друг в друга всю накопившуюся за годы горечь, ярость и тоску. Воздух был густым от запаха пыли, старой бумаги и их собственного пота. Минхо, постепенно приходя в себя и ощущая жгучий стыд и уязвимость, попытался вырваться из железных объятий. — Отпусти… — его голос дрогнул, выдавая слабость. — Джисон, отпусти меня… — Да замолчи ты, блять, что мне сделать, что бы ты замолчал? — голос Хана прозвучал низко, хрипло и опасно. Он впился пальцами в бока Минхо, заставляя хныкать от боли. — Думал, я всё забыл? Все твои жалкие секреты? Все твои слабости, которыми ты делился со мной, когда тебе нужно было утешение? Джисон припомнил самое сокровенное, самое постыдное, что танцор доверял ему когда-то в тишине ночей, доверчиво шепча в подушку. Надеясь, что это заткнет Ли хотя бы на секунду. Потому что Хан прозрел, что они два идиота, а ведь Минхо всего лишь помог ему успокоиться от панической атаки. — Помнишь, как ты боялся, что никогда не станешь достаточно хорош? Что все однажды увидят, какой ты на самом деле жалкий, неуверенный и напуганный мальчишка? — слова, били без промаха. — Так вот я вижу. Я всегда видел тебя насквозь. И ты ни капельки не изменился. Минхо медленно каменел на сильных руках, слушая этот ядовитый поток. Он не мог возразить, парализованный шоком от того, что Хан вообще об этом говорил. Ли мог только слушать и чувствовать, как каждое слово оставляет на его душе новый шрам. — Ты не посмеешь… — прошептал танцор, зажмурившись, снова пытаясь слезть. — Поверь, посмею. Я расковыряю всю твою ебаную стену, которую ты выстроил, пытаясь скрыть свою суть. — Хан резко подкинул Минхо, сталкивая их лбами, заставляя того смотреть себе в глаза. — Не рыпайся, блять упадешь же. И Ли задушено пискнул, но не от резкого движения, а потому что Джисон плакал. Из его широко распахнутых глаз, полных неподдельной муки и гнева, катились крупные, тяжелые, обжигающие слезы. Они текли по его щекам и падали на лицо Минхо, смешиваясь с потом. — Плевать я хотел тогда на тот чёртов компьютер, — неожиданно выдохнул продюсер с надрывом, его голос сорвался на хрип. — я тебя пытался поймать, понимаешь? Но потом вспомнил… на компе была песня. Для твоего, блять, выступления. Минхо остолбенел, не веря своим ушам. Так Джисон все эти годы ненавидел его не за сломанный ноутбук? Он чувствовал вину за то, что потерял музыку для Ли? И в этот момент танцор больше всего возненавидел их способность читать мысли друг друга. Его голос окончательно оборвался. — Нет, Хани, не говори этого… — запричитал Минхо, хватая друга за щеки. — Не смей… Силы Джисона окончательно иссякли, и он рухнул на пыльный пол, прижимая к себе танцора так, словно не мог решить — задушить его или никогда больше не отпускать. Его пальцы впились в спину Ли, судорожно сжимая ткань футболки. — Я винил себя… — прошептал Хан уже тихо, едва слышно, его горячее дыхание обжигало шею Минхо. — Ты был так счастлив выступать под мой трек… а все пропало. — Мудак… — всхлипнул побелевший танцор от осознания того, о чем говорил Джисон. — Какой же ты мудак. Я думал, что сломал тебя, а ты… ты, как всегда, всё решил за двоих. Осознание того, что они не разобрались тогда и потеряли столько лет, разорвало всё внутри Ли на части. Это прозвучало страшнее и больнее, чем любые крики и оскорбления. Его мир рухнул окончательно, не оставив от прежней защиты и камня на камне. — Черт возьми, Хан Джисон, ты настоящий мудак! Слова Минхо повисли в воздухе. Джисон замер глядя на Ли, который сам начал всхлипывать, как ребенок, злясь на себя, и опустил голову. — Хватит, — голос танцора, хриплый от слёз, грубо разорвал тишину. — прошу, скажи, что это неправда. Джисон вздрогнул и медленно приподнял подбородок парня двумя пальцами. — Что? — его голос прозвучал глухо. — Я сказал, хватит! — Минхо с силой отшвырнул его руку. — Я всё это время думал… я был уверен, что ты ненавидишь меня за тот чёртов ноутбук! За то, что я всё сломал, уничтожил твою музыку, твои работы! Я носил это на себе все эти годы, как клеймо! Я видел, как ты смотришь на меня, как тебя скручивает от одного моего вида, и для меня это было лишь подтверждением — да, я разрушил всё, я виноват. Я стал тем, кем