Приют для обреченных

      Тропы вели их сквозь мёртвую землю. Под сапогами хрустели кости, покрытые вековой пылью, а воздух был густ от сладковато-приторного запаха разложения, смешанного с едким химическим душком вытекшего электролита и окислившейся крови. Каменные своды, покрытые слизью, плакали тяжёлыми каплями, и каждый удар воды отзывался гулом в тишине, словно вечность сама отсчитывала последние мгновения их скитаний. Они шли медленно, обременённые не только тяжестью брони, но и бременем оскверненной плоти. Их тела давно разбухли и разложились от касания Чумного Бога: на изломанных пластинах разъеденных коррозией доспехов вздувались наросты, а из трещин выпирали извивающиеся мясные отростки. По язвам и налитым гноем бубонам на телах некогда гордых воинов то и дело рыскали отвратительные паразиты чем-то походящие на сороконожек и ленточных червей. Из сочленений доспехов сочилась дурно пахнущая кровь. Каждый вдох легионеров звучал как болезненное ворчание ржавых мехов - влажное, наполненное пузырящимся хрипом.       Их броня, некогда символ величия и незыблемой стойкости XIV-ого, стала тюрьмой и раной одновременно. Изношенные сервоприводы, опутанные нервами и сухожилиями, скрипели, будто кости, перемалываемые в суставе. Металл дышал, покрытый пульсирующими прожилками, а в щелях шевелились крошечные щупальца. Запах проросшей в элементы доспехов плоти мог бы убить обычного человека. Местами из-под расколотых нагрудников и треснувших наплечников зияли жабры, жадно хватающие воздух, а из трещин выползали личинки, старавшиеся залатать плотью разрывы в броне, вперемешку со скалящимися пастями и вечно плачущими чем-то мутным глазами. Каждая грань доспехов была покрыта мерзким липким налётом, словно это уже была не броня, а гротескная костная структура изувеченных воинов.       Их оружие, некогда отточенное и смертоносное, теперь казалось древним мусором, более не пригодным для боя. Лезвия были покрыты пятнами коррозии, а из сколов и выбоин стекали жёлтые потёки - как будто металл тоже когда-то был живым. Болтеры были покрыты бляшками струпьев, а рукояти мечей, оплетённые старыми тряпками, расползались в руках от векового разложения.       Они были видением, от которого даже смерть бы отвернулась: изуродованные титаны, чьё существование стало карой для них и для всех, кто осмелился их увидеть. И всё же, шаг за шагом они продолжали идти, ведомые странным зовом – заунывным, как дыхание исполинских гор Барбаруса. Словно в дымке, молочно-белые глаза легионеров рыскали по мрачным сводам подземелья. Их дорога лежала через город, некогда населённый, но теперь обращённый в обитель тлена. Разрушенные стены, испещрённые следами когтей и выбоинами от взрывов болтерных снарядов, возвышались, словно черные гробницы, в трещинах которых гнездились стаи тощих крыс и безглазых ворон. Каменные плиты мостовых были покрыты слизью, а по канавам текли мутные потоки, полные личинок и гниющих останков.       Тени домов, изуродованных временем и болезнью, скрывали изломанные фигуры. Там, где когда-то жили люди, теперь шевелились уродливые силуэты - бесполые твари, давно утратившие облик человека. Они ползли и тянулись за путниками, но гвардейцы не удостаивали их взглядом: обречённые шли среди обречённых. Их шаги отдавались гулом, подхватываемым пустыми улицами, и этот гул казался эхом мольбы, застывшей в стенах города. Каждое здание словно кричало о прошлом, каждая башня была памятником забвению целого народа. Но воины продолжали идти, ведомые зовом, что не имел ни формы, ни голоса, лишь неслышное прикосновение к их изъеденным душам.       Так они шли - медленно, но неумолимо, пробираясь через разлагающийся лабиринт улиц, пока смрад не стал рассеиваться, а воздух - наполняться тихим, невозможным светом.       И вскоре мрак начал отступать. Вдалеке забрезжил свет - мягкий, невозможный в этих подземельях. Словно сама земля открыла им тайну, которой не должны были коснуться ни люди, ни демоны.       Гулкий металлический скрежет, похожий на скрежет зубовного нерва, их шагов стих, будто сами доспехи замерли в благоговении. Из мрака пещеры им открылась Она — Прекрасная Госпожа. Её изломанное тело срослось с паутиной и мёртвыми коконами, но свет, струившийся вокруг, обнимал её, словно сохранял для мира хотя бы тень её былой красоты. Бледные руки, сложенные в молитве, казались тоньше костей, а слепые глаза безмолвно взирали в пустоту.       