Поймать Харги

Когда хмурым сибирским утром известная панк-группа "Король и Шут" вывалилась из плацкартного вагона на перрон вокзала города Н-ска, их, конечно же, никто не встречал. Музыканты, помятые и взлохмаченные, сгрудились вокруг тележки с багажом. Они сонно моргали, ëжились от утреннего холодка, и, как совята, крутили головами по сторонам, пока Гордей пытался дозвониться до организаторов. Но трубка раз за разом отзывалась переливчатой трелью, и приятный женский голос сообщал, что абонент не абонент. — Ёб вашу мать! Ну что за хуйня, а! — прочувствованно сказал наконец Гордей и замахнулся, будто хотел с размаху шваркнуть свою "нокию" оземь. — Ладно. Пойдём внутрь, может, из автомата получится дозвониться. Поплелись в здание вокзала. Гордей решительно прорубал путь через толпу вялых, как осенние мухи, пассажиров. За ним едва поспевал злой похмельный Поручик, похожий на бесёнка из-за всклокоченных волос и мрачно-пакостливого выражения лица. Осунувшийся Яков с красными, как у кролика, глазами, плёлся следом в компании драматически бледного и томного, непривычно тихого Балу. Ренегат, как самый мощный и наименее страдающий от последствий полутора суток безудержного дорожного пьянства, толкал тележку с сумками, среди которых по праву слабого и прекрасного пола уселась по-турецки отчаянно зевающая Маша. Смурной Горшок, пряча нос в ворот зелёного свитера и засунув ладони под мышки, нога за ногу плёлся в кильватере. Рядом с ним омерзительно бодрой пружинящей походкой вышагивал румяный и свежий Князь. Выглядел он так, будто проспал сном младенца восемь часов в хорошо проветриваемом помещении, проснулся вместе с солнышком и позавтракал овсянкой и стаканом апельсинового фреша. Только окружавшее его плотное облако перегара и едва заметное подёргивание века выдавало тяжело похмельного человека. — Смотри, Мих, — толкал он Горшка кулаком в бок, — единственный в мире ездовой лось на алкогольной тяге! Сколько лошадиных сил в лосе, как ты думаешь? — Отвяжись, — хмуро бурчал Горшок. — Ни одной. Одна лосиная. — А, кстати, как говорит лось? Вот лошадь говорит "игого", это понятно, а лось?.. — не унимался Князь, в паузах между фразами оглашая перрон интеллигентной отрыжкой, похожей на звук стартующего "Запорожца". — А лось говорит "иди на хуй", — отозвался Ренегат с достоинством, не оборачиваясь. — Какой невежливый лось, — посетовал Князь. — Сразу видно — не наш, не питерский, лимита! — Я как человек с высшим ветеринарным образованием хочу заявить, что ты псина, например. — Согласен, — закивал Горшок. Князь вздохнул. — Злые вы. А зря. Вы вдохните поглубже, тут же воздух какой, совсем другой, чувствуете, как пахнет? Горшок потянул носом и сморщился: — Нассано как будто. — Не без этого, — согласился Князь. — Но ещё — лесом пахнет! Болотами! Первозданной природой, в общем. И дармовым бухлом. — Лучше бы пахло толстой пачечкой зелёных денег, — цинично отметил Ренегат. — Не романтик ты, Реник… — Упаси бог, я прагматик. И, кстати, бога нет. — И нехристь. — И это тоже, да. Хорош пиздеть, Андрюха, лучше дверь мне придержи. Князев бодрой рысью обогнул тележку и распахнул обе створки дверей в зал ожидания. Внутри было немноголюдно — в этот час прибыл только питерский поезд, и большинство пассажиров сразу устремились в город, чтобы разъехаться по адресам, минуя это вокзальное чистилище. Пахло носками, жареными в прогорклом масле пирожками и хлоркой. Группа заняла пустой ряд кресел в середине зала. Яша сидел, бессмысленно уставясь в пространство перед собой. Поручик разлёгся на трёх сиденьях сразу, обняв себя руками и поджав ноги. Пристроил под голову свёрнутую Яшину куртку и дремал, даже во сне сохраняя недоброе выражение лица. Балу тоже свернулся калачиком на ряд впереди, укрывшись с головой неведомо откуда взявшимся пледом — только выбеленные патлы и заляпанные грязью ботинки торчали наружу. — А где Гордей? — осведомился Князь. — А?.. — Яша вздрогнул и обратил на него пустой взор. — А… Пошёл искать переговорный пункт, позвонить оргам. — Пашу забыли, — вертя головой, обеспокоенно сказал Ренегат. Над спинками сидений заднего ряда возникла лопоухая голова. — Да здесь я, — сипло отозвался Паша. — Решил тоже покемарить чуток. Маша слезла с тележки, потянулась и широко зевнула, прикрываясь ладошкой. — Я схожу к буфету, посмотрю, может, чаю какого-нибудь... Лосик, пойдём со мной?.. — Джентльмены, даме требуется моё сопровождение, — заявил Ренегат, выпячивая грудь. — Кому чего? — Пивакофе, — в один голос ответили Князь с Горшком. Ренегат ухмыльнулся. — Гурманы, ебать. Пивакофе, значит. Молока добавить? Чтоб было три в одном. — Клоун, — кисло пробубнил Горшок, недовольной тощей вороной нахохлившись в жёстком кресле. — Чё принесёшь, то принесёшь. Вообще похуй. Андрей вытащил кошелёк и сунул в протянутую руку Ренегата мятую купюру. — Возьми два пива и два кофе. И чё там есть пожрать, беляши, пирожки, не знаю. Главное — с мясом. — Рисковый ты парень, Андрюха, — уважительно сказал Ренегат, засовывая деньги в карман куртки. — Может, лучше с чем-то, что не гавкало и не мяукало? С картохой, там, капустой, может… Повидлом? — Мужик, — веско ответил Князь, — должен есть мясо. Бери с мясом. Может, ноготь попадётся, меня хоть стошнит, а то чё-то мне не очень, а всё никак... — Нихуя себе хитрый план, — заржал Ренегат, но тут Маша потянула его за рукав: — Пойдём, Лосик! Андрей проводил их взглядом, вздохнул и сел рядом с Горшком. Толкнул его плечом в плечо: — Мих… — М-м… — отозвался тот. — Ну… Ты как? Горшок повернул к нему голову. Его брови выражали невыносимую тяжесть бытия, вселенским грузом навалившуюся на сутулые панковские плечи. — Никак, — вяло ответил он. — Хорошо "никак" или плохо "никак"? — допытывался Князь, заглядывая в его исполненные тоски карие глаза своими, мутноватыми с похмелья, но всё равно поразительно голубыми. Горшок мучительно вздохнул и выдавил неохотно: — Да блядь, Андрюха, в завязке я, я же рассказывал, как это. Никак — это никак. Как будто, это самое, анестезию вкололи, только не в тело, а в мозги, в душу, понимаешь, да? — Понимаю, — кивнул Андрей. — Но не очень. Типа, мозги онемели, что ли? — Я ничего не чувствую, — драматическим тоном выдохнул Горшок. — Вообще ничего! Понимаешь?.. Князь кивнул. Понять Горшка было легче лёгкого, чего уж тут непонятного. На его памяти это была, увы, далеко не первая попытка Горшка слезть с пагубной привычки, и это всегда напоминало длинный, серый, тёмный осенний день где-то в начале ноября. Когда голые мокрые деревья, холодный ветер, хлюпающая под ногами грязь и низкое облачное небо сливаются в какую-то невероятно депрессивную реальность, хоть в петлю лезь. В такие дни любое изменение окружающей действительности — внезапно выпавший и сразу утонувших в лужах снежок или тусклое, по-осеннему блеклое солнце, на секунду выглянувшее из-за плотных питерских туч, — воспринимается как настоящий праздник. "Херово все, Андрюх, — однажды признался Горшок, и даже сигарета в его пальцах дымила особенно грустно. — Скучно мне, ублюдку, понимаешь, да? Но вот солнышко выперлось — и вроде как бы полегче…" На роль солнышка Князь никогда не претендовал, но смотреть на кислую небритую рожу Горшка было невыносимо, а живая натура требовала немедленных действий. Он быстро огляделся, придвинулся ещё ближе и с изумительной ловкостью и скоростью, какой позавидовала бы атакующая кобра, от души ущипнул Горшка через штаны за внутреннюю сторону ляжки. Тот подпрыгнул на месте и возмущённо уставился на друга: — Ты дурак, что ли?! — Да! — радостно подтвердил тот, сияя довольной улыбкой, и не моргнув встретил испепеляющий взгляд. Горшок невольно разулыбался в ответ — и отчего-то засмущался, опустил глаза, почесал нос. В уголках его губ ещё дрожала улыбка, за мимолётный отсвет которой Андрей с радостью отдал бы половину батиной коллекции виниловых пластинок. Повисла странная пауза. Что-то бубнил репродуктор на перроне. Поручик похрапывал, тихонько, как спящая собачка карманной породы. Яша так и задремал сидя, сопел едва слышно. А вокруг Горшка и Князя как будто образовался магический пузырь, полный тишины, сквозь который все эти звуки пробивались глухо, будто издалека, из другого мира. — Погоди-ка, — вдруг сказал Андрей и протянул руку к волосам Горшка. Тот замер, ожидая сам не зная чего — а Андрей вытащил что-то из взлохмаченной гривы и сунул ему под нос. Маленькое смятое куриное перо из подушки. Волшебный пузырь лопнул, разлетевшись невидимыми радужными брызгами. Горшок хлопнул глазами: — Это чё?.. — Линяешь! — торжествующе объявил Князь и захехекал. — Тьфу… Идиот! Горшок пихнул его кулаком в бок, снова расплываясь в улыбке до ушей. Андрей ойкнул, вероломно ткнул его между рёбер. Горшок перехватил его руку, словил вторую, уже взметнувшуюся, чтоб зажать его нос между указательным и средним пальцами. Они завозились, запыхтели, посмеиваясь и обзываясь, как школьники, и тут вернулся Гордей, мрачный, как туча, и матерящийся, как сапожник. Сразу же следом за ним появилась Маша с завёрнутыми в промасленную бумагу пирожками и Ренегат, который нёс за ободки два дымящихся стакана с коричневой бурдой и по две бутылки пива под каждой рукой. — Долбоёбы, — возмущался Гордей. — Ни хуя никто не чешется! Все вола ебут! Кто так работает?! Не знали они, что нам обещали транспорт за счёт губера! Из какой пизды я вам в этих ебенях свой транспорт достану и за какие шиши, спрашивается?! Я что, Абрамович вам, ёбаный в рот? Или оленей в тайге наловить и на них ехать?! Андрей вытащил из-под мышки у Ренегата одну бутылку, откупорил зажигалкой и протянул Гордею. Тот приложился, сделал несколько больших глотков, вытер рот рукавом и, переведя дух, уже спокойней сообщил: — Через полчаса подгонят автобус. Если опять никто не проебётся. У-у, пидарасы… — Саш, хочешь пирожок? — миролюбиво предложила Маша. — С картошкой и грибами. Они тут вкусные. Я два съела. Гордей обернулся к ней. Лицо его смягчилось. Он взял угощение, притянул Машу к себе за плечи и ласково чмокнул в висок. — Не разбредайтесь, — велел с напускной строгостью и впился в пирожок зубами. Обещанные полчаса ожидания, разумеется, растянулись в полтора. Андрей за это время съел пирожок и, обнаружив в нём не ноготь, но что-то похожее на длинную жилу, проблевался, как было задумано, а после с аппетитом схрупал пачку сухариков под пиво. Горшок похмелился пивом, запил его кофе три в одном, сжевал шоколадный батончик, и глаза его приобрели живой блеск. Маша и Гордей подремали, склонив друг на друга головы. Балу, отклячив зад и навалившись локтями на прилавок, флиртовал с буфетчицей. Ренегат резался с Пашей в подкидного дурака, отчаянно проигрывал и хорохорился: — Дурацкая игра, правильно называется! В покер я бы тебя уделал как бог черепаху! Как ребёнка! Я гений покера, между прочим. — На тебе ещё, гений, — с удовольствием ухмылялся Паша, шлёпая картами по сиденью. — А это на погоны! Обещанный транспорт оказался древним "пазиком" цвета питерского снега. Он дребезжал на тысячу ладов всеми своими деталями и трясся на относительно ровном городском асфальте так, будто ехал по ухабистой грунтовке. Но, как ни странно, только окраинная промзона сменилась лесополосой вдоль трассы, ход автобусика сделался плавнее, а вскоре он и вовсе понёсся стрелой, наматывая на колёса километры асфальтовой ленты. Водитель, крепкий пожилой мужик, загорелый, как индеец, с яркими голубыми глазами и огромными, как у моржа, усищами, оказался болтливей телевизора. — Места тут у нас особенные, — охотно рассказывал он, не отрывая взгляда от дороги. — Вот говорят — тьфу, болота. А болото болоту рознь! Тут же не трясина — нет, понятное дело, трясина тоже есть, а как же… Но тут знаешь, какая вода — её пить можно! Да что "хе", я тебе говорю! Чистая, будто ключевая, только бурая, как чай, так это от травок. Настой, вроде как. Самогон на ней — ух! — Типа, болотовка? Или трясиновка? — ухмыльнулся Андрей, прикуривая сразу две сигареты — Горшку и водителю. — Хуиновка! — обиделся было водила, но подношение принял — глубоко затянулся и выдохнул дым в приоткрытое окно. — Я тебе рассказываю, а ты зубы скалишь. А ещё тут эти, тунгусы… Ну, эвенки… — Так тунгусы или эвенки? — А это один хер. Так вот, они рассказывают, что тут нечисти полно. Ну, как — по-нашему, по-христиански, это нечисть, а по-ихнему — духи, там, всякие. Харги, говорят, бродит по болотам до сих пор. — Харги?.. — Это вроде как бог