стал, потому что пытался заглушить эту вину! Он кричал, выплёскивая наружу то, что годами копилось внутри. Его руки дрожали. Джисон слушал, и его глаза постепенно стекленели, то расширяясь от ужаса, то сужаясь от боли. Он качал головой, видя, как сейчас на его глазах ломается Минхо, словно зеркальное отражение его самого несколько минут назад. — Ты… ты действительно так думал? — прошептал он, инстинктивно притягивая Ли к своей груди, словно пытаясь укрыть от этой чудовищной правды. — А что ещё мне надо было думать? — с горькой усмешкой парировал Минхо. — Ты сбежал. Ты исчез на полгода. А когда вернулся, ты не мог вынести моего присутствия! Ты падал на колени и задыхался при виде меня! Это же была чистая, неподдельная ненависть! — Нет… — слово сорвалось с губ Джисона тихо, как стон. — Нет, Минхо, ты всё не так понял. Совсем не так. — Тогда объясни! — выкрикнул Ли. — Объясни мне, ради всего святого, что это было! — Это был стыд! — крикнул в ответ Джисон, и его голос сорвался. — Я ненавидел не тебя! Я никогда не мог ненавитеть тебя… Я ненавидел себя! Потому что в тот момент… в тот момент, когда ты прыгнул на меня, я пытался поймать не компьютер, помнишь? Я пытался поймать тебя! Но я был слишком слаб, слишком худ и не смог удержать вас обоих! И это я всё уронил! Это я подвёл тебя! Слёзы, которые, казалось, уже закончились, снова покатились по его щекам. — На том ноутбуке… на том ноутбуке была та самая финальная версия трека. Для твоего выступления. Я разрушил наш первый общий выход на сцену. И каждый раз, видя тебя, я видел своё предательство. Свою неудачливость. Я думал, что ты никогда не простишь мне мою слабость. Минхо замер. Он смотрел на плачущего Джисона, и его собственный мир рушился и перестраивался заново с головокружительной скоростью. Всё было не так. Всё было с точностью до наоборот. — Я рыдал тогда не над твоим компьютером! — выдохнул Ли, признаваясь тоже. — Я рыдал над тобой! Потому что видел, как тебя разрывает изнутри от паники, и испугался того, что я сделал с тобой! Я был уверен, что уничтожил не просто жесткий диск, а тебя самого! Они сидели друг напротив друга, разделённые всего парой сантиметров, и годами недопонимания и боли висели между ними тяжёлым, невидимым занавесом. И этот занавес наконец рухнул. Не сказав больше ни слова, Джисон вновь сократил расстояние между ними. В его движениях не было былой ярости или агрессии, только отчаянная, всепоглощающая потребность. Он схватил Минхо за лицо и притянул к себе, прижавшись губами к его губам. Этот поцелуй был не похож на предыдущие. Он был медленным, бесконечно горьким от вкуса слёз и бесконечно сладким от внезапного, оглушительного облегчения. Это был поцелуй-прощение, поцелуй-раскаяние и поцелуй-понимание, слившиеся воедино. Минхо не сопротивлялся. Он обвил руками шею Джисона, его пальцы вцепились в густые волосы, и он отвечал на поцелуй с той же немой страстью. Им не нужно было слов. Теперь оставалось только это — молчаливое обещание, переданное через прикосновение, что вражды больше нет. Что она никогда и не была настоящей. Это было просто долгое, мучительное недопонимание. Деканы зашли в библиотеку ближе к полуночи, ожидая найти если не поле боя, то как минимум двух измотанных, злых и вцепившихся друг с другом студентов. Вместо этого их встретила идеальная, гробовая тишина и безупречный порядок. Книги были аккуратно расставлены по полкам, пыль протерта, полы подметены. Декан факультета хореографии, обвел взглядом дальнюю часть зала. — Неужели… они всё-таки убили друг друга и скрыли улики? — мрачно пошутил он, но в голосе слышалась неподдельная тревога. Его коллега, декан факультета музыкального продюсирования, тяжело вздохнул. — Выглядит так, будто они просто закончили и ушли. Черный выход открыт. Надеюсь, они не добили друг друга по дороге домой. Они переглянулись. Мысль о том, что эти двое могли просто мирно разойтись, показалась им настолько невероятной, что мужчины решив не искушать судьбу и не искать трупы в книжных стеллажах, пожав плечами, закрыли библиотеку. Просто надеясь, что к утру количество студентов в университете не уменьшится. На следующий день в переполненном зале царила