Их гниющая плоть задрожала перед этим зрелищем. Паразиты, бесстыдно рыскавшие по язвам, теперь метались и прятались, словно само их мерзкое естество не выдерживало присутствия этого света. Зловонное дыхание легионеров стало тише, хрипы стали менее раскатистыми, и даже оружие, сочившееся болезнью, как будто сникло в их руках. Легионеры находились в смятении. Они неуверенно косились друг на друга, крепче сжимая оружие в своих руках. Гвардейцы смерти выжидали.       Наконец самый крупный воин с некогда прекрасным плюмажем на шлеме, выдававшем в нем офицера, дал безмолвную команду братьям двигаться вперед. Но прежде, чем воины смогли войти в обитель Прекрасной Госпожи, путь им преградило существо, похожее на тень человека. Его спина была раздута уродливым коконом яиц-паразитов, что шевелились и пульсировали в такт чуждой жизни. Шея, вывернутая под неестественным углом, мешала ему поднять взгляд, и всё же слепые, гноящиеся глаза уставились прямо на чужаков.       - Назад… - прохрипел он, скребя костлявыми пальцами по камню.       - Не смейте осквернять её свет! - Его голос дребезжал, будто ржавый металл, а каждое слово рождалось с болью. Он тяжело перевалился вперёд, преграждая собой вход, и даже эта жалкая, полумёртвая оболочка ползла решительно, готовая пасть здесь, но не пустить их к Госпоже.       Легионеры замерли. Они, изуродованные титаны, источающие болезни, столкнулись с фанатичной преданностью дряхлого создания. В его немощи они узнали то, чего лишились сами: способность служить не из страха или же разъедающего из внутри чувства обреченности, а из абсолютной любви. Паразиты копошились на его распухшей спине, яйца лопались с отвратительным треском, но он не отступал.       - Она не должна страдать ещё больше, - прошептал он, и его бледные руки раскинулись, словно жалкий заслон перед чудовищами.       Тогда старший из гвардейцев, шагнув вперёд, опустил на каменный пол острие своего двуручного клинка, издавая низкий, глухой звон. Его белёсые глаза встретились с гнилыми глазами слуги. И впервые за века в его голосе не было угрозы:       - Приветствую тебя, отмеченный чумой. Мы не намерены навредить тебе или твоей госпоже.       Слуга не шелохнулся. Его глаза, полные боли и гноя, сузились от подозрения.       - Слова… слова легко произнести. Но как мне знать, что вы не лжёте? - прохрипел он.       - Сколько тварей пытались добраться до неё - и все хотели лишь забрать её свет для себя. Докажите мне, что вы пришли не за этим.       Гулкое дыхание легионеров стихло. Офицер с плюмажем чуть склонил голову и спросил глухим, сиплым голосом:       - Как же мы можем доказать тебе?       Слуга с трудом выпрямился, хрустя костями, и показал руками на Госпожу, чьё лицо было обращено в пустоту.       - Она не слышит слов обычных людей… лишь кровь её рода откликается в её сердце.       Только тот, кто несёт знак её семьи, сможет услышать её голос.       Офицер поднял руку. На чёрном, опухшем пальце поблёскивало кольцо - старое, искажённое трещинами, но всё ещё хранящее символы древнего культа. Они нашли его на теле чудовища, павшего под их клинками в глубинах города. Изувеченное создание до последнего защищало эту реликвию, и теперь кольцо само по себе казалось вырванным из иной эпохи, чуждым их гнилой плоти.       Увидев его, слуга вздрогнул.       - Кольцо ведьмы… - его голос сорвался в хрип.       - Ты носишь знак её крови…       В этот миг Прекрасная Госпожа подняла голову. Её губы дрогнули, и слабый, дрожащий, как паутинка на ветру, голос наполнил пещеру:       - Квилег?.. Милая сестра, это ты?..       Эти слова пронзили воинов до глубины. Даже их белёсые, мёртвые глаза затрепетали, а оружие в руках бессильно опустилось. Слуга, слыша этот отклик, замер, вцепившись в камень.       - Она заговорила с вами… - прошептал он.       - Тогда входите. Её свет признал вас.       Гвардейцы смерти остановились у самой стены пещеры. Их дыхание рвалось наружу хрипами и бульканьем. Они терпеливо ждали приказа, что делать дальше. Прекрасная Госпожа подняла голову и, ощупывая пустоту слепыми глазами, протянула руку вперёд. Офицер, самый крупный из них, невольно отшатнулся. Его пальцы сильнее сжали рукоять клинка, сервоприводы зашипели: эта тонкая, прозрачная ладонь могла оказаться смертельной карой. Он был воспитан ожидать проклятий и ненависти, а не милости. И всё же, словно ведомый зовом, он шагнул ближе. Когда холодные, едва живые пальцы коснулись его разъедённой брони.       Она подняла голову, вслушиваясь в его дыхание.       - Ты не Квилег… Кто… ты?.. - её голос дрожал, как умирающий огонь.       - Ты пришел… чтобы забрать моё пламя? Или… чтобы хранить его?..       Слова её пронзили чумных братьев. Они стояли, тяжело дыша сквозь загрязненные фильтры. Офицер сделал шаг вперёд, опустил клинок и, подбирая слова, ответил сипло:       - Мы пришли… не за светом. Мы пришли… к тебе.       Госпожа не ответила, лишь робко улыбнулась. И пещеру пронзил крик. Но кричал не сын чумной звезды. Госпожа выгнулась, её тело содрогнулось от мучительной боли, и из её уст вырвался стон, такой жалобный, что каменные своды задрожали. Она дрожала, словно паутинка на ветру, принимая на себя часть той гнили, что веками пожирала воинов.       - Нет! - захрипел Энги, бросаясь вперёд так быстро, как позволял его изломанный кокон. Его воспалённые глаза горели безумием.       - Не смейте! Вы убиваете её! Вы пьёте её жизнь! - Он скрёб пальцами по камню, стараясь встать между воинами и Госпожой, и иступленный гнев, как огонь, рвался из его слабого, заражённого тела.       Гвардейцы замерли, ошеломлённые. Они чувствовали, как их мука стихает, как боль становится тише, но каждый её вздох отдавался им стоном, и вместе с облегчением их раздирало чувство вины.       - Тише, Энги… - прошептала Госпожа, и её голос был тихим, словно ветер. Она протянула вторую руку к своему слуге, и тот, ещё мгновение назад полный ярости, обмяк, тяжело рухнув на колени. Его тело дрожало, но глаза потускнели.       - Она… выбирает это… сама, - прорычал офицер сиплым голосом, переводя взгляд на Энги.       - Она взяла часть нашего проклятия добровольно. Энги не ответил. Он лежал у её ног, шепча невнятные слова, то ли молитву, то ли мольбу. Но его дрожь утихла. Госпожа, страдая и отдавая себя окружавшему ее миру, умиротворила даже его ярость.       И тогда воины поняли: она не исцелила их, но связала их проклятие с собой, чтобы оно стало не наказанием, а жертвой, разделённой с ней.       Белёсые глаза, лишённые зрения, сузились. Скрип доспехов затих. Даже вечный хрип в их горлах замер, сменившись натянутой, болезненной тишиной. Они застыли, как изваяния, и в этой немоте читалось немое потрясение существ, впервые увидевших чудо. Они, привыкшие к ненависти, впервые видели, как кто-то добровольно разделяет с ними их муки и жертвует собой без какого-либо злого эгоистичного умысла. Их дыхание всё ещё было тяжелым и рваным, но в этих хрипах больше не звучала боль - только благоговение и страх потерять её.       Офицер первым опустился на колено, вонзив клинок в каменный пол, и глухой звон отозвался в сводах, словно удар колокола. За ним пали и все прочие братья - воины рухнули в пыли, и их тяжёлые доспехи загремели, будто сама земля должна была засвидетельствовать их клятву. В этом жесте не было слабости: оно было подобно древнему ритуалу, в котором чудовища становились паломниками.       - Госпожа… - прохрипел офицер, и его голос слился с сиплым хором братьев.       - Ты взяла на себя нашу боль. Мы не достойны этого дара. Но если ты примешь нас, то мы отдадим тебе всё, что у нас осталось: нашу жизнь, нашу силу, нашу верность. Эти слова разнеслись по пещере, как гром. Энги, всё ещё дрожащий у её ног, поднял взгляд - и в его глазах было только смирение и слёзы. Прекрасная Госпожа, измученная и слабая, едва заметно улыбнулась.       - Тогда будьте моими стражами, - прошептала она, и её голос был подобен последнему отблеску огня во тьме.       - Пока я дышу, я не буду одна.       И так обреченные гвардейцы смерти обрели свой приют. Их проклятие не исчезло, но стало жертвой, разделённой с ней, а их верность - вечной клятвой, скреплённой болью и милостью.       С того мгновения даже сама гниль в их телах изменилась. Паразиты, что прежде рвали их плоть в безумной жажде, теперь замолкли и затихли, словно внимали ЕЁ дыханию. Личинки не буйствовали, а, будто подчинённые воле Госпожи, застывали, как живые печати её покровительства.       Даже их оружие, покрытое ржавчиной и ихором, перестало казаться древним мусором. Клинки, изъеденные коррозией, стали символами незыблемой бдительности, на страже ЕЁ трона.       Их дыхание, некогда зловонное и пропитанное гибелью, теперь шептало только её имя. Их глаза, лишённые жизни, обрели один-единственный свет - отблеск её хрупкой, но вечной души.       Они были уже не просто воинами XIV Легиона. С того дня они стали Стражами Госпожи, и само проклятие их тел обратилось в молитву, которую слышали лишь стены её прибежища.