их. Только не шибко добрый… — Злой, значит? — подал голос Горшок, лениво пуская дымные колечки и стряхивая пепел в пустую бутылку из-под пива. — Получается, демон тогда, а не бог? — Да и не злой, вроде как. Харги и есть. Если, значит, кто на болотах пропал — говорят, Харги взял. Ну, понятно, я в это не сильно верю… — Но всё-таки немно-ожечко? — лукаво прищурился Князь. — Да бес его знает, — признался водила после недолгого раздумья. — Наука ж не всё ещё объяснила. Вот скажи мне кто, положим, году так в восьмидесятом, что через десять лет геморрой будут через телевизор лечить, я бы только посмеялся… Между Горшком и Князем вклинился Ренегат. Покрутил длинным носом, и, поправив очки жестом Кролика из мультика про Винни-пуха, стащил сигарету из открытой пачки. — Но ведь над этим и правда только смеяться, — он тонко скептически улыбнулся. — Вот как раз теле-целители — мошенники, играющие на примитивных аспектах человеческой натуры, и это вполне себе доказанный факт. Мракобесие, питающееся человеческим отчаянием, надеждой и отсутствием критического мышления. — А ты, выходит, умник-материалист весь такой, да? — усмехнулся водила. — Ну а что? Вы видели, чтобы кто-то реально излечился от того же, например, геморроя через телик? — А если скажу, что да, ты поверишь? Или попросишь зарубцевавшееся показать? Ну, допустим, видел. Теперь веришь? — Я скорее в этого, как его, Харги поверю. Хотя, конечно, это равнозначно дичайший бред, — заявил Ренегат, снова поправил очки и удалился назад на своё место. Водила покачал головой и усмехнулся в усы: — Академик Келдыш тут у нас, глянь-ка ты. Андрей неожиданно развеселился от Келдыша и заржал так заразительно, что Горшок, который до этого с унылым лицом грыз заусенец, проявляя к беседе минимум интереса, тоже невольно прыснул и пояснил: — Он у нас главный зануда. Институт, понимаешь, да. — Да хоть доктор наук. Встрянем — все толкать будут. — Вроде ж нормальная трасса, — Князь прищурился на серую полосу асфальта впереди. Водила хмыкнул: — Это пока. Лес по сторонам дороги постепенно редел. Деревья становились ниже, стволы их причудливо кривились, ветки тянулись ввысь серыми, мохнатыми от лишайника паучьими лапами, словно хотели заграбастать солнце. А за этой корявой, плешивой лесополосой расстелилось бесконечное пространство — всех оттенков зелёного, с бурыми и рыжими пятнами, с брызгами пурпурного, оранжевого, жёлтого, фиолетового и белого, и с оконцами воды, в которых отражалось яркое небо — будто болото таращилось сотнями голубых глаз. — Вот они, наши болота, — с оттенком гордости сказал водила. — До самого горизонта тянутся, размером с Польшу, говорят! Или с Чехию, я их путаю, да и какая нахер разница. Огроменные, одним словом, болота! Тут он без предупреждения дал по тормозам. "Пазик" взвизгнул колесами и встал, как вкопанный. Водитель обернулся и зычно оповестил обалдевших от этого манёвра пассажиров, которые вцепились кто в переднее сиденье, кто друг в друга: — Санитарная остановка! — Это как? — спросил Андрей, потирая ушибленный о водительское сиденье лоб. — Это на поссать, — ёмко пояснил водила. — Дальше останавливаться не будем — рисково, увязнуть — как два пальца… Промчался на выход матерящийся Поручик, в шаге от автобуса вжикнул молнией джинсов, даже спиной выражая крайнее возмущение. Следом вышел Ренегат, в низких дверях пригнувшись и всё равно стукнувшись головой. Отвесил Поручику лёгкий подзатыльник, посетовав на всяческое отсутствие воспитания у ржевской шпаны, получил ответный тычок жёстким кулаком в рёбра, ойкнул и мирно пристроился рядом. Балу томно, по-кошачьи, потягивался. Паша, Яков и Маша с Гордеем пускали по кругу бутылку "Колокольчика", щурясь на небо и на бесконечное изумрудное покрывало за деревьями. Князь ловко спрыгнул со ступеньки, потопал "гадом" в потрескавшийся от времени асфальт: — Твёрдая земля, мой капитан! Наконец-то! После полугода в плавании! Горшок раздвинул губы в подобии улыбки, но вышло не очень убедительно. Его, похоже, снова обуял приступ тоски — в завязке настроение его менялось чаще, чем питерская погода. Совершенно не ясно было, когда из-за тучек выглянет солнце, и ждать ли его сегодня вообще. Но Андрей не сдавался. — Не окажете ли мне честь, сударь, скрестить с вами струи? — вопросил он, делая широкий жест воображаемой шляпой с перьями и поигрывая бровями. И Горшок не выдержал — зафыркал, затрясся от хохота, выдавил: — Придурок… — И, непонятно отчего вдруг засмущавшись, потёр нос натянутым на кулак рукавом свитера, оборвал смех. — Не, не хочется. Уже там… Как доедем. — Ладно, — согласился Андрей. — Тогда просто ещё покурим. Он вытащил пачку "Мальборо", угостил Горшка и водилу, который степенно спустился по ступенькам "пазика" и разминался, как в утренней зарядке по советскому радио — наклоны корпуса в стороны, махи руками и так далее. Тот сунул сигарету за ухо и вдруг протянул ладонь: — Меня, кстати, Николай Степанычем зовут. Можно дядей Колей. Горшок с Князем представились, пожали мозолистую ручищу. — Вы, значит, те самые ленинградские музыканты? — Какие "те самые"? — заинтересовался Андрей. — Да те, про которых все местные газеты последний месяц писали. По кабельному местному тоже… Знаменитости, мол, едут на наш фестиваль из самого Петербурга, о как. Горшок вмиг приосанился — выпрямился, вскинул голову, даже свитер одёрнул. — Ну, как "знаменитости". Мы же не попсари какие-то, понимаешь, да? Просто музыку играем, хорошую, нормальную музыку, панк-рок, да? — Голос его зазвучал невыразимой скромностью и одновременно — достоинством. — Ну, типа, нас, конечно, знают, по всей стране, да, но мы не эти… Не звездуны. Не какие-нибудь там "Иванушки". Нормальные музыканты, понимаешь? — Да я вижу, что не звездуны… — благодушно согласился дядя Коля. "Пиздуны", — одними губами отчётливо произнёс Князь, стоявший за его спиной, и Горшок, издав носом странный звук, сделал ему страшные глаза. — ...вон, сразу видно, одеты — как на картошку приехали. — Нормально мы одеты, — возмутился Горшок. — И вообще, это ху… хурма всё, одежда, вообще не главное! — Тут согласен, — кивнул дядя Коля. — Ну всё, грузимся и поехали! И так идём с опозданием. Всё, ети его мать, у нашего начальства через известное место. Вскоре свернули на грунтовку. "Пазик" трясся на ухабах и ревел, как будто мотор был одержим демоном. Под колёсами чавкало и хлюпало. Дядя Коля, матерясь через слово, костерил местную власть, которая, по его мнению, была первой бедой, прямо перед хреновыми дорогами. — А нас в трясину не затянет? — спросил Андрей, громко лязгнув зубами на очередной выбоине. — Да легко может! — воскликнул дядя Коля. — Тут и танк может затянуть, и хер найдут, был — и не стало, тю-тю. Тут же дна натурально нет, бездна — знаешь такое слово? Вот она тут как раз. — Спасибо, стало спокойней, — от души поблагодарил Андрей. — Да как нет дна, ё-моё, ерунда, это насквозь до Австралии болото, так выходит, что ли?! Там торф просто на дне, залежи, понимаешь, да? — начал было заводиться Горшок, но тут между ним и Князем снова просунулась голова Ренегата. — А между прочим, — интригующим тоном сообщил он, — лоси умеют ходить по болоту. Так что не беспокойтесь, в случае чего я вас спасу. — И, покосившись весьма выразительно в сторону Балу и Поручика, добавил: — Хотя, возможно, и не всех. Вскоре дорога стала ровнее и суше, кривые чахлые деревца сменились стройными сосенками, замелькали даже берёзки. Издалека впереди доносился непонятный шум — как будто взлетала эскадра древних кукурузников или рушилось что-то на крупной стройке. Уже очень скоро стало понятно, каков источник этих звуков: "пазик” из светлого смешанного лесочка выехал на край поляны, скорее даже, поля, размером с футбольное. Тут и там разбросаны были палатки, большей частью выцветшие брезентовые, ещё советского образца. Несколько ярких нейлоновых куполов современных палаток выглядели среди них, как нарядные мухоморы среди невзрачных моховиков. Ветерок носил над полем запах шашлыков и пережаренного масла. Сидели, лежали и бродили люди — кто в одних шортах, кто в камуфляже с ног до головы, кто в трениках с лампасами и футболках с облезшей почти до неузнаваемости символикой рок-групп, и все как один бухали — пиво из двухлитровых “сисек”, водочку, тянули из фляжек, кружек и стаканчиков... Выскользнула из ближайшей к автобусу палатки девушка в одних крошечных трусиках, пробежалась, придерживая ладонями пышную грудь, и скрылась в соседней. — О-ля-ля, — одобрительно протянул Балу. — Хуй-на-на, — осадил его Поручик. — Там мужик в палатке, размером в два Реника, я успел заметить. Горшок, между тем, уставился на источник какофонического грохота, всем лицом выражая недоумение: в кузове КАМАЗа, припаркованного посреди поляны, трясли длинными гривами четыре здоровенных мужика с голыми торсами и в кожаных штанах — два гитариста, басист, а четвёртый, едва не сунув микрофон в рот, пел, если можно было так сказать — вокал его больше походил на многократно усиленную, нескончаемо долгую отрыжку. Как их не сносило рёвом из колонок, что стояли за их спинами, в глубине кузова, — наука вряд ли смогла бы дать ответ на этот вопрос, как и на ещё один, озвученный Горшком: — Что у них так ревёт-то, блядь, это ж просто гитары?! — Вот она, нечисть болотная, а то — Харги, Харги, — хохотнул дядя Коля. — Да Харги тут обосрался бы! Князь с видом знатока воздел указательный палец вверх. — Это потому что мы трезвые, — заметил он. — Если нажраться как следует, то нормальный музон. — Ну как сказать, — задумчиво возразил Ренегат, вслушиваясь и непроизвольно морщась. — В музыке, как правило, есть эти штучки, ну, знаешь, ноты. А тут как будто товарняк с унитазами с моста наебнулся. Нет, ещё не совсем наебнулся. Как раз в процессе. Какофония неожиданно закончилась утробным рыком солиста. Замолкли разом адские гитары, в воздухе повис, понемногу затихая, раскатистый звук басовитого великанского пердежа. — Это что за жанр вообще? — озадаченно вопросил Яша, энергично почёсывая мизинцем в ухе. — Боюсь, даже Михаил не настолько музыкально эрудирован, чтобы ответить точно, — изрёк Ренегат. — Что-то очень, блядь, аутентичное. Болото-кор какой-нибудь. Рядом с ними возник парень в зелёной футболке с надписью “РОК-ТРЯСИНА” и с бейджиком “Алексей ВОЛОНТЁР” на ленте. — Это местные, — сообщил он, заглядывая в картонный планшет с пришпиленными к нему загадочными списками. — “Зе Дэд Сноумейден”. “Мёртвая Снегурка”, то есть, по-русски. — Жаль, конечно, Снегурку, но скажите, молодой человек, в каком жанре играет этот прекрасный ансамбль? — осведомился Ренегат. — У нас тут с друзьями вышел небольшой спор на этот счёт. Парень замялся, почесал русую макушку и не очень уверенно выговорил, запинаясь: — Хаотик-блэк-трэш-этник-металл. Вроде так. А вы же “Король и шут”? Он старался говорить солидно и бесстрастно, но его выдавали горящие глаза, которыми он пожирал группу, и особенно Князя и Горшка, который уже возмущённо бубнил, что никакой это, к хуям, не металл, у них даже барабанщика нет, и вообще… — Да, это мы, — со сдержанным достоинством ответил Яша. — Ух, — восхищённо выдохнул парень, вытер ладошку о штаны и, тут же справившись с чувствами, уткнулся в планшет и деловито начал водить пальцем по строчкам. — А… А вы через полчаса выступаете, кстати. — Чего-о-о? — завопил Горшок. Он кинулся к остолбеневшему волонтёру Алексею и выхватил из его рук планшет. Пробежался глазами по листку и поднял на парня негодующий взгляд. — Вы совсем охуели тут, что ли, какие полчаса?! А разгрузиться, инструменты настроить?! Мы только из автобуса вышли, блин! Даже не поссали! — Это не я, это организаторы, — залепетал волонтёр, моментально бледнея, — я просто тут… Помогаю.. Из-извините… — Да чё, блин, мне твои “извините”, мы в дороге двое суток, ё-моё, жопы все в синяках после этого автобуса, хоть бы пива налили, а не сразу “пиздуйте на сцену”, чё за хуйня вообще?! — бушевал Горшок, нависая над ним, как длинный лохматый леший над грибником. Андрей ухватил его за локоть, оттаскивая от сжавшегося и трепещущего в священном ужасе парня. — Мих, Мих, ну хорош, а? Что нам, в первый раз, что ли? Сейчас хлебнём пивка, отыграем по-быстрому и потом отдохнём по-человечески. Мы же сюда не просто так приехали, мы настоящий панк привезли, можно сказать, просветители! — Вот именно, что как-то по-человечески надо, понимаешь, да?! — воскликнул Горшок, грозно хмуря брови, но уже