Волны унесут меня к тебе

Воздух на закате был густым и тягучим, словно сироп. Он пах солью, влажным песком и далёкой, незнакомой свободой. Солнце, огромный раскалённый шар, медленно тонуло в безбрежной глади океана, растягиваясь по горизонту кроваво-оранжевой лентой, окрашивая небо в нежные, болезненно-трогательные тона: персиковый, лавандовый, цвет увядающей розы. День угасал, и вместе с ним угасал какой-то шум внутри Ёсики – навязчивый, привычный за последние месяцы гул тревоги и недоумения. Здесь, на пустынном берегу, оставались только он, бескрайняя вода и тихий, настойчивый шёпот прибоя. Он шёл медленно, почти невесомо, его тёмные кеды тонули в сыпучем, прохладном песке, оставляя за собой цепочку следов – немых свидетельств его одинокого пути. Каждый след тут же начинали подтачивать набегающие языки пены, размывая, уничтожая контуры, словно стирая саму память о его присутствии. Ёсики смотрел на это и чувствовал странное созвучие. Так же и его собственная жизнь, его уверенность в реальности мира, его прошлое – всё это было размыто, подточено одной внезапной, чудовищной волной, накатившейся с тех роковых гор. Ветер, лёгкий и пронизывающий, играл прядями его чёрных, непослушных волос, настойчиво лез в глаза, цеплялся за ресницы. Ёсики машинально откинул голову, пытаясь убрать мешающие пряди, и его пальцы скользнули по знакомому рельефу собственного лица, нащупав маленькие, родимые пятнышки у скулы, на виске. Он всегда их стеснялся, в детстве даже пытался выводить бесполезными народными методами, пока Хикару не сказал, смеясь: «Не трогай их! Это же твои созвездия. По ним я всегда тебя найду, даже в полной темноте». И Ёсики поверил. Поверил в эту детскую, наивную магию, в то, что эти крошечные точки на его коже – что-то вроде маяков, предназначенных только для одного человека. Теперь эти «созвездия» горели на его щеках, будто угли, напоминая о тепле той руки, что когда-то их касалась. Руки, истинного владельца которой больше не существовало. Он остановился, вглядываясь в уходящую вдаль полосу прибоя. Вода то накатывала на берег с тихим шелестящим вздохом, то отступала, унося с собой крупинки песка, мелкие ракушки, обломки прошлого. Ритмичный, почти гипнотический звук. Успокаивающий и притягивающий. Он напоминал дыхание. Дыхание спящего гиганта, древнего и бесконечно равнодушного ко всему человеческому, такому мелкому и временному. И в этом дыхании он слышал другой звук. Смех. Ясный, звонкий, как хрустальный колокольчик, абсолютно лишённый всякой натянутости или фальши. Смех настоящего Хикару. Того, что остался там, в горах, затерянный в тумане времени и несправедливости. Ёсики закрыл глаза, позволив памяти захлестнуть себя с головой, унести в те дни, когда мир был простым и ясным, как солнечный луч. Они бежали с горки за старым заброшенным заводом, задыхаясь от смеха и быстрого бега. Кроссовки скользили по пожухлой траве, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу. Хикару, на год младше, но всегда невероятно быстрый и ловкий, бежал впереди, его белые, почти серебристые волосы развевались на ветру, как знамя. «Догони меня, черепаха!» – кричал он, оборачиваясь, и его глаза, цвета летнего неба после дождя, сияли таким безудержным весельем, что у Ёсики перехватывало дух. Не от бега. От чего-то другого. От счастья просто быть рядом, от возможности видеть эту искреннюю, ничем не омраченную радость. Он действительно догонял его редко. Хикару был стремительным, как молния. Но в тот день Ёсики приложил невероятное усилие, поднажал в самом конце и всё-таки схватил его за рукав школьной формы, они оба с грохотом повалились на мягкую траву, смеясь так, что животы сводило от боли. Они лежали на спине, глядя в высокое осеннее небо, на