пред концертная суета. Конкурс был почти завершен, номера сменяли друг друга, но в воздухе витала заметная пустота — все знали, что двух главных звезд, Минхо и Джисона, отстранили. Многие шептались, что это к лучшему, иначе не миновать бы очередного скандала. А кто-то жаловался, что не увидит очередной шедевр. Когда последний участник закончил и сухие аплодисменты стихли, в зале вдруг погас свет. Полная, густая темнота. Послышались удивленные возгласы, кто-то нервно засмеялся — началась паника. И её прервала музыка. Сначала тихая, всего пара нежных, чистых нот гитары. Потом к ним присоединился едва слышный войс-тег, тихий и четкий: «J.One» — фирменный почерк. Самые продвинутые меломаны в зале замерли, узнав голос. По залу прокатился гул недоумения. Это был Хан Джисон. — Но его же отстранили! — слышалось из зала наравне с одобрительными вздохами. — Что происходит? И в этот момент на сцене включился прожектор. Один-единственный, узкий луч, выхвативший из темноты фигуру в центре сцены. Это был Ли Минхо. Он стоял босой, в белоснежных свободных штанах и полупрозрачной белой рубашке, которая развевалась вокруг него, как крылья. Танцор выглядел призрачно, невесомо и похоже на ангела, занесенного сюда случайным ветром. Минхо начал танцевать. Под музыку Джисона. Под песню, что пел Джисон. Это была не просто мелодия — это была поэзия, вылитая в звук. Глубокая, пронзительная, идеально сочетающаяся с каждым движением Минхо. Его танец был не набором движений, а чистым, воспроизведением эмоцией. Болью, тоской, гневом, прощением и, в конце концов, бесконечным облегчением. Он рассказывал без слов их историю. Зал замер, завороженный. Ни шепота, ни кашля. Декан факультета хореографии сидел, не мигая, с открытым ртом. Он только что определился с дипломной работой Ли Минхо. Рядом его коллега, понимал, что слушает шедевр — лучшую работу своего затворника-студента, тот самый звук, который они ждали от него все четыре года. Танец достиг кульминации. Музыка взмыла ввысь, и Минхо совершил идеальный, затяжной прыжок, казалось, зависнув в воздухе. И в этот миг свет погас. Аплодисменты, сорвавшиеся было с мест, замерли в нерешительности. Это конец? Темнота продлилась всего пару секунд. Когда свет включился вновь, на сцене стояли двое. Позади Минхо, словно его тень, стоял Хан Джисон. Весь в черном — черная водолазка, черные брюки. Он был словно демоном-хранителем. И в одной руке он держал микрофон, продолжая петь, а второй держал в руке край белой рубашки Минхо, демонстративно обнажив до пояса его торс. Зал ахнул. На идеальном прессе Ли, на его груди и ребрах, ярко алели свежие, яростные засосы. Самые глазастые, вглядевшись в Джисона, увидели то же самое — его шея выше ворота водолазки тоже была покрыта такими же отметинами. Они стояли спиной к груди: Минхо — босой, дышащий часто, с обнаженным торсом. Джисон с невозмутимым лицом, аля «и что вы мне сделаете?» заканчивающий петь. Преподаватели на первом ряду не произнесли ни слова. Они замерли в состоянии, среднем между абсолютным шоком и безудержным, профессиональным восхищением. Это было дерзко, безумно, неприлично и гениально. Это был прекрасный дуэт. Гребаные инь и янь, нашедшие друг друга вновь. Сеульский университет искусств был не просто вузом — а местом, где рождалась будущая культура всей Корейской индустрии развлечений. Сюда со всех уголков страны съезжались самые амбициозные и талантливые ребята, готовые посвятить себя музыке, танцу и вокалу. Эти стены, давно оплетенные слухами, были немыми свидетелями всего: первых восторженных вздохов творчества и горьких слез провалов, оглушительных триумфов и тихих шепотов о поражениях. И в этой творческой круговерти жила одна история, уже четвертый год, где-то. И не просто байка, а самая настоящая университетская легенда. Её знали абсолютно все — от заслуженного профессора, который пересказывал Канта по памяти, до самого юного барабанщика-первокурсника, только что принесшего свои первые палочки. А звучит она так: в универе есть два гения. Два титана. Две непримиримые силы, что нашли друг в друге ту самую гармонию, что рождает совершенную мелодию. И эта мелодия теперь будет звучать вечно.