остывая. Окинул волонтёра Алексея суровым взглядом и вздохнул. — Ладно. Хоть пива притащи, что ли. — Да что вам это пиво, — подал голос дядя Коля, который всё это время сидел на ступеньках своего "пазика", жуя неведомо откуда взятые бутерброды. — У меня тут есть… Он поднялся, стряхнул с колен крошки и, кряхтя, полез под водительское сиденье. Пошарил там и извлёк на белый свет пластиковую двухлитровку, по крышечку налитую жидкостью цвета крепкого чая. На дне бутылки болтались белёсые корешки и мелкие коричневые кругляшики. — Это же не коньяк? — с подозрением прищурился Ренегат. — Говно ваш коньяк, — заявил дядя Коля. — Там эти, как их, мать… Дубильные вещества. А это — эликсир! Самогон на золотом корне. Ну и кедровые орешки для цвета. Сплошная польза, и пьётся — как изнутри по горлышку гладят. Погодите, тут у меня стакашки где-то… Он снова полез в кабину. Ренегат нахмурился, с сомнением поправляя очки. — Что-то я не уверен, что хочу, чтоб меня гладили изнутри по горлышку. Как-то это звучит… Негетеросексуально. Андрей всхрюкнул: — Ну, можно клизмой набухаться. Будет не по горлышку. — Что, эмпирический опыт? — едко парировал Ренегат. Андрей подвигал бровями. — Феерический. Тоже хочешь? — На брудершафт?.. — Бля, да хватит, ё-моё! — взмолился Горшок, закрывая лицо ладонью. — Так, молодёжь. — Подоспевший дядя Коля раздал всем слегка помятые пластиковые стаканчики и налил в каждый по половинке. — Давайте за музыку, потому что музыка, она, даже если хреновая, для души нужна каждому. До дна! Выпили. Горшок зажмурился, передёрнулся и громко хэкнул. Ренегат сдержанно кашлянул в кулак и начал протирать вмиг запотевшие очки. Яшино лицо моментально пошло красными пятнами, глаза округлились, Маша дышала широко открытым ртом и махала у лица рукой, будто прогоняя осу. — Ничего себе “гладит”, — просипел Андрей, утирая выступившие слёзы — Эх вы, неженки столичные, — хмыкнул дядя Коля, с интересом наблюдая за их реакцией. — Нормально пошло, вообще-то, — мгновенно вскинулся Горшок. — Наливай ещё! Дядя Коля одобрительно кивнул. — Во-от, сразу видно — мужик, хоть и тощий. Ничего, нажрёшь к сорокету, не будешь потом знать, куда девать. — Он похлопал себя по круглому животу и набулькал Горшку в протянутый стаканчик ещё на два пальца. — Всё, пока хватит, чтоб взбодриться, а то развезёт на пустой желудок. Настойка и правда взбодрила. Горшок скинул свитер, вздыбил пятернёй волосы, окинул взглядом фестивальное поле и, ткнув пальцем в КАМАЗ, заявил запыхавшемуся волонтёру Алексею, который как раз подоспел с двумя двухлитровками пива: — Мы в эту хуйню не полезем, понимаешь, да? Там развернуться негде! — Так вы.. на главной… сце… Сцене, — с трудом переводя дух, ответил тот. — Сейчас туда… Отведу… — Веди, — сурово кивнул Горшок, реквизировал у него одну бутылку и, лихо свинтив пробку, основательно приложился. — Главная сцена у них, наверное, — карьерный самосвал, — пробормотал Ренегат. — Этот, как его… — БелАЗ, — подсказал Яша. — Точно. Личности масштаба Горшка ничего меньше не предлагать, — он хехекнул. Но сцена оказалась самой обычной, деревянной, как для самодеятельности в пионерлагере, и перед этой сценой собралась уже толпа народу, возбуждённо гудящая и прилично пьяная. А посреди сцены, у микрофона, стоял одетый в серый костюм лоснящийся пузатый мужик с лицом типичного чиновника. Чуть позади него возвышался верзила-охранник, тоже в костюме и в тёмных очках, сложив перед собой руки, как футболист в ожидании пенальти. Пузатый постучал по микрофону пальцем и монотонно заговорил, поглядывая в бумажку, что держал в руке: — Друзья! Сегодня, в этот прекрасный знаменательный день, мы открываем первый в истории нашего района молодёжно-культурно-музыкальный слёт под названием "Рок-Трясина". Это мероприятие призвано не только развлекать, но и воспитывать в вас, будущих защитниках Отечества и их будущих матерях, любовь к нашей огромной стране, к малой родине и к достижениям старшего поколения… — Это что за хуйня? — изумлённо спросил Горшок. — Это зам нашего губернатора, — пояснил волонтёр Алексей. — Вон, его снимают для местного канала… — Мы рады, что в этот вечер на сцену выйдут не только талантливые местные ансамбли, но также знаменитая на всю страну группа из города Санкт-Петербург — “Король и Шут”! В толпе засвистели, заорали: — Хо-о-ой! Гор-шок! КиШей давай! Хорош трепаться, уёбывай! Панки хой! — Их участие ещё раз доказывает, что наш фестиваль имеет важное федеральное значение, — продолжал бубнить чиновник. — Хочу отметить, что всё это стало возможно благодаря целенаправленной работе краевой администрации и лично губернатора Ивана Петровича Жлобского, а также главного спонсора мероприятия, генерального директора пивзавода “Болотофф бир”, Игната Валерьевича Хапугина... — Хапугин? Жлобский? Это чё, реальные фамилии? — приглушённо заржал Князь. Чиновник меж тем продолжал: — Мы всегда стремимся давать молодёжи самое лучшее… — Когда общагу отремонтируете? Молодёжи жить, нахуй, негде! — отчаянно выкрикнул тонкий юношеский голос из толпы. Раздался осуждающий ропот, смех, свист, на сцену громко шмякнулась полупустая пластиковая бутылка. Чиновник вздрогнул, но не перестал гундеть: — …понимать её, разделять её интересы и надежды. И поэтому, как представитель администрации, я с радостью и волнением объявляю первый фестиваль “Рок-трясина” открытым! Под вой и улюлюканье он неловко вскинул руку с “козой”, сложил шпаргалку, сунул во внутренний карман и вместе с охранником поспешно покинул сцену. — Пиздец, — выдохнул Горшок, обводя товарищей взглядом. — Ну чё, ё-моё, чтоб это перебить, нам теперь надо так отыграть, чтоб… Чтоб во всём болоте жабы охуели! На двести процентов, понимаешь, да? Они отыграли на триста. Пока в суматохе подключались и настраивались, публика потрясающе слаженно проорала “Лесника” и завела “Ели мясо мужики”. Горшок, стоя на краю сцены, обвёл взглядом толпу, сияющую сотнями пар устремлённых на него глаз, орущую в один голос, как мифическое существо с сотнями глоток — и с припева подпрыгнул, запел в прижатый к губам микрофон во всю мощь своих связок. Подхватил Князь, вжарили гитары, палочки Поручика мелькали так, что нельзя было их разглядеть. Летал над скрипкой смычок в лёгкой Машиной руке, крашеная грива Балу металась, как чудной язык белого пламени. Без паузы заиграли “Охотника”, потом — “Камнем по голове”. Публика выла в восторге. После “Сапогов” Горшок отошёл в сторонку, где заначил бутылку пива, жадно припал к ней, залил футболку — и, недолго думая, стащил её, швырнул со сцены. Взметнулись из толпы руки, восторженно-пронзительно взвизгнула девушка: “Поймала! Маруся, я поймала!” . Горшок расплылся в зловещей клыкастой улыбке, медленно повёл лохматой головой, обводя публику горящим взглядом из-под устрашающе изогнутых бровей — и, указывая пальцем в середину толпы, куда улетела его футболка, запел: — На руках тебя я к машине подношу И сажаю в кресло рядом с собой. Ты теперь молчишь, ты мне нравишься такой, И навеки обрела ты покой… — Горшок, я тебя люблю! — выкрикнул женский голос — тот же или другой, было не понять. Вскоре оголился до пояса и Князь, вызвав у публики шквал одобрительного свиста и девичьего визга. Как-то стремительно и незаметно упали на поляну сумерки, и к сцене, как мотыльки к освещённому окну, тянулись ещё и ещё люди. Блестящие от пота, бронзово-золотые в свете прожекторов, Горшок и Князь метались по сцене, сталкивались, висли друг на друге — и разлетались в разные стороны, как магниты с одинаковым полюсом. “Двух воров” пропели, почти не отлипая друг от друга, и закончили, глядя друг другу в глаза. Замерли, тяжело дыша, лбом в лоб, обнявшись за шеи. Оглушительно бабахнуло что-то неподалёку, и в небо взлетела огненная стрела фейерверка, распустилась цветными астрами. Они вздрогнули, приходя в себя. Горшок шарахнулся и, как пёс после купания, потряс головой, разбрызгивая капли пота с волос, кинулся к пиву и долго, жадно глотал из горлышка. Андрей запел “Скалу”. Горшок оторвался от бутылки и уставился на него, слегка качая головой в такт музыке и рассеянно улыбаясь, а потом тихонько, будто попал на сцену случайно, прошмыгнул за его спиной и уселся, скрестив ноги по-турецки, на пол под ударной установкой. А Князь вошёл в раж — то ли настойка дяди Коли была тому виной, то ли в местном воздухе было что-то особенное. Он скакал по сцене, драматически жестикулировал и пел с таким искренним надрывом, что верилось: вот сейчас допоёт — возьмёт хороший разбег и, за неимением скалы, сиганёт со cцены. Толпа подпевала с первого слова до последнего, не щадя глоток, но Князь был в таком ударе, что его голос взлетал над этим хором, без труда его перекрывая. А Горшок всё это время не отлипал от него взглядом, поворачивая за ним голову, как подсолнух за солнышком, и если бы кто-нибудь присмотрелся, то увидел бы, что лицо его сделалось вдруг отчего-то растерянным и беззащитным, глаза затуманились, а брови сложились печальным домиком. Губы его едва заметно шевелились, и непонятно было, пропевает ли он беззвучно слова песни или ведёт сам с собой тихую невесёлую беседу. Но стоило Князю допеть, как Горшок подскочил, встряхнулся, оскалил клыки в весёлой и жуткой улыбке, протянул к публике руки со скрюченными пальцами — словом, снова стал лихой панк-нечистью, как будто одним махом скинул с плеч минутную печальную задумчивость. Закончили сет “Камнем по голове”, и раскочегарившийся Ренегат запилил в самом конце неожиданный соляк такой эпичности, что вся группа обернулась на него в изумлении. Даже публика притихла, но как только растаяла в воздухе последняя нота — взорвалась свистом и воплями, которые сделали бы честь “Олимпийскому”. На бис, однако, их вызывать не стали — то ли сполна получили кайфа и так, то ли в здешних краях это было не принято. Какой бы ни была причина, группа приняла это не без облегчения — день выдался длинный и не самый лёгкий, и понятно было: вот сейчас схлынет послеконцертная эйфория, и навалится дикая, тяжёлая, как каменная глыба, усталость. Толпа, возбуждённо гудя, начала медленно растекаться по поляне — кто брёл к палаткам, кто к путеводным огонькам торговых точек. — Пиздец какой-то, — проронил Яша, утирая лицо подолом пропотевшей насквозь футболки. — Кто-нибудь свежие шмотки из автобуса захватил? И что-нибудь от комаров, по-моему, нас тут живьём сейчас жрать будут. Он звонко хлопнул себя по шее и показал взглядом на серые звенящие столбы комарья, вьющиеся над их головами. Казалось, ночной воздух дрожал и шевелился от несметного количества насекомых. И даже далёкий бодрый рок-н-ролл, доносящийся из кузова КамАЗа на противоположном конце поля, на котором выступала очередная группа, не мог до конца заглушить навязчивый тонкий писк полчищ кровососов. — Кажется, пора валить, я жрать хочу. А жрут меня! — Князь остервенело почесал плечо, на котором вздулась шишка комариного укуса, ненормально большая, скорее похожая на опухоль. — Да блядь, это не комары, а птеродактили! — горячо подхватил Поручик — и вдруг отвесил себе пощёчину. Стряхнул, скривившись, на пол трупик жирного комара и продемонстрировал товарищам кровавую кляксу в центре ладони. — Во! Тактические истребители, нахуй! Валим в автобус, у Машки, вроде, какой-то спрей от комаров был. За сценой их всё-таки поймали. Окружили, просили сфоткаться, начали подсовывать для автографов листки, фотки, майки и даже пару упругих сисек в красном кружевном лифчике… — Девчата, давайте только по-скорому, пока мы молоды и живы, ё-моё, — сказал Горшок, к которому с обеих сторон прилипли девчонки, и с явным удовольствием состроил устрашающую гримасу для фото. Блеснула вспышка “мыльницы”. — Надо песню написать, как парень заблудился на болоте, и его живьём сожрали комары. — У меня крем есть! — пискнула одна девица, вытащила из кармана куртки яркий зелено-красный тюбик и принялась размазывать резко пахнущую субстанцию Горшку по щекам и шее. Тот по-собачьи фыркнул, тряхнул головой, уворачиваясь от настойчивых женских пальцев, но было уже не вырваться. Со всех сторон к ним тянулись руки с зажатыми тюбиками, баночками и спреями. — Пацаны, ходу! — скомандовал Князь, с трудом вырвавшись из заботливого окружения. Глаза у него чесались от едкого спрея, как будто на поляне распылили перцовый баллончик, руки и плечи зудели от укусов. За спиной громко заржал Поручик, но тут же закашлялся — видимо, хватанул ртом комариной отравы. Так, в