котором плыли редкие, ленивые облака. Дышали прерывисто, пар от дыхания смешивался в холодном воздухе. «Ты всё-таки догнал», – выдохнул Хикару, повернувшись на бок, чтобы смотреть на Ёсики. Его щёки были раскрасневшимися, на белой коже проступил румянец, делая его похожим на фарфоровую куклу, в которую вдруг вдохнули жизнь. «Догнал», – только и смог выдавить из себя Ёсики, внезапно осознав всю близость этого лица. Он мог пересчитать каждую ресницу, увидеть мельчайшие веснушки, рассыпанные у переносицы, заметить, как в его глазах играют искорки. Хикару улыбнулся, и это была не его обычная широкая, озорная улыбка, а какая-то другая – мягкая, немного задумчивая. Он протянул руку и совсем легонько, кончиками пальцев, коснулся родинки на щеке Ёсики. «Я же говорил, они как созвездия», – прошептал он, и его голос звучал тихо, почти интимно. Ёсики замер. Прикосновение было таким лёгким, почти невесомым, но оно прожигало кожу жаром, который разлился по всему телу, заставив кровь бежать быстрее. Он почувствовал, как краснеет, и ненавидел себя за эту неспособность контролировать собственное тело. «Глупости», – пробормотал он, отводя взгляд в сторону, на травинку, растущую рядом с его ухом. «Не, правда. Я по ним всегда тебя найду!», – настаивал Хикару, и его палец всё так же лежал на щеке Ёсики, неподвижный и обжигающий. В тот момент Ёсики захотелось сказать ему что-то очень важное. Что-то такое, что копилось внутри месяцами, годами, давило на грудь, мешало дышать. Слова о том, как его сердце замирает, когда Хикару вбегает в класс. Как он часами может слушать его бесконечные, порой бестолковые, но такие живые истории. Как он хранит под кроватью в коробке обёртку от той самой конфеты, которой Хикару поделился с ним в день их первой встречи – маленький, липкий, бесценный артефакт его счастья. Он хотел сказать, что эти чувства – не просто дружба. Что это что-то большее. Что-то пугающее и прекрасное одновременно. Но слова застряли в горле комом. Он лишь посмотрел в глаза напротив, полные какого-то безмятежного доверия, и увидел в них своё отражение – смущённое, растерянное, безумно счастливое. Он так ничего и не сказал. Только улыбнулся в ответ – неуверенно, криво. И этот момент, полный невысказанного признания и трепетной надежды, навсегда остался в его памяти как самый яркий, самый болезненный и самый прекрасный. Теперь, стоя на холодном песке, Ёсики снова почувствовал призрачное прикосновение тех пальцев к своей щеке. Он поднял руку, прижал ладонь к тому месту, словно пытаясь удержать ускользающее ощущение. Но кожа была холодной от ветра, и только шероховатость кожи на пальцах напоминала о реальности. Он вновь пошёл вдоль кромки воды, и каждый шаг отдавался в его душе эхом тех безвозвратно ушедших дней. А потом были горы, эти чёртовы горы, на которые зачем-то понадобилось Хикару идти. Пообщались в коридоре об этом, и беловолосый скрылся за углом. Это был последний раз, когда он видел настоящего Хикару. Того, чья душа ещё жила в этом теле. С тех гор помнил только ледяной ужас, сковывающий всё внутри, и безумную, иррациональную надежду, когда перед ним, в мрачном и пугающем лесу, был неподвижный труп друга. Но уже через дни, он был жив. Физически. Тело дышало, сердце билось. Но когда Ёсики ворвался в палату и увидел те самые белые волосы на белой подушке, те самые серые глаза, смотрящие на него, – что-то внутри него содрогнулось и разбилось вдребезги. Глаза смотрели на него. Узнавали. В них мелькала вспышка – что-то вроде удивления, может быть, даже интереса. Но это не были глаза Хикару. В них не было того тепла, той бездонной глубины, той искорки, которая зажигалась каждый раз при их встрече. Это был взгляд существа, которое впервые видит что-то