плотном ядовитом облаке и окружённые толпой поклонников, они и добрались до "пазика”. И всё-таки, несмотря на горячий приём и проявленную заботу, что-то было не так. Андрей чувствовал это, как говорится, на тонком уровне, но внятно объяснить, что его беспокоит, вряд ли смог бы. Он мимоходом, не глядя, расписался на чьём-то студенческом, подмахнул толстым фломастером пару футболок, осторожно высвободился из объятий очередной восторженно дёргающейся девицы, что пыталась повиснуть у него на шее. Заглянув в её неестественно бледное лицо и встретив немигающий взгляд затопленных чернотой глаз, похожих на равнодушные пистолетные дула, Князь понял, что пора валить. Он покрутил головой, высматривая Гордея. Тот разговаривал чуть поодаль с мужиком в зелёной волонтёрской майке и, судя по тому, как бурно размахивал руками, был не очень доволен беседой. Князь протолкался к нему, пожав по пути ещё полдесятка рук и черканув пару автографов, и позвал: — Саш, на минутку, а? Срочно. Гордей обернулся, строго сделал мужику “жди” указательным пальцем и шагнул к Андрею. — Ну, чего там? Андрей помялся, соображая, как облечь своё смутное беспокойство в слова, и вдруг понял — и похолодел. Выпалил: — Они там все угашенные. Ну, почти все. — Кто? Пацаны? — не понял Гордей. — Да нет, нет! Фанаты. И, ну… Мишка же в завязке, Саша, надо скорей его увозить, а то вон, смотри, с ним там уже братаются… На Горшке и правда висел какой-то тип монументальных габаритов, вещал что-то в самое ухо, совал в руки фляжку, а Горшок посмеивался и кивал, не спеша высвободиться. В какой-то момент по его лицу скользнула тень, улыбка сползла, и Горшок заинтересованно, как охотничий пёс, почуявший белку, поднял голову, вслушиваясь в шёпот странного типа. Андрей выматерился сквозь стиснутые зубы — картинка была слишком знакомой и потому тревожной. Он сто раз видел вот таких “шептунов”, подваливающих к Горшку в любой точке страны, и до, и после, и вне концертов. После короткого общения с подобными типами Миху приходилось искать по всем притонам, каждый раз с ужасом ожидая обнаружить его холодный труп. — Так. — Гордей отодвинул Князя в сторону и решительно зашагал к Горшку. Андрей остался на месте и наблюдал, как компактный Гордей бесстрашно и без усилий отцепляет от Горшка пылкого поклонника, здоровенного, как медведь, объясняет ему что-то спокойно, положив руку на плечо, и тот, опустив голову, послушно делает шаг назад и растворяется в звенящей комариной темноте. Только что был — и вот уже никого. Миха возмущённо взмахнул руками, горячо заговорил, тыча пальцем то в сцену, то в толпу фанатов. Гордей слушал, кивая, а потом приобнял его за плечи, развернул и повёл прочь, туда, где дожидался "пазик”. Горшок плёлся с очевидной неохотой, тормозил, снова начинал жестикулировать и объяснять что-то, Гордей снова кивал и мягко, но непреклонно увлекал его в нужную сторону. Андрей с облегчением выдохнул — в этот раз миссия по укрощению диких Горшков легла на чужие плечи. И, кажется, их директор справился на отлично. Он снова обратился к волонтёру, от сердитого разговора с которым отвлёк Гордея: — А чего он злой такой был, если не секрет? — Да я понятия не имею! — сокрушённо воскликнул тот и развёл руками. — Я просто сказал, что вас поселили на турбазе, а он давай орать! А чего орать-то, блин, тут всего час ехать, ну, полтора по ночи, максимум! — Час?! — ахнул Князь. — Нет, ребята, ну вы тут реально охуевшие. — И, прихлопнув впившегося в шею кровососа, добавил: — Прям как комары ваши ебучие. Может, в другой раз переночевали бы в автобусе, или остались бы прямо там, на фестивальном поле, и наверняка нашлась бы и палатка, и от кровососов бы спасли, и накормили бы, и пивом угостили, и ещё кое-чем — но именно из-за этого “кое-чего” оставаться было не вариант. Поэтому загрузились в "пазик” и поехали сквозь совсем уже густую, хоть ножом режь, темень, которую рассеивал только свет фар. На ветровое стекло густо, как снежная крупа в метель, налетала мелкая мошкара. Иногда глухо шмякалось что-то покрупнее, и каждые несколько минут дядя Коля включал дворники, счищая прилипшую насекомую дрянь. "Пазик” ехал медленно, покачиваясь и переваливаясь на ухабах, как катерок в неспокойном море. И так-то прошедший день был тяжёлым, а до него — почти двое суток дороги, и усталость придавила, едва развеялся адреналиновый драйв после концерта. А этой качкой и вовсе разморило почти всех: задремал кислый после разговора с Гордеем Миха, привалившись лохматой башкой к окну и обнимая двухлитровку, как ребёнок любимую игрушку. Лицо его, с обиженно надутыми губами и бровями трогательным домиком, во сне казалось совсем юным. Уснули, сложившись друг на друга, Балу и Поручик. Маша спала, пристроив голову на колени Гордею, который похрапывал с открытым ртом, откинувшись на спинку сиденья. Клевал носом Ренегат, тёр глаза пальцем под очками, зевал и почёсывался, как блохастый. Паша гонял в “змейку” на мобильнике и моргал с каждым разом всё медленнее, пока наконец глаза его не закрылись совсем, а телефон не выскользнул из разжавшихся пальцев на сиденье рядом. Андрею не спалось. Он устроился на сиденье за дядей Колей и смотрел, как "пазик” медленно едет сквозь мрачную сказку. Плыла в чёрном небе белая яркая луна, почти налившаяся до идеального круга. Летел навстречу серебристый вихрь мошкары. Деревья по сторонам тянулись друг к другу ветвями, словно стремились переплести их над дорогой, превратив её в бесконечно длинный тоннель. То ли кусты, то ли огромные, в человеческий рост, папоротники, казалось, тускло мерцали в свете фар, и дорога поблёскивала почему-то, как будто кто-то щедро рассыпал по ней самоцветы. Метнулась впереди шустрая тёмная тень размером с собаку, замерла на мгновение, сверкнула жёлтыми огоньками глаз — и исчезла в зарослях. — Лиса! — воскликнул Андрей и обернулся глянуть, не разбудил ли кого. — Ага, — кивнул дядя Коля. — Или, может, волк, или пёс из одичавших. Не медведь — и хорошо. — А что, бывает, что и медведи?.. — Сейчас-то уже не так часто, в последние годы, а вот раньше водились в количестве. — Дядя Коля усмехнулся. — И не боялись ничего — а чего хозяину в своём же доме бояться? В дачи вламывались, тушёнку-сгущёнку у туристов и геологов воровали. Но если с медведем уважительно, если помнить, что это он в лесу хозяин, а не ты — он не тронет. Бывало, конечно, что и задерёт кого, но это редко. — Ничего себе... Слушайте, а мы вообще куда едем? Просто всё лес и лес, и не видно впереди ни хрена… — Не боись, не заблудимся, — успокоил его дядя Коля. — Тут одна дорога, и я по ней дольше езжу, чем ты на свете живёшь. Раньше работал на рейсовом автобусе, ещё при Союзе. Потом деревни повымирали, пионерлагеря позакрывались, даже с ЛЭП провода посрезали на лом — столбы, видишь, вон стоят, — ну и… А!.. Он махнул рукой и надолго замолчал. Андрей тоже притих, представляя, каково было это — жить в деревне на островке твёрдой земли между бескрайних болот, среди сказочного леса, в соседстве с медведями, которые могут зайти в гости за банкой сгущёнки. Позади раздался странный приглушённый звук, как будто упало что-то тяжёлое. Андрей обернулся и расплылся в улыбке умиления — Миха во сне выронил бутылку, спрятал освободившиеся руки под мышками и теперь спал, уткнувшись лицом в окно. Стекло вокруг его смешно сплюснутого носа помутнело от дыхания, и Андрей с трудом подавил желание немедленно встать и поправить ему голову, чтоб удобнее спалось. Он нехотя отвернулся, снова уставившись на дорогу. — Что, зажрали? — нарушил тишину дядя Коля. — Да ты не чешись, терпи, в кровь раздерёшь. Послюни, если сильно чешется. — А? — Князь хлопнул глазами и только сейчас сообразил, что безотчётно расчёсывает комариные укусы на руках. На предплечьях кожа содрана была уже так, что мелкой росой проступала кровь. — Вы, конечно, сильны умом, в наши края припереться без хоть “дэты” какой нибудь. Да хоть бы одеколон “Гвоздика”... Эх вы, культурная столица! Ну ладно, на месте выдадим. — А долго ещё до этого самого места? — А вон, гляди, — и дядя Коля кивком указал вперёд. Андрей прищурился: далеко впереди тепло светились огни, явно электрические. Вскоре подъехали к бетонному забору. Над широкими железными воротами в оранжевых лишаях ржавчины с ровным гулом горел яркий фонарь. Дядя Коля вылез из кабины и несколько раз от души постучал в ворота кулаком. Лениво гавкнула за забором собака — и всё. — Юра! Открывай! — зычно крикнул дядя Коля и снова постучал, теперь уже ногой. За забором зашаркали, лязгнул засов, и со скрипом приоткрылась калитка в воротах. Невысокий, морщинистый и круглолицый дедок в толстом свитере и трениках, над плечом которого торчал ствол берданки, окинул дядю Колю колючим взглядом раскосых глаз — и вдруг улыбнулся так ослепительно, что даже, кажется, фонарь потускнел. Зубы у него были как из рекламы пасты “Колгейт”. — Коля, брат! Калитка захлопнулась — и тут же медленно, с таким тоскливым пронзительным визгом, будто орала от боли какая-то болотная нечисть, распахнулись ворота, пропуская внутрь "пазик с медленно просыпающимися пассажирами. Раздолбанная, поросшая упрямой травой асфальтовая дорожка вела от ворот к двухэтажному зданию из серого кирпича. Одинокий фонарь освещал и его, и облупившуюся деревянную беседку на одичавшем без ухода газоне, и ржавые качели. Чуть подальше на фоне тёмного неба виднелись ещё более тёмные очертания большого дома с двускатной крышей. В его чёрных стёклах дрожал призрачный отблеск фонаря. Группа выбиралась из автобуса на нетвёрдых ногах. Зевали, тёрли глаза и вертели головами, пытаясь сообразить, где находятся. — Это пионерлагерь, что ли? — предположил Ренегат, разглядывая серый фасад с одинаковыми окошками и сплошным общим балконом. — Турбаза, — поправил его дядя Коля. — Снаружи, конечно, обшарпано всё, но внутри ничего, поспать-помыться можно. Всё лучше, чем в палатке жопу студить, тут же от земли даже в жару холод прёт… Сторож Юра извлёк из кармана связку ключей, позвенел ими, перебирая, и прошаркал к входу. — Заждался вас, мне ещё час назад позвонили, предупредили, — сообщил, распахивая дверь настежь. — Всё приготовил, даже баньку успел протопить… Ну, молодёжь, проходите. Щёлкнул выключатель, и коридор залило ярким светом люминесцентных ламп. Группа потянулась внутрь за Юрой, который на ходу рассказывал и показывал: — Там, значит, кухня… Холодильник полный, берите, что хотите, в шкафчиках тоже. Я там мясо замариновал, ну, это потом… Так, а вон там — туалет, и, значит, душ. Вода, правда, не шибко горячая, ну, так и не зима же… Он вдруг остановился, обернулся и, шевеля губами, пересчитал всех. — Восемь… Четыре комнаты, значит, в каждой по двое… — Девять,— уточнил Яков. — Пашу забыли… — А если я один хочу? — хитро щурясь, спросил Балу. Юра окинул его взглядом: — Ну, если хочешь, то пожалуйста. Так ведь вдвоём с товарищем веселее, зачем одному-то? — А вдруг я даму захочу пригласить? — Медведицу, что ли? Других-то дам на сто километров вокруг нету. — Он и медведицу мог бы… того, — негромко сказал Поручик, и жестом показал, что именно мог бы сделать Шурка с медведицей. Юра усмехнулся. — Оно по лицу сразу видно. Ну, располагайтесь. А я пойду костерок разведу. Мясо же… Он ушёл. Группа постояла, разглядывая обшитые деревянными панелями стены, яркие лампы и блестящий, явно новенький ламинат. Потом Ренегат шагнул к ближайшей двери, осторожно заглянул внутрь, нашарил на стене выключатель — и присвистнул: — Вот уж где не ожидал увидеть такой козырный евроремонт, так это в ебенях посреди болота. Тут даже кондиционер есть, прикиньте! — Ну, ты, как молдаванин, толк в ремонте-то знаешь, — подколол его Балу. — Так, — заявил Ренегат, закрывая дверь и прислоняясь к ней спиной, — если кондея в других нет, то эта моя! Я её первый нашёл и открыл. Как Колумб Америку. Но все комнаты оказались одинаковыми — с кондиционером, москитными сетками, удобными кроватями, застеленными чистым постельным. Немного попрепирались, разбираясь, кто с кем какую комнату займёт, побросали вещи и пошли изучать обстановку. Балу обнаружил на просторной кухне кофеварку и, пощёлкав кнопочками, разобрался в её устройстве. В шкафчике нашёлся молотый кофе в нераспечатанной пачке, и вскоре кухня наполнилась бодрящим ароматом. Яша извлёк из забитого под завязку холодильника нарезку ветчины, упаковку сыра в ломтиках, пакет с мягким и белым, как вата, тостовым хлебом и банку маринованных