сложное, загадочное, пытается его опознать, классифицировать. Взгляд изучающий, но абсолютно пустой. «Ёсики», – произнесло существо голосом Хикару. Голос был точь-в-точь таким же – тот же тембр, те же лёгкие хрипловатые нотки. Но интонация… Интонация была плоской, безжизненной, как голос из дешёвого голосового помощника. Не было в нём ни радости, ни волнения, ни того особенного оттенка, который он всегда использовал, обращаясь именно к Ёсики. И оно улыбнулось. Губы растянулись в идеально знакомой улыбке, обнажив ровные зубы. Но улыбка не дошла до глаз. Они так и остались холодными, отстранёнными, чужими. Врачи говорили что всё в порядке. Ёсики цеплялся за эту мысль, как утопающий за соломинку. Он верил. Первые недели он верил свято. Что его Хикару с ним и что всё только показалось, привиделось. Он проводил с ним всё свободное время. Говорил о прошлом, показывал фотографии, включал их любимую музыку. Существо в теле Хикару помнило всё. Все даты, все имена, все смешные случаи. Оно могло слово в слово повторить их диалог про «созвездия» на щеках. Но оно делало это так, как будто зачитывало заученный наизусть текст из книги. Без эмоций. Без понимания той связи, того тока, что проходил между ними в тот момент. Оно подражало. Подражало идеально. Но в этой идеальной имитации не было души. Не было сути. Ёсики заметил это по мелочам. Настоящий Хикару, когда смеялся, прикрывал, ехидно усмехаясь, свой рот, скривившийся от задорного настроения. Это существо воспроизводило тот же смех, тот же жест, но с микроскопической задержкой, будто запуская некую внутреннюю программу. Словно сложный алгоритм, вычисляющий: «В данной социальной ситуации уместен смех. Активирую протокол «Смех Хикару». И самое страшное – прикосновения. Раньше, когда Хикару хватал его за руку, таща куда-то, или обнимал в порыве радости, Ёсики чувствовал жар, исходящий от его кожи, живую, вибрирующую энергию. Теперь, когда это существо, следуя шаблону поведения, клало ему руку на плечо, прикосновение было прохладным и отстранённым по ощущениям. В нём не было жизни. Не было ничего. Именно тогда Ёсики с ужасом начал понимать. Это не его Хикару. Это что-то другое. Нечто, вселившееся в оболочку его друга. Нечто, что никогда не видело суть своего существования и теперь, в теле мальчика, с жадностью и недоумением изучало мир человеческих эмоций, пытаясь их имитировать, но не в силах прочувствовать по-настоящему всё. Оно смотрело на закат и говорило: «Красиво». Но в его глазах не было благоговения. Оно ело его любимое мороженое и говорило: «Вкусно». И говорило ведь даже с улыбкой, однако с чего бы Хикару радоваться совсем уж такой мелочи, которую он мог испытать каждый день после школы, посетив магазинчик. Оно было пустым сосудом, носящим лицо человека, которого Ёсики любил больше жизни. И эта мысль сводила его с ума. Каждый день, проведённый рядом с этим двойником, был пыткой. Он видел черты своего любимого, слышал его голос, но знал, что внутри – чужой, холодный, бездушный дубликат. Это была насмешка над его чувствами, над его памятью, над самой его любовью. Он пытался бороться. Пытался вызвать в нем хоть что-то настоящее. Злился, кричал, умолял: «Вернись! Я знаю, что ты там! Просто очнись!» Существо смотрело на него с тем же вежливым, отстранённым любопытством, словно наблюдало за интересным, но непонятным природным явлением. Иногда в его глазах мелькало что-то вроде смятения, даже растерянности. Оно словно пыталось понять, чего от него хотят, почему этот человек, Ёсики, так странно себя ведет. Оно знало из памяти Хикару, что они друзья, что должны общаться определенным образом. Но оно не понимало, почему его идеальная имитация не срабатывает. Почему этот черноволосый парень с родинками