огурчиков и деловито сооружал бутеры. Влетела на кухню Маша с круглыми глазами и выпалила: — Обалдеть! Ребята, там есть джакузи! — Фто?.. — переспросил Горшок с набитым ртом. — Джакузи! Ванна такая, ну, Миш, с пузырьками! И пена для ванны есть, и шампуни всякие, и… Чур, я первая, как единственная девочка! — Подумаешь, невидаль — джакузи, — хмыкнул Князь. — Мы когда с Михой в путяге учились, как-то наелись горохового супа и пошли купаться на Финку. Такое джакузи с пузырьками было — на весь залив, рыба кверху брюхом всплывала… Горшок заржал, роняя крошки изо рта, закашлялся и простонал наконец: — Приду-у-урок… — Ну вас, — сердито сказала Маша, пытаясь удержать серьёзное лицо. Заглянул в кухню дядя Коля и предупредил: — Вы животы-то не набивайте. Банька, шашлычок, настоечка… — Он прошествовал к холодильнику, достал оттуда большущую кастрюлю и заглянул под крышку. Потянул носом. — Мясо промариновалось как положено. Давайте тут разбирайтесь — и к нам с Юрой. — А куда идти? — спросил Андрей. — Как выйдете — сразу налево и на огонёк. Он ушёл вместе с кастрюлей. — М-м, банька, — протянул Ренегат мечтательно. — Пойдём? Что может быть лучше, чем в конце тяжёлого дня отхлестать друг друга веником по попкам… — Ага. Тебя мясом не корми… — ухмыльнулся Андрей. — Нет, мясом меня, пожалуйста, кормите, не кормить можно хлебом, — возразил Ренегат. — И я не вам с Михой предлагаю. Вы и без меня справитесь друг друга по попкам. Я Якову. Он хехекнул. Горшок вдруг залился краской и напустился на него: — Вот чё ты, ё-моё, вечно пиздишь ерунду всякую?! Попки, блядь, веники. Вообще нормальный человек с тобой после таких шуточек в баню идти поопасался бы, понимаешь, да? Вроде умный, а как пизданёшь иногда, как… Как будто очки носишь для красоты! Ренегат поправил очки, тряхнул гривой и подбоченился. — А я в них красивый, между прочим. Красивый же? Нравлюсь? — Ой, иди на хуй! — искренне пожелал Миша и сердито захрустел корнишоном. — Ну вот… — вздохнул Ренегат. — Андрюх! А тебе? Князь оценивающе прищурился на него и заявил решительно: — Нет. — Почему?.. — показно расстроился Ренегат. — Сиськи плосковаты. Горшок прыснул и снова закашлялся. Маша с Гордеем, Паша и Яков после еды и душа размякли, начали зевать и от шашлыков и прочего отказались — разбрелись по комнатам спать. Остальные щедро набрызгались спреем от комаров, флакон которого обнаружился в каждой комнате, и двинулись на далёкий оранжевый огонёк костра. Ренегат шагал впереди и освещал путь найденным на кухне фонариком, держа его как Малдер, идущий по следу серых человечков. — Вот, Саня, бросил тебя Яков, променял на мягкую подушку, — подкалывал его Князь. — Чью попку ты теперь будешь хлестать веником? — Поручика, — предложил Балу. — Да конечно! У Поручика знаете какая попка? Чугунная! Любой веник сломается. — Бля-а-а… А ты откуда знаешь-то, ё-моё? — подозрительно осведомился Горшок. — Пусть это останется между мной, Поручиком и его попкой, — таинственно произнёс Ренегат. Луч его фонарика метался по сторонам, выхватывая из темноты то толстые стволы деревьев, покрытые потёками янтарной смолы, то еловые лапы, нависающие над дорожкой. — А давайте у Пора спросим, — предложил Князь. — Пор! Порчик! Са-аня! Шедший позади всех Поручик вытащил наушники. — А? Чего надо? — Откуда Реник знает, что у тебя чугунная попка? — Я ему орехи ей колол, — без раздумья ответил Поручик и снова заткнул уши наушниками. Балу захохотал, вспугнув в кустах какую-то нервную птицу. Горшок обессиленно всхлипнул и повис на Князе, уткнулся лбом ему в висок, изнемогая от смеха. Дыхание его щекотало Андрею ухо, и он, повинуясь странному порыву, повернул голову, коротко потёрся о Михину щёку своей. Миха мгновенно оборвал смех, замер — и отпрянул. Засунул руки в карманы, зашагал, опустив глаза на раздолбанный асфальт под ногами и старательно избегая смотреть на друга. Андрей сдержал вздох, сам не очень понимая, почему чувствует что-то вроде разочарования. Ничего же не случилось, так? Но на душе отчего-то сделалось тоскливо, как будто Горшок за одно короткое прикосновение умудрился заразить его своей апатией. Он встряхнулся, прогоняя серую муть, и поспешил следом за остальными. Баня стояла на берегу озера — основательная, из круглого бруса, с верандочкой, солидно пыхала белым дымом в ночное небо. Об стекло жёлтого фонаря над крыльцом бились ночные мотыльки. Над водой лежал густой туман, пахло тиной и аиром, в камышах и зарослях ряски копошилась какая-то водяная живность — то ли лягушка, то ли ещё кто. Противоположного берега невозможно было рассмотреть, только вдалеке из молочной дымки виднелся тёмный зубчатый край леса. У самой воды потрескивал огонь в кострище из крупных камней, а чуть поодаль прогорали в железном мангале красные угли, подёрнутые нежным сероватым слоем пепла. На грубом столе, сколоченном из досок, стояла кастрюля с мясом, лежала пластиковая посуда, приветливо поблёскивали пивные бутылки. Сторож Юра сидел на бревне у костра и, затягиваясь беломориной, задумчиво смотрел в огонь, изредка кивая, будто беседовал с ним. Горшок в баню идти отказался. — Мих, ну ты чего, — уговаривал Андрей, обняв его за плечи — и с горечью чувствовал, как эти плечи закаменели под его рукой. Да что с ним происходит сегодня?! — Ты из-за Рениковых шуточек, что ли? Он же всегда так шутит, ну правда, чего ты. Ты ж любишь баньку! Пивка выпьем, окунёмся в озеро, клёво же, ну!.. — Да я правда не хочу, — вяло отнекивался Горшок, потирая ладонью искусанную комарами шею. — У меня, это… Башка чё-то болит. Да! Не знаю, может, давление повышенное… Или пониженное. Я перед сном лучше в душ… Андрюх, ну правда, чё ты смотришь, ты ж знаешь, я, когда в завязке… А так нормально всё. Я вон лучше помогу, — он кивнул на сторожа, неподвижным изваянием застывшего у костра. — И Реник ни при чём, я ж его сто лет знаю, ё-моё… Так, просто… — Точно-точно? — допытывался Князь, заглядывая ему в глаза. Горшок кивнул и отвёл взгляд в сторону. — Ладно, — вздохнул Андрей. — Как хочешь. Откуда-то из темноты вынырнул дядя Коля с пышными банными вениками в руках, гаркнул: “А ну, молодёжь, шибче, шибче, не стоим, пар не выпускаем!“, и, как пастух овец, погнал всю компанию к освещённому крылечку. Горшок проводил их взглядом, и когда дверь бани закрылась, вздохнул, потоптался на месте и поплёлся к костру. Сел рядом со сторожем Юрой, прищурился, наблюдая, как кружат над костром искры, будто вьётся огненная мошкара. Юра молчал, но молчание это было не отстранённым, а дружелюбным и спокойным. Будто старик давал понять: незачем спешить и говорить что-то, лишь бы не тишина. И так хорошо. И действительно — как-то почти сразу стало хорошо. Успокоилось внутри, дурные мысли улетали в чёрное небо вместе с искрами и таяли там без следа. Горшок снова вздохнул — теперь уже легко, словно свалилась с плеч невидимая тяжесть, и обратился к Юре: — А вас как зовут? Ну, полностью, типа… Я, кстати, Миша. Старик пожал его руку: — А чем Юра-то плохо? Миша растерялся: — Да как бы… Ничем, просто, ё-моё, неловко как-то. Вы же, ну… Старый уже. — Болото старое, — улыбнулся Юра, шевеля палкой потрескивающие угли, — лес старый. А я мальчишка ещё. Тело-то износилось просто. Ну, дядей Юрой можешь звать, если тебе так будет ловчее. А так-то я Юргэн. — Немец, что ли? — недоумевающе уточнил Горшок. — Чего это немец?.. — Так имя немецкое, Юрген. Дядя Юра засмеялся: — И как, по-твоему, похож я на немчуру? — От улыбки его узкие глаза превратились в тонкие полумесяцы, в уголках появились морщины-лучики. — Не Юрген, а Юргэ́н. Юргэн Алтанович. Эвенк я, или тунгус, по-старому по-вашему. Юра-то русскому уху привычней, так и прижилось. — А-а, — протянул Горшок. — А чего в баню не пошли? — Нельзя мне в баню. — Он постучал себя по груди. — Пил много, курил много, много кого похоронил. Теперь вот сердце слабое. Да и не сильно я это люблю. Огонь вот люблю, и воду открытую люблю, а без бани живу и не печалюсь. А сам-то ты что тут сидишь, а не там с товарищами?.. — Не знаю, — признался Миша. — Чё-то… Не захотелось просто… Дядя Юра покивал, пожевал губами и спросил вдруг: — На чём сидел? Миша опешил. Вытаращил на старика изумлённые глаза: — Как вы догада… Откуда?.. — Говорю же — много кого похоронил, — коротко ответил тот и поднялся. Кинул окурок в костёр, велел: — Ладно. Раз всё равно ты тут, а не там — помогай. Вон на столе шампуры и мясо, что делать — догадаешься, поди. В четыре руки быстрее будет. Уже готова была первая партия шашлыков, а Миша с дядей Юрой нанизывали следующую, когда дверь баньки распахнулась, и из неё выскочили, все в клубах пара, голые, красные и блестящие любители похлестать друг друга веником по попе. С воплями с разгону попрыгали в озеро, подняв маленький шторм, от которого разом затихло романтичное кваканье лягушек. — Не холодная! — возмущённо заорал Князь, вынырнув первым и отфыркиваясь. — Вообще! — поддержал Поручик, выбираясь на поросший травой скользкий берег и тряся головой, как мокрая собака. — Как будто нассали! — И тут же с негодующим “бля!” снова рухнул в воду, утянутый туда за ногу зловеще хохочущим Ренегатом. Дядя Коля степенно прошествовал к воде, сразу нырнул и, появившись над поверхностью, погнал в темноту широким брассом. Быстро вернулся и так же степенно повторил свой путь обратно в баню, пока “молодёжь” дурачилась у берега. Дядя Юра засмеялся, покачал головой и крикнул: — Вот ведь шпана… Заканчивайте уже! Без вас всё съедим! Явились они к столу, когда подоспела последняя порция шашлыков. Расселись, красные, с блестящими мордами, на длинных деревянных лавках, голодными глазами пожирая аппетитные румяные куски мяса. — Налетай, — пригласил дядя Юра. Чуть не капая слюной, расхватали шампуры, толстые ломти неровно нарезанного Горшком хлеба, нарубленные крупными кусками огурцы и перья зелёного лука. — Стоять, — скомандовал дядя Коля, поднимаясь. Все замерли, не донеся мясо до ртов. А он взял бутылку со своим эликсиром, которым уже успел угостить их перед концертом, и беспощадно, твёрдой рукой, налил всем по половине пластикового стаканчика. — Не-е-ет, — простонал Ренегат. — Цыц! — шикнул на него дядя Коля. — Это для пищеварения. Пивом нассаться вы и у себя там можете, в культурной столице. Ну, вздрогнули — и приятного аппетита. Налопались так, что едва могли дышать. Допили дядьколину настойку, полирнули пивом и приятно, мягко захмелели. Самозабвенно пел лягушачий хор, кто-то ухал и перекликался в кедровых кронах, тоненько звенели комары, и теперь, когда аэрозоль не давал им подлететь и вдоволь напиться крови, этот монотонный звук почти ласкал ухо. — Хорошо, — вздохнул Князь, поглаживая себя по пузу. Ренегат сыто икнул, деликатно прикрыв рот ладонью, и повернулся к дяде Юре: — А вы же местный, да? А не знаете, почему вода в озере такая тёплая? Вроде не должна так прогреваться, даже если очень жарко днём. — Реально тёплая, что ли? — встрепенулся Горшок. — А ты пойди попробуй, — посоветовал Поручик. — Я тебе говорю, как будто нассано! — Цыц, — снова одёрнул его дядя Коля и погрозил пальцем. — Ты это, со словами-то… — Чё вы цыкаете? А как ещё говорить, если так и есть?! — возмутился Поручик. Горшок тем временем сбегал к берегу, поболтал в воде рукой и вернулся, сияя округлившимися глазами: — Ну! Тёплая, как… Короче, почти температуры тела, во! А почему так, ё-моё? Эти, как их, термальные источники? Ренегат с сомнением поцокал языком. — Да ну, — сказал он, поправляя очки. — Геотермальные источники — это обычная тема для горной местности, а для равнинной это, можно сказать, редчайший феномен. Вода же почему горячая? Потому что подогревается магматическими интрузиями. Это такие… — Да знаю я, ё-моё, что это такое, это когда, типа, земная кора разламывается и оттуда магма прёт. Поэтому там, где вулканы, эти самые источники, гейзеры там всякие, типа того, пар из земли валит и всё такое. Но здесь-то не такая история, понимаешь, да? Дядь Юра, а почему, правда, не знаете? Дядя Юра оживился. Раскосые глаза блеснули, губы раздвинулись в интригующей улыбке. — Само собой, знаю. Это потому что Харги по болотам бродит. Он сделал драматическую паузу, предлагая остальным оценить масштаб загадки, и Горшок, конечно, попался первым. — Весь день сегодня этот Харги! — Он подсел ближе к старому эвенку и взгромоздил локти на стол — верный признак, что собрался спорить. — Это ж сказка, этот, как его, фольклорный элемент, во! Как Баба Яга и Змей