на лице выглядит таким несчастным. «Что случилось, Ёсики?» – спрашивало оно своим идеально подражающим голосом, и в его интонации была забота – та, что была записана в библиотеке поведенческих паттернов Хикару. Но в ней не было настоящего участия. Ёсики отшатывался. Ему становилось физически плохо от этой фальшивой заботы. Он предпочёл бы ненависть, злость, отвращение – любую живую эмоцию. Но не эту ледяную пустоту, прикрытую ширмой дружелюбия. Он начал избегать его. Прогуливал школу, засиживался в пустом спортзале, уходил гулять один. Родители и учителя списывали это на переживания из-за несчастного случая с другом. Они не знали, что его друг уже мёртв. Что он живет рядом с его могилой, которая ходит, говорит и смотрит на него чужими глазами. И вот он здесь. На берегу океана. В месте, где они с Хикару когда-то мечтали побывать вместе ещё много раз. Настоящему Хикару безумно нравилась идея океана – его масштаб, его сила, его тайны. «Представляешь, Ёсики, просто плыть и плыть, и не видеть земли! Как же это, наверное, здорово – быть таким свободным!» Свободным. Ёсики смотрел на бескрайнюю водную гладь, теряющуюся в багряном зареве заката, и чувствовал, как та же самая жажда свободы закипает и в нем. Свободы от этой невыносимой боли. От этого вечного раздвоения. От необходимости каждый день видеть живое напоминание о своей потере. Он задавал себе один и тот же вопрос, снова и снова, и каждый раз ответ был один и тот же, горький и окончательный. Сможет ли он когда-нибудь привыкнуть? Нет, привыкнуть – значит предать. Предать того настоящего, чей смех до сих пор звучал у него в ушах. Привыкнуть – значит смириться с подменой, признать, что эта красивая кукла может заменить ему живого, дышащего, любимого человека. Он не мог. Его душа восставала против этого с жестокой, животной силой. Сможет ли он принять этого лже-Хикару? Принять? Как? Как друга? Как знакомого? Как бездушный манекен, носящий лицо его любви? Нет. Каждая их встреча была ножом в сердце. Каждая улыбка подделки – издевательством над его чувствами. Сможет ли он испытать к нему то же, что испытывал к настоящему? Это было самое страшное. Иногда, в редкие моменты, когда лже-Хикару отворачивался, или был погружен в чтение, или просто смотрел в окно, свет падал на его профиль именно так, что Ёсики на долю секунды забывался. Он видел не существо, а Хикару. Его черты, его губы, разрез глаз. И в его измученном сердце вспыхивала та самая, знакомая до боли нежность. Но потом Хикару поворачивался, и в его пустых глазах отражалась вся глубина обмана, и нежность сменялась таким леденящим ужасом и отвращением к самому себе, что он готов был вырвать собственное сердце за эту мгновенную слабость, за эту попытку обмануть самого себя. Нет, он не мог испытывать те же чувства. Они были бы другим чувством – извращённым, больным, направленным на оболочку, на скорлупу. Его любовь принадлежала только одной, уникальной душе. И этой души больше не было. Он был прикован к призраку. Осужден на вечные муки. Он видел любимое лицо, но не мог прикоснуться к душе, потому что её не было. Отчаяние накатывало волной, более мощной и холодной, чем те, что бились о его ноги. Оно сжимало горло, давило на грудь, застилало глаза влажной пеленой. Он снова закрыл глаза, и перед ним всплыли другие воспоминания. Уже не радостные, а те, что следовали за возвращением. Они сидели в комнате Хикару. Всё было так, как и прежде. И оно сидело на кровати, склонив голову набок, и смотрело на Ёсики. «Расскажи ещё что-нибудь, в одной же школе учимся, а целый день не виделись..», – попросило оно. Голос был ровным, без искорки любопытства, которая всегда была у настоящего Хикару, когда он просил рассказать историю. Ёсики, измученный, с