Горыныч, понимаешь, да? — Ты не спорь со стариком, а сначала послушай, — посуровев, оборвал его дядя Юра. — Баба Яга ему сказка, ишь ты. Видел бы мою вторую жену — так не говорил бы. Так вот, Харги на волю вырвался и сбежал… — Да какой Харги! Если б он был, его бы уже давно поймали и изучили, понимаешь, да? — начал заводиться Горшок. — Вы ж в школе, наверное, учились, изучали биологию там, физику-химию… Историю! Все эти, как их, сказки и мифы — они древним людям нужны были, чтоб непонятное объяснять, ё-моё! А современные люди всё могут научно объяснить, понимаешь, да? Дядя Юра стукнул по столу сухим коричневым кулаком так, что подпрыгнули бутылки. — Не спорь, говорю! Я в советской школе на отлично учился, не в этих ваших колледжах, и по всем физикам и биологиям у меня пятёрки были! Я тебе и объясняю научно: там, на другом берегу, была тайная военная лаборатория! И там проводили эксперименты, и по биологии тоже! Тут ведь почему одно время люди пропадали? Потому что и над людьми тоже экспериментировали! — Где, говорите, была эта лаборатория? — скептически осведомился Балу, прикуривая сигарету. Дядя Юра махнул рукой через озеро. — Там! Только её не видел, понятное дело, никто, на то она и тайная. — Понятно, — протянул Балу с усмешечкой. — Так если никто не видел, откуда известно, что она там была? — А наши люди такие, спрячь что хочешь — всё равно, если не узнают, так догадаются, что и где спрятано. А не видели — потому что она под землёй глубоко. А однажды был случай, говорят, сбежал один из этой лаборатории — то ли лаборант, то ли подопытный, и рассказывал, что там творится. — Да кто говорит? — воскликнул Горшок, запуская обе руки в шевелюру — будто голову придерживал, чтоб не взорвалась от услышанного. — Все говорят! Так вот, беглый тот рассказывал, что учёные эти поймали на Таймыре куля — снежный человек по-вашему — и стали его скрещивать со всеми подряд. С оленями, с медведями… С человеком — это само собой, это в первую очередь. Хотели сверхчеловека получить — холодная война же была, думали, с Америкой воевать по-настоящему придётся, вот и выводили, значит, непобедимого десантника. А получился Харги! Хотели его заморозить, а он из лаборатории вырвался — да в тайгу. Так и бродит теперь вокруг, воет тоскливо, жертву ищет. Ренегат нервно покрутил в пальцах зелёное луковое перо. — Я сейчас сам завою. Это такая лютейшая дичь, что… А этому так называемому Харги с чего выть-то? — А перевал Дятлова тебе тоже дичь?! Это дело рук тех же самых учёных! А воет — потому что самки-то у него нет! Не успели самку сделать! Теперь он всех хватает и того... Как самку... Что ты смеёшься, очкастый, смотри, как бы тебя за свою самку не принял и не утащил! Вон ты здоровый какой, и волосы, как у бабы, длинные… Князь взвыл от смеха и уткнулся лбом в плечо Балу, который трясся, спрятав лицо в ладони. — Хуй с ним, с Харги! — взорвался Горшок. — Озеро-то почему тёплое?! — Так я к тому и веду! Вы, городские, шибко умные и быстрые, только всё равно дураки и слушать не умеете. Так вот, раньше тут вечная мерзлота была, а как Харги сбежал — так и озеро тёплым стало, даже зимой не замерзает, и в мороз купаться можно. Нет, как Союз развалился, оно опять замерзать начало, а сейчас уже, почитай, года два как не замерзает. Точно Харги! Он в спячку впал, как тут всё разваливаться начало, а теперь вот люди вернулись, снова строить начали и копать — и его разбудили. Я сам много раз видел — выходишь, бывает, ночью до ветру, а на том берегу огоньки светятся! Вот как по болотам бывает, только ярче. Откуда бы им взяться, там не живёт никто, да и болота как раз начинаются. А я скажу — это Харги глазами светит, а они у него большие, как у волка. Далеко видно! Вот если бы вы тут погостили недельку, то сами бы увидели. И не смотри на меня как на ненормального, парень, — он погрозил Горшку узловатым пальцем, — в тайге много чего есть! Все сейчас учёные стали, всё по полочкам разложить хотят, а в жизни такое бывает, что ни в одну полочку не укладывается. — Да бля-а-а, как не укладывается, есть же эволюция… — опять принялся спорить Миша, но вдруг осёкся и обернулся назад. Над озером, над ровной, похожей на чёрное зеркало водной гладью, поплыл низкий, на пределе слышимости, монотонный рёв. Умолкли ночные твари, даже комары, кажется, перестали звенеть. Качнулась, как от порыва ветра, трава у берега, сухо зашелестели камыши — будто кто-то перешёптывался в темноте. Пробежала по воде лёгкая рябь — и рёв вдруг прекратился на самой низкой, почти утробной ноте. Все оцепенели, уставились друг на друга, чувствуя, как поднимаются дыбом мелкие волоски на всём теле. — Сегодня, однако, громко воет, — лучась самодовольством, сказал дядя Юра. — Видать, почуял гостей. Ренегат громко сглотнул и неуверенно начал: — Нет, ну если там действительно военная база — а такое может быть, вообще-то, в Союзе их много где понастроили, почему бы и не здесь… Может, самолёт взлетает… — Какой ещё самолёт? — растерянно спросил Горшок. Глаза у него сделались огромными и тёмными, он уставился на противоположный берег, скрытый туманом, напоминая гончую, взявшую след. — Тут тайга, наверняка даже вертолёту сесть негде, какой самолёт, ё-моё? Ренегат развёл руками: — Военный… Не знаю… Бомбардировщик, может, или транспортник… — Ладно, молодёжь. — Дядя Юра поднялся, торжествующе улыбаясь, напоказ зевнул во весь рот и глянул на небо. — Поздно. Пойду я спать, и так засиделся тут с вами. Не те годы, чтоб рассвет встречать, да и работы с утра хватает. Вы, как будете тоже расходиться, приберите тут и костёр затушите. Он, кряхтя, вылез из-за стола и двинулся к жилому корпусу. Через десяток шагов остановился, обернулся: — И вот что. Вы, конечно, умные все и ни во что, кроме науки, не верите, только мой вам совет: по одному сегодня ночью лучше не ходите, особенно ты, очкастый. Наука наукой, а всё-таки мало ли что. Смотрели ему вслед в потрясённом молчании, пока он не растворился в темноте. — Ну что, пойдём, что ли? — нарушил наконец тишину дядя Коля. — Во Юра жути нагнал, етить твою… Даже меня чуток пробрало. Давайте, мусор в пакеты, остальное в руки — и домой, по койкам. Все зашевелились, начали в нервном молчании убирать со стола. — Андрюха, сбегай пока костёр залей, — окликнул дядя Коля Князя. Но тот не услышал — застыл, мечтательно-задумчиво уставившись на озеро блестящими, широко распахнутыми глазами. Горшок стоял рядом, сжимая в руках стопку грязных пластиковых тарелок, и с тем же выражением на лице смотрел в том же направлении. — Андре-ей! — позвал дядя Коля снова. Горшок и Князь повернулись к нему одновременно. — Вы идите… — сказал один, и второй подхватил: — ...а мы ещё тут посидим немножко. — А Харги?! — воскликнул Ренегат взволнованно. — Саня, ты поверил, что ли, ё-моё? — с напускным разочарованием протянул Горшок. — Нет, конечно! Просто всё-таки… Князь махнул рукой: — Ну вот и идите. Ничего с нами не случится. А если этот Харги заявится — пиво ещё осталось. Угостим. После бутылки-другой Миха с ним за анархию среди болотной нечисти зарубится и за эти, как их… фольклорные элементы. Он ещё к нам на концерты ходить будет. Наконец они остались одни. — Хрен ему, а не пиво, — весело заявил Андрей, зажигалкой сковырнув пробку с одной из оставшихся бутылок. Шумно втянул попёршую из горлышка пену и в несколько глотков ополовинил бутылку. Протянул Мише: — Сами справимся, да? Тот жадно допил, косясь поверх донышка на Князя, уронил пустую тару в чёрный пакет с мусором, вытер тыльной стороной ладони губы и полуутвердительно спросил: — Ты сам-то не веришь в эту хуйню?.. — Не-а, — беспечно улыбнулся Князь. — Я просто с тобой хотел побыть. Без всех. Вдвоём. Миша издал странный звук, будто хотел сказать что-то, но слово лопнуло на полпути к губам где-то в горле, как пузырь на поверхности воды. Скулы его, румяные от костра и выпивки, покраснели ещё сильнее, ресницы дрогнули. — Я тоже… Хотел, — выдавил он наконец и нервно впился зубами в заусенец на большом пальце. — Ну и заебись. — Князь вытащил из кармана пачку сигарет. — Курить будешь? — Давай, — кивнул Горшок с видимым облегчением. Они сели на бревне у костра, спинами к огню, лицом к озеру, закурили и сидели молча, пока сигареты не истлели почти до фильтра. — Знаешь, Мих, я реально рад, что ты в завязке, — заговорил наконец Андрей. Лицо его было таким серьёзным, каким Миша не видел его уже очень давно. Он протяжно вздохнул. — Андрюха, ну зачем ты вот, ё-моё, не начи… Но Андрей продолжал, не слушая его: — Но я вот вижу, что тебе хуёво, и понимаю, что ничем помочь не могу. Ну, кроме как хохмить и прикалываться. Это, конечно, немного помогает, но ненадолго, а вот бы что-нибудь такое… — он широко взмахнул рукой, — основательное. Чтоб конкретно и надолго. И мне поэтому тоже хуёво, хоть, может, этого снаружи и не видно… Ну, вот так вышло, так уж мы с тобой устроены, что когда одному хуёво, то и второму тоже, понимаешь, да? — Он криво усмехнулся. — И вот я думаю: а может, всё-таки что-то сделать я могу, просто не знаю, что, и вот бы ты мне сказал — что. Но ты со мной говорить не очень-то хочешь. Мишка… давай поговорим, а? Горшок молчал, ссутулившись и свесив голову так, что плечи торчали выше ушей, и с мрачной сосредоточенностью выдёргивал травинки из земли. — Миш… Он снова душераздирающе вздохнул. — Да что говорить-то, ё-моё. Мне не то чтоб совсем паршиво, а просто… Ну, как будто меня замотали в эту, пузырчатую плёнку, понимаешь, да? Как будто всё снаружи такое же, как и было, и я даже вижу и слышу всё, но такое при этом всё мутное, и дышать нечем. Иногда голову высуну, глотну воздуха, и вроде полегче. А потом опять… — Он искоса посмотрел на Андрея. — Да это хуйня, это пройдёт. Просто подождать надо, я знаю уже. Это не самое худшее, понимаешь? — А что самое? — спросил Князь, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Я думать начинаю. Хуйню всякую… Постоянно, ё-моё, мысли лезут, и вот даже набухался — ну, как, не сильно, конечно, но… А всё равно. Не могу не думать, понимаешь, да? — И о чём думаешь? — О себе. — Он снова покусал палец. — О тебе. Как мы с тобой… — Он смешался, умолк на какое-то время — и наконец воскликнул, подняв на Андрея умоляющий взгляд: — Бля, Андрюха, не могу я объяснить, это реально хуйня какая-то! И чем больше я стараюсь не думать, тем оно, сука, громче думается! Заебало, понимаешь?! Андрей хотел было честно признаться, что не понял из этой речи ничего, кроме того, что Горшка одолевают навязчивые мысли о неведомой хуйне, но тот так отчаянно таращился на него огромными блестящими глазами из-под заломившихся домиком бровей, что он смог только неопределённо хмыкнуть и невпопад брякнуть: — А зря ты в баню не пошёл. Охуенно попарились. — Да чё мне там было — сидеть с кислой рожей и светить перед всеми этим самым?.. — невесело усмехнулся Горшок. — А чё б и не посветить, если есть чем? — Князь пошевелил бровью и игриво потыкал его в бок кулаком. Горшок шлёпнул его по руке, невольно начиная улыбаться. — Бля, Андрюха, ну ты, а… — Ладно, хуй с ней, с баней, давай хоть окунёмся, а? — Андрей снял ботинки, поднялся, начал раздеваться: стащил штаны, потом майку и, наконец, трусы. Похлопал себя по животу. — Давай, Мих, скидывай одёжку, посветим этим самым перед русалками. Вода реально охуенная, как в тёплом супчике бултыхаешься! Горшок глуповато улыбался, старательно не поднимая взгляда выше его колен, и нервно отскребал что-то невидимое ногтем с ладони. — Да не… Чё-то не хочется, ну правда, Андрюх… — Ладно, — смиренно вздохнул Князь, но по выражению его лица можно было догадаться, что он замыслил какое-то коварство. — Ну хоть посиди тогда у воды, пока я поплаваю. А то вдруг вынырнет этот их Харги, хвать меня за жопу — и на дно. Горшок фыркнул и с деланной неохотой встал, всё так же не поднимая глаз. — Чё ты дурак-то такой… Ладно. Сел у самой воды. Подумав, скинул ботинки, стащил носки и опустил ступни в воду, пошевелил пальцами. Вода чуть колыхалась, гладила ласково, как тёплой шёлковой тканью. Андрей с разгону, поднимая веерами брызги, вбежал в воду и сразу нырнул. Блеснул лунный блик на крепкой круглой заднице, которая поплавком задержалась над поверхностью на секунду — и тоже скрылась. Над тем местом, где он ушёл под воду, закружился небольшой водоворот. Вода колыхнулась — и разгладилась. Прошло несколько очень долгих секунд. Князь не появлялся. Миша вытянул шею, вглядываясь в поверхность