красными от бессонницы глазами, начал рассказывать. Он вглядывался в лицо двойника, пытаясь уловить хоть какую-то тень от настоящего Хикару, эмоции, живого отклика. Оно слушало, кивало. И улыбнулось. Та самая, идеально скопированная улыбка. В этот момент у Ёсики сдали нервы. Он вскочил с места, смахнул со стола учебники, что были выложены для скорого выполнения домашнего задания. «Перестань!» – закричал он, и его голос сорвался на визг, – «перестань так делать! Ты не он! И даже не надо притворяться больше..» Существо смотрело на него не моргая. В его серых глазах не было ни страха, ни злости. Лишь лёгкое недоумение, как у ученого, наблюдающего сбой в эксперименте. «Ёсики, – произнесло оно спокойно, – прости». Оно поднялось и сделало шаг к нему, протянув руку, чтобы прикоснуться – тот самый, заученный, безжизненный жест утешения. Ёсики отпрянул, как от огня. Прикосновение этой руки, холодной и чужой, было бы для него последней каплей, концом всего. «Не трогай меня», – прошипел он, отступая к двери, – «никогда не трогай меня». Он выбежал из комнаты, сломя голову летел вниз по лестнице, и его тошнило от ужаса, от горя, от полной, абсолютной безнадёжности. Этот момент окончательно всё расставил по местам. Надежды не было. Его Хикару не вернется. И он остался один на один с этим прекрасным, ужасным призраком. Слёзы, наконец, вырвались наружу. Они текли по его лицу беззвучно, горячие и солёные, смешиваясь с солёными брызгами волн. Он не пытался их смахнуть. Пусть текут. Это были последние слезы, которые он проливал по нему. По настоящему. По тому, чьи глаза сияли, когда ещё был жив. Он поднял голову и посмотрел на закат. Солнце почти полностью скрылось, оставив на небе лишь багровую полосу, похожую на незаживающую рану. Первые звёзды загорались на темнеющем небосводе – холодные, одинокие, бесконечно далекие. Ёсики медленно поднял руку. Длинные, тонкие пальцы, всегда такие неуклюжие, теперь казались ему инструментом какого-то последнего, важного действия. Он протянул руку к горизонту, туда, где небо встречалось с водой. Он водил пальцами по воздуху, как будто перебирая струны невидимой арфы, спускаясь по очертаниям облаков, по мягкой бархатной ткани угасающего дня. Он тянулся к океану. К этой бескрайней, спокойной, безмятежной синеве. Вода манила его, звала тихим, убаюкивающим шёпотом. В этом шёпоте ему слышался смех. Тот самый. Настоящий. И голос, зовущий его: «Ёсики! Догони меня!» Там, в этой бездне, не было бы боли. Не было бы этой невыносимой двойственности. Не было бы пустых глаз и механических улыбок. Там, в прохладных, тёмных глубинах, они могли бы снова быть вместе. Настоящие. Он и его Хикару. Не тело, а душа. Та душа, которую он так любил. Там не нужно было бы выбирать, не нужно было бы страдать. Там можно было бы просто быть. Навсегда. Это не было бегством. Это было воссоединением. Не самоубийством, а возвращением домой. К единственному человеку, который имел значение. Мысль была ужасной и в то же время невероятно умиротворяющей. В ней была страшная, всепоглощающая правда. Это был единственный выход из лабиринта его мук. Единственный способ сохранить свою любовь чистой, не запятнав её принятием подделки. Он почувствовал странное спокойствие. Шум в голове стих. Осталась только тишина и этот ласковый, зовущий шёпот океана. Ёсики сделал шаг вперед. Холодная вода омыла его щиколотки, залилась за шнурки кед, промочила носки. Ощущение было шокирующе реальным, живым. Ещё шаг. Вода достигла колен, тяжёлая, сопротивляющаяся, но он был настойчив. Он шёл навстречу закату, навстречу тому смеху, что теперь звучал только в его памяти, но становился всё ближе и реальнее с каждым шагом. Он не думал о конце. Он думал о начале. О долгожданной