озера, обеспокоенно позвал: — Андрей?.. И тот, будто услышав, тут же вынырнул — чуть подальше, где уже начинала густеть белая дымка над водой. Встряхнул головой, откидывая назад волосы, и брызги разлетелись, сверкая, как хрустальные бусины. Повернулся лицом к берегу, улыбаясь во весь рот, и Миша замер: такой был Андрюха сейчас… Сказочный — облитый серебряным лунным светом, окутанный мягким туманом, с озорной, бесовской улыбкой, живой и настоящий — и при этом как будто рождённый этим странным озером, этой ночью и всеми сказками и преданиями этой земли. Миша смотрел на него, не в силах отвести глаз и даже пошевелиться. Внутри у него, прямо под сердцем, заворочалось что-то странное, горячее, прекрасное и ужасное одновременно, не давая вздохнуть полной грудью. Как будто внутри щёлкнула и лопнула стальная спираль, которую слишком долго затягивали и сдерживали внутренними запретами и ограничениями. А сейчас, на этом озере, под этим неверным лунным светом, превращающим всё вокруг в нереальный воображаемый мир, всегда крепкие запоры надломились, ослабли, и теперь мощные металлические кольца пришли в движение — скрипели, ломались, больно царапаясь и рискуя разорвать душу в кровавые клочья на самом своём широком витке. Мише страшно захотелось сказать…. Всё сказать Андрею прямо сейчас, вывалить на него, не пытаясь смягчить или найти обтекаемые слова, то, что годами копилось и загонялось внутрь, — сказать, глядя в эти смеющиеся голубые глаза близко-близко, о чём он думал уже очень давно, что изводило его своей невозможностью, и… …и тут Князь разрушил этот волшебный и мучительный лунный морок: поднял над водой руку, в которой сжимал что-то, издалека похожее на длинный спутанный парик, и водрузил себе на голову. — Мих, смотри, я русалка! Русал, то есть. Водоросли лежали у него на макушке, как нелепый спутанный шиньон сумасшедшей старухи. Несколько прядей-ветвей сползли на лицо, попали в рот, и он сморщился, пытаясь отплеваться. Горшок захлопал глазами, запыхтел носом и наконец заржал в голос, закрыв лицо ладонью. Князь, довольно отфыркиваясь, скинул с головы ком водорослей и подгрёб поближе. Забормотал деловито: — Щас, щас, погоди… — снова нырнул и тут же появился с полной пригоршней ила. Прищурил один глаз, замахнулся — и сделал мастерский бросок, попав Мише точнёхонько на макушку. Тот оборвал смех и оцепенел, вытаращив глаза и открыв рот. Грязные ручейки медленно ползли по его лицу, на кончике носа повисла, дрожа, огромная мутная капля — и сорвалась. Горшок проводил её обалделым взглядом и снова поднял глаза на Князя. — Вот ты гондон, — медленно протянул он, поднимаясь — и едва успел уклониться от второго снаряда. — Ну… Ну, ё-моё, подожди, я тебе сейчас! Он скинул свитер, потянул вверх майку, заголив впалый живот. Князь, погрузившись в тёплую воду по самые ноздри, кис от смеха и бурно пускал ртом пузыри. Горшок яростно отшвырнул ногой в сторону штаны и ринулся в воду. Князь ойкнул и размашистым кролем, достойным олимпийского пловца, рванул от него, торжествующе завопив: — А вот и не догонишь! Я русал! Я сын Тритона и Посейдона! Я сибирский болотный дельфин! — и, совершенно предсказуемо хлебнув воды, закашлялся. Горшок настиг его в ту же секунду, злодейски хохотнул — и, накинувшись, утянул под воду. Вынырнули, кашляя, отплёвываясь и хохоча, и затихли почти сразу, глядя друг другу в глаза и тяжело переводя дыхание. Между кончиками их носов было сейчас сантиметров десять, не больше. Миша провёл по лицу ладонью, убирая назад мокрые волосы. Несколько раз моргнул, стряхивая с ресниц капли воды, и неловко почесал нос. Андрей всё ещё лыбился, но глаза его сделались вдруг серьёзными. — Слушай… — сказал он — и замолк. Рука его совершила под водой движение, и Миша вздрогнул, расширив глаза, издал короткий сдавленный вздох. — Андрюха, ё-моё, ты чего… — Это не я, — совершенно спокойно ответил Князь, не отводя от его лица серьёзного взгляда. — Это Харги, наверное. Миша судорожно сглотнул, облизнул губы. Глаза его заметались, будто он искал пути к бегству, а пальцы Андрея — кажется, самые кончики — под водой ещё раз щекотно и осторожно прошлись по его животу, совсем низко, буквально по кромке допустимого, скользнули по внутренней стороне бедра — и исчезли. — Как ты думаешь, тут рыба водится? — как ни в чём не бывало спросил Андрей. — Ну, в смысле, тут же вода ненормально тёплая. Покроши картохи, кинь лаврушку — и вот тебе уха. Миша смотрел на него, как на сумасшедшего. — Я к тому, что, кажется, меня сейчас по ляжке какой-то карась задел. И не хочет уплывать… — Это не карась, — пробормотал Миша, краснея так густо, что видно было даже в не особенно ярком лунном свете. Они вроде бы и не двигались с места, а расстояние между ними незаметно и неуклонно сокращалось, будто это само озеро подталкивало их. Теперь они почти соприкасались носами и могли рассмотреть каждую ресничку, каждую капельку воды на лицах друг друга. — А это не Харги, — шёпотом признался Андрей после долгой паузы, и рука его под водой снова коснулась Миши, легла на бедро, медленно двинулась вверх и вниз. Вторая взметнулась из воды, легла Мише на щёку. Большой палец погладил приоткрытые пухлые губы. Миша закрыл глаза, часто и сбивчиво дыша. В голове огненной молнией пронеслась мысль: не надо ничего говорить. Слова всё портят, а они с Андрюхой всегда понимали друг друга с полунамёка. Пусть вот так, пусть случится — без слов, без объяснений, посреди тайги, в воде странного озера, которое не на каждой карте отыщется. И может быть, потом, дома, всё будет не так, как раньше, а по-новому, правильно, как должно было быть с самого начала… И вдруг задрожал воздух, и над водой пополз уже знакомый низкий рёв — не такой громкий, как в первый раз, но такой же таинственно жуткий. Волшебный момент опять был разрушен. Они отпрянули друг от друга, одновременно повернули головы туда, откуда доносился рëв…. — Смотри, — потрясённо прошептал Князь, указывая пальцем. — Ну нихуя себе, — на одном выдохе выпалил Горшок. Там, в густом тумане, мерцали, неторопливо двигаясь, маленькие огоньки. — Не верю я в эту мифологическую хуйню, ё-моё, — не очень уверенно сказал Горшок, когда гул затих. — вот чувствую, что это как-то по-нормальному объясняется, понимаешь, да? В глазах Князя сверкнула шальная искра: — Слушай… А давай проверим? — В смысле — проверим? — опешил Горшок. — В прямом. Сплаваем туда и сами увидим, чё там за Харги. Вот смотри… — Он прищурился на огоньки, которые продолжали блуждать вдоль туманного противоположного берега. — Светится явно не очень далеко, потому что в таком густом тумане отлично видно. Ну чё? Давай, а? — Прямо так поплывём, что ли, с голыми жопами будем расследование проводить? Князь задумался, почесал нос. — Не. Так, давай на сушу, есть идея. Выбрались на берег, с внезапно пробудившейся застенчивостью прикрывая ладошками причинные места и избегая смотреть друг на друга. Пока Князь заливал уже дотлевающий костёр, Горшок подбежал к столу и жадно выхлебал остатки выдохшегося пива из недопитой кем-то бутылки. Повернулся к Князю — и заржал: тот стоял на берегу, уперев кулаки в бока, и всматривался в блуждающие огни. На голове у него, как бандана у бывалого пирата, красовались ловко намотанные трусы. — А что ты угораешь-то? Голышом там шастать не дело, но и в мокрых, сам понимаешь, удовольствие ниже среднего! — с вызовом сказал он. — А так не намокнут! Мы доплывём, наденем сухие трусишки, выясним, чё там за хуета происходит — и назад! Ну что, погнали? Интересно же теперь! Я же спать не смогу! Горшок почесал в затылке и решительно махнул рукой: — А погнали! Добрались до таинственного противоположного берега довольно быстро — из-за тумана только казалось, что плыть и плыть. Пару раз пришлось передохнуть: бросали взгляд друг на друга, сосредоточенно гребущих в элегантных тюрбанах из трусов, и начинали неудержимо гоготать, пытаясь делать это потише. Блуждающие огоньки становились по мере приближения всё ярче. В прибрежных камышах Горшок с Князем натянули трусы, которые, разумеется, несмотря на хитроумный замысел Князя, всё же промокли, и тут же сделались ещё более мокрыми от воды на коже, и, пригнувшись, двинулись вперёд, к загадочным огням. — Ну?! Я же говорил, хуйня все эти сказочки, ё-моё! — прошипел Горшок, когда понятно стало: никакие это не глаза неведомого чудища, а самые обыкновенные налобные фонари. В тумане бродили люди, и были они заняты делом: таскали какие-то ящики в кузов грузовика из приземистого, почти вросшего в землю, здания. Стены этого загадочного строения были выкрашены бурой краской, делая его почти невидимым среди густого подлеска. Пройдёшь мимо — и не заметишь. — Чё они там носят?.. — Князь подался вперёд всем телом, напряжённо щурясь. — Блин, темень, ни хуя не видно, и туман ещё этот… — Андрюха… — сдавленно позвал Горшок. — Тише, Мих! — шикнул Князь, продолжая всматриваться, и тут в затылок ему коротко ткнулось что-то твёрдое. Внутренне замирая, он очень медленно и осторожно повернул голову и упёрся взглядом в коротко стриженного быковатого мужика в камуфляже и с бейсбольной битой в руке. Второй, в спортивном костюме, здоровенной ручищей удерживал за шею стоящего на коленях Мишу, приставив ему к виску пистолет — кажется, настоящий. Тот, что в камуфляже, с явным интересом ухмыльнулся и сказал: — Добрый вечер, молодые люди. Вы кто, нахуй, такие? — Король и шут, — в один голос, не сговариваясь, выпалили Горшок и Князь — и уставились друг на друга круглыми и огромными от предчувствия полного аллес капута глазами. Мужик в спортивках изумлённо задрал брови, отчего лоб его собрался гармошкой чуть ли не до макушки бритой головы. — Чего, блядь?.. — Да похуй, — сказал камуфляжный. — По ходу дела разберёмся, кто там из них король, а кто шут. А ну, встали и пошли. И не дурить! — Слушайте, мы просто на спор поплавать решили, тут такая вода охуенная… — начал было Князь, но спортсмен прикрикнул на него: — Тихо, блядь! — а камуфляжный для доходчивости ткнул битой ему между лопаток. Их с Горшком довели до одноэтажной бетонной коробки, возле которой тарахтел старый полуторатонный грузовик зелёного военного цвета. Люди с налобными фонариками не обратили на них никакого внимания — продолжали таскать ящики из здания в машину, молчаливые и деловитые. Провели внутрь, по слабоосвещённому узкому коридору с рядом пронумерованных дверей, и втолкнули в последнюю. Они замерли, осматриваясь: узкое окошко, разве что кот пролез бы, под потолком, пружинная железная койка с голым тюфяком, деревянный табурет и жестяное ведро в углу. Почти тюремная камера — только вот стены были оклеены старыми обоями, и на одной виднелось бледное прямоугольное пятно — очевидно, когда-то там висела картина или плакат. На покрытом линолеумом полу остались вдавленные отпечатки от ножек письменного стола. — Вот тебе и Харги, — сказал Горшок. — Проверили, ё-моё. Ну зато теперь ясно — никакой мистики-хуистики. А я сразу говорил, понимаешь, да? — Да-пизда, — задумчиво отозвался Князь, обводя взглядом странное помещение, потом вздохнул, шагнул вперёд и присел на край койки. Остервенело почесал свеженькие комариные укусы на руках. — Что за типы, интересно. — Да бандюганы какие-то, видно же. — Горшок понуро опустился на жалобно скрипнувшую койку рядом с Князем, привалился плечом к его плечу и вздохнул. — Знаешь, Андрюха, я не то чтобы сильно смерти боюсь… Князь отвесил ему лёгкий подзатыльник. — Что ты несёшь, блин?! Какая, нахуй, смерть ещё, Миха! Заканчивай давай с этой хуйнёй! — Ладно! — мгновенно согласился Горшок. — Ну, тут хотя бы комары не жрут. — Вот! Другой разговор. — И всё-таки, реально, что за место такое? Вроде как похоже, что кабинет какой-то раньше был… Андрюха… А как думаешь, что с нами теперь будет? — Мне кажется, мы узнаем скорее, чем хотелось бы, — мрачно предрёк Князь. И словно в подтверждение его слов, открылась дверь, и вошла уже знакомая им парочка. Камуфляжный сел на табурет, закурил, рассматривая их, прижавшихся друг к другу на убогой койке, неторопливо выпустил в потолок дым и обронил: — Ну, рассказывайте. Кто, откуда, зачем тут шныряете? И Андрей с Мишей наперебой начали рассказывать: что они Горшок и Князь из группы “Король и Шут”, приехали на местный музыкальный фестиваль из Питера, отыграли концерт, потом их привезли ночевать на турбазу на другом берегу озера… — Это к Петровичу на базу, выходит. Дела-а-а, — негромко протянул спортсмен, наклонившись к камуфляжному. Тот цыкнул зубом, неодобрительно покачал головой и жестом велел умолкшим Мише и Андрею продолжать. …а потом они решили ночью поплавать наперегонки, и случайно оказались тут, вот и вся история. Закончив, они выдохнули и в напряжённом ожидании уставились на бандитов. — Что, ещё раз, у вас там за группа? — спросил камуфляжный после долгой паузы. — “Король и Шут”, — севшим вдруг голосом просипел Князь. — Погодите, это у вас, что ли, песня, как мужик заблядовавшую жену своим кентам скормил? — обрадовался вдруг спортсмен. — Заебись песня! Уважуха прям! Камуфляжный поднялся и отрывисто бросил ему: — Выйдем-ка. — Так а что с нами-то, ё-моё?! — вскричал Миша, подхватываясь с койки — но дверь уже закрылась. Он бессильно опустился назад. — Да блядь… — Т-с-с-с, слушай, — прошептал Князь, хватая его за плечо и показывая на дверь. Из-за неё доносилась приглушённая беседа. — ...