встрече. Он представлял, как его руки наконец обнимут не оболочку, а ту самую, светлую, тёплую душу. Как он скажет все те слова, что не успел сказать раньше. Как они наконец-то будут вместе. Без масок, без секретов, без этой непреодолимой стены между мирами. Вода поднялась до пояса, окатила холодом, заставив содрогнуться. Он не остановился. Он шёл дальше, вглубь, туда, где вода была тёмной и бездонной. Волны ласково качали его. Он позволил им нести себя, отдавшись на волю течения, которое уже не казалось ледяным, а ощущалось как возвращение в объятия после долгой разлуки. Вода обняла его, приняла, и странное чувство покоя, которого он не знал все эти месяцы, наконец омыло его изнутри. Шум прибоя снаружи сменился на гулкую, умиротворяющую тишину под водой. Это был не гробовой покой, а тишина библиотеки, хранящей самые сокровенные тайны, тишина храма, где каждое движение воздуха – это молитва. Он открыл глаза. Солнечные лучи, преломляясь сквозь толщу воды, рисовали на его руках, на его лице танцующие золотые узоры, мерцающие, как те самые искорки в глазах Хикару. Они пробивались сверху, с того мира, который он покидал, но здесь, внизу, они были не ослепляющими, а мягкими, приглушёнными, частью этой новой, принимающей реальности. Он больше не боролся. Его лёгкие сжались, требуя воздуха, но это был далёкий, почти незнакомый сигнал, словно пришедший из другого измерения. Вместо паники его охватило странное, всепоглощающее любопытство. Он смотрел сквозь солёную воду на искажающийся, колышущийся мир над головой – багровое небо, первые робкие звёзды, – и он видел в этом не конец, а начало. И тогда он увидел его. Сначала это была всего лишь игра света и тени, мерцание в глубине, похожее на отражение луны на воде. Но форма становилась всё чётче, приближаясь к нему не через воду, а словно материализуя из самой его памяти, из самой его тоски. Короткие белые волосы чуть развевались, как нимб, не подчиняясь течению, сохраняя свою невесомую, призрачную форму. Глаза, цвета летнего неба, смотрели на него без тени пустоты или недоумения. В них была та самая глубина, то самое тепло, та самая безудержная, живая радость, которую он помнил и по которой сходил с ума. Это был не мальчик из плоти и крови. Это был светящийся силуэт и душа, наконец обретшая свободу. И он улыбался. Это была не идеальная, заученная копия улыбки. Это была та самая, немного смущённая, бесконечно игривая и радостная улыбка, которую он подарил Ёсики тогда, на поляне, касаясь его родинок. Улыбка, полная понимания и любви, которой не нужны были слова. Ёсики почувствовал, как что-то внутри него разрывается, но не от боли, а от освобождения. Груз одиночества, отчаяния, невысказанных слов – все это растворилось в окружающей его воде, унеслось прочь. Он протянул руку, и его пальцы, уже почти онемевшие от холода, встретились с призрачным сиянием. Он не чувствовал физического прикосновения. Он ощущал волну такого интенсивного тепло, такие чистые, незамутненные эмоции, что это заставило его внутренне содрогнуться. Это было приятно. Он наконец-то догнал его. Не на пыльной дороге за школой, а здесь, на пороге вечности. Он больше не пытался дышать. Его веки медленно сомкнулись, но темнота, что накрывала его, не была пугающей. Она была мягкой, как бархат, как объятия, в которых он так долго нуждался. Последнее, что он почувствовал, был не холод океана, а тепло руки, сжимающей его руку в ответ, и тихий, беззвучный шепот, отозвавшийся прямо в его сознании, понятный без слов: «Я всегда знал, что ты найдешь меня по своим созвездиям». И тогда Ёсики улыбнулся в ответ, в последний раз, и позволил волнам унести себя вглубь, навстречу свету, тишине, своему вечному закату, который, наконец, обрёл смысл восхода.