притопить по-тихому и вроде как они сами… видно же, что бухие, перегаром на километр… — … шеф нас выебет и высушит, если сюда вся краевая ментура… дохуя известные, не прокатит, искать будут… — ...дозу… и в лес выпустить?.. они сами… там топи… и концы в болото… — В пизду! — воскликнул камуфляжный громко и сразу же понизил голос. — Путь шеф решает. Пошли. Зазвучали, удаляясь, шаги. — Какую дозу, — хмурясь, вполголоса пробормотал Андрей и покосился на Мишу. Тот сидел, низко опустив голову, и сковыривал корочку со старой царапины на предплечье. — Мишка… Не ссым, ладно? Кто ссыт — тот гибнет. — Слушай, Андрюха, — тихо заговорил тот, — если окажется, что нас всё-таки это самое… Ну, убьют… Ты будешь о чём-нибудь жалеть? Ну, типа, о том, чего не успел сделать, понимаешь, да? Андрей растерялся. — Н-не знаю. В смысле, наверное, буду, все о чём-то жалеют, я просто как-то об этом не думал… А что? Миша вскинул голову и тоскливо посмотрел ему в глаза. — Ты когда сегодня полез купаться, я там сидел, смотрел, и вот когда ты вынырнул — я вдруг подумал: ё-моё, какой Андрюха красивый. Как… Дитер Болен. — Как кто-о-о?! — изумился Андрей. — Как Дитер Болен, — терпеливо повторил Миша. — Ну, группа такая, “Модерн Токинг”, ну ты ж знаешь, ё-моё… Там Томас Андерс, тёмненький, и светленький — вот он Дитер Болен. Они мне в детстве нравились… — Мих, — осторожно заговорил Андрей, — я вот реально не был готов именно сейчас узнать, что ты пацаном дрочил на Дитера Болена. В смысле, это, конечно, очень занимательный факт, но время и место немного неподходящие… — Дурак ты всё-таки, — сказал Миша. — Я не… Я их слушал просто, ё-моё! У нас пластинка была, красивая такая, с шарами на обложке. Мы когда с тобой познакомились, я сразу подумал, что мы вот прям как они, понимаешь, да? Ну, я типа как этот, самый главный, Томас Андерс, а ты всегда на припеве, как Дитер Болен, — грустно, но вдохновенно вещал Миша, не замечая, как Андрей начинает поигрывать желваками. — Ну типа своя группа, как у них, но не попса, конечно, и это прям идеально, ё-моё, я — самый главный, а ты на подхвате… Бля! — рявкнул он, неожиданно получив звонкую затрещину. — Охуел, что ли, за что?! — Долбоёб! — выругался Андрей, чрезвычайно задетый этим нелепым распределением ролей. — С какого это хера я на подхвате?! Ты хоть один альбом сам, с нуля, вместе с текстами напиши, а потом посмотрим, кто из нас Болен, а кто Андерс! — Да я не об этом говорю! — почти заорал Миша, потирая пострадавший затылок. — Это всё вообще неважно, Модерн Токинг к слову пришёлся, я ж не это… — Он в ярости саданул кулаком по матрасу, злясь на собственное косноязычие. — Просто я к тому, что буду жалеть, что раньше с тобой не… ну… ты понимаешь, да? Ну, вот то, что в озере! Даже не говорил ни разу ничего такого. А надо было, наверное, давно сказать… А теперь уже, типа, поздно, наверное. Голос его становился все тише и печальнее, пока окончательно не утонул в смущённом бормотании, в котором с трудом угадывались бесконечные “как-то так” и “понимаешь, да… “ Андрей посмотрел в его несчастные глаза с дрожащими ресницами и глубоко вздохнул, наконец-то понимая. Обида на несправедливые слова моментально улетучилась, будто её и не было. — Да ерунда. Ничего ещё не поздно, Мих... Он положил ладонь Мише на шею, помедлил немного, будто раздумывая, а потом привлёк его к себе и поцеловал в приоткрытые мягкие губы. Сначала осторожно, едва касаясь, а потом — по-настоящему, глубоко, горячо и настойчиво. Миша коротко дёрнулся, будто до конца не веря происходящему, шумно задышал носом — и ответил на поцелуй, закрывая глаза. Звук приближающихся шагов за дверью заставил их оторваться друг от друга. Они в тревожном ожидании уставились на дверь, облизывая губы и пытаясь выровнять дыхание. Наконец шаги остановились, повернулся ключ в замке, и вошли всё те же двое, а с ними третий — очень юный, судя по глуповатому прыщавому лицу, но здоровый, как бык, одетый в нелепые курортные шорты до колен и футболку с волком. Камуфляжный держал в руке два наполненных шприца, и острые жала игл угрожающе поблёскивали в свете лампы под потолком. Спортсмен пощёлкал резиновым жгутом и весело спросил: — Ну, кто первый? — Это что? — Миха кивнул на шприцы. Глаза его потемнели, брови хмуро сошлись к переносице. — Что надо, — отрезал камуфляжный. — Малой, держи сначала длинного. По морде видно, что ему точно понравится. А ты, — он кивком указал спортсмену на Андрея, — пока за вторым посмотри. Молодой кивнул и прежде, чем Миша успел моргнуть, сгрёб его и сжал, как в огромных стальных тисках, в кольце своих лапищ. — Вы чё творите, уроды, бля! — орал Миша, брызгая слюной и изгибаясь, брыкаясь и дёргаясь, как одержимый бесами. Но ничего не добился, кроме того, что они вместе грохнулись на пол, где он продолжал орать и пытаться высвободиться. — Я в завязке, мудаки вы конченые! Пусти, нахуй, ё-моё! — Ты глянь, а, — пропыхтел красный от натуги молодой, крепко держа его со спины. — Доходяга — соплёй перешибёшь, а еле держу, чесслово! Камуфляжный, держа наизготовку шприц, раздражённо поджал губы и велел спортсмену: — Сядь ему на ноги, а то так ничего у нас не выйдет. — У-у, пидарасы! — взвыл обездвиженный теперь уже почти полностью Миша, не переставая отчаянно дёргаться, и камуфляжный, присев над ним, шлёпнул его тыльной стороной ладони по губам. — Ты как со взрослыми разговариваешь? Успокойся, я ж всё равно сделаю, что собирался. Миша клацнул зубами в сантиметре от его руки и яростно зарычал. — Ну натурально псина бешеная, — хохотнул камуфляжный. — Щас мы тебе… прививочку. — Подождите! — отчаянно крикнул ему Андрей, который стоял у стены, лихорадочно соображая, что делать. — Подождите. Хотя бы скажите, реально, что вы творите, блин? — Мы-ы? — театрально удивился камуфляжный. — Вы же сами всё. А мы тут вообще ни при чём. Да, пацаны? Вот, видишь, коллеги со мной полностью солидарны. — Если вы нас собрались грохнуть, я хотя бы имею право знать, — твёрдо сказал Андрей, глядя ему в насмешливые глаза. — Ладно, смотри, — снизошёл он. — Вы же музыканты, да? Рокеры. Значит, почти стопроцентно — торчки. Этот психованный так точно. Намутили на этом своём фестивале себе пару доз модной наркоты, ширнулись и пошли в одном исподнем по лесу ловить чертей, да и утонули в болоте. Или медведь вас задрал. Или… да мало ли что может случиться тут ночью, края опасные. А мы тут вообще не при делах, сечёшь? — То есть вы нас обколете каким-то говном и выпустите в лес, так? — Вот ты дурак. Я ж говорю — мы-то тут при чём? Это вы сами. Торчкам помощь в таком деле не нужна. — А если мы всё-таки доберёмся до турбазы целыми и невредимыми? Камуфляжный пожал плечами. — Ну, допустим. И чё? Кто будет слушать ваши рассказы про больших страшных дяденек, которые вас поймали и силой заставили обдолбаться, а потом отпустили? Не смеши. У вас возьмут анализ крови, и эти ваши рассказы будут для нормальных людей примерно такими же правдивыми, как если бы рассказали, что Гагарина верхом на динозавре вживую встретили, и он вас бесплатно в космос прокатил. Так, хорош! — прикрикнул он на Мишу, который дёргался уже слабее, но материться продолжал неиссякаемым потоком. — Давай ручонку-то. В завязке он, смотри-ка. У тебя там вены ещё хоть остались?... *** Ночной лес оказался одним огромным существом, живым, дышащим, разговаривающим. Под землёй, под мягким ковром мхов, пролегла нервная система — запутанная сеть светящихся нитей, по которым бежали стремительные белые и голубые искры. Искры эти взбирались по стволам деревьев, заполняя трещины в коре, как вода заполняет пересохшее русло, добирались до верхушек, срывались с них вверх маленькими ракетами и повисали в чёрном небе новыми звёздами. Горшок и Князь брели вдоль этих нитей, стараясь выбрать самую толстую и яркую, но вся сеть пульсировала и видоизменялась каждое мгновение, так что, по сути, они просто хаотично кружили по лесу, то сталкиваясь, то расходясь в разные стороны. Мох под их ногами был фантастически пружинистым. Горшок на пробу подпрыгнул — и подлетел выше сосен, радостно засмеялся, совсем немного не дотянувшись кончиками пальцев до луны. Медленно, как на парашюте, опустился назад на землю, на полпути вниз разминулся с Князем, который с ликующим хохотом летел вверх, и упал навзничь, раскинув руки. Слушал, как растут грибы где-то у его левого уха — это звучало хором тихих шепотков, будто шептались детишки, замышляя шалость. Горшок заулыбался, тщетно пытаясь разобрать отдельные слова, и тут из полёта вернулся Князь, рухнул на него сверху. Поцеловал, глубоко засовывая в рот язык, оторвался — и снова захохотал. — Мы ж не будем здесь ебаться? — спросил Горшок и обнаружил, что язык слушается плохо. “Аться, аться, аться, аться…” — отозвался лес десятками и сотнями голосов, от волчьего воя до стрёкота насекомых и шёпота грибов. — А что, ты хочешь? Не, сейчас не будем, — сказал Князь. “Удем, удем, удем, удем…” — Почему? “У-у-у…”, — протянул лес разочарованно. — Нельзя. Он смотрит, — загадочно понизив голос, сообщил Князь. — Вон! — И ткнул рукой вперёд. На коре деревьев медленно открывались и закрывались тысячи светящихся глаз. — Что это за хуйня вообще, Андрюха? — внезапно жалобно спросил Горшок. — Пиздец меня накрыло. Живое свечение леса медленно начинало тускнеть. Луна побледнела, стала полупрозрачной, и небо потихоньку светлело. Князь моргнул. — Не знаю. Меня тоже… — Надо вставать и идти, — решительно сказал Горшок. — Куда?.. — Не знаю! Куда-нибудь. Похуй. Они побрели по лесу, держась друг за друга, трясясь от пронизывающей, влажной рассветной прохлады. Под ногами похрустывало, впивалось в босые пятки что-то острое. Комары вражеской эскадрильей кружили над ними, беспощадно впивались в голые беззащитные тела. — Тихо, — Горшок остановился. — Это ещё что, ё-моё? Смотри, вон там. За деревьями маячила косматая тёмная тень, неторопливо двигалась параллельно им, будто следила. — Медведь, — ахнул Князь, таращась на неё. — Да ну, — усомнился Горшок. — Глюк, наверное. Медведь бы так тихо не смог. Знаешь же, как говорят — “ломится, как медведь сквозь чащу” или типа того… Тень переместилась ближе к ним. Раздался громкий хруст ломающихся под массивными лапами веток. — Нам пиздец, — обречённо прошептал Князь, вцепившись в плечо Горшка до белых пальцев. — Не двигайся. Хрустнуло ещё раз, другой, и тень подобралась ближе. — Андрю-у-у… Ха-а-а… — зычно донеслось вдруг издалека. — Ми-и-и… Ха-а-а!.. — И через какое-то время ближе: — Горшо-о-ок! Кня-а-азь! “Язь… Язь… Язь…” — повторил лес. Косматая тень замерла, потом коротко разочарованно рыкнула и неуклюжим галопом скрылась в чаще. Горшок с Князем завертели головами, пытаясь определить, откуда доносится зов. — Там! Там! — завопил Горшок, тыча пальцем. Впереди метался и дрожал болотный огонёк, а выше над ним тускло поблёскивали плошки чудовищных глаз. — Харги, — выдохнул Князь. К ним приближалась, понемногу вырисовываясь в утренней дымке, тёмная высокая фигура с непропорционально длинными руками и ногами и лохматой спутанной гривой. — Горшо-о-ок, — завывал Харги, и голос его заставлял сосны и кедры тревожно шуметь кронами. — Кня-а-азь!.. Горшок сглотнул и, собрав в кулак всё имеющееся мужество, поднял в воздух грязные, покрытые запёкшейся кровью ладони, шагнул вперёд и громко выкрикнул: — Мы, это самое, пришли с миром! — Миха! Андрей! — взревел Харги ликующе и помчался к ним огромными размашистыми шагами, почти взлетая над землёй. Князь и Горшок обнялись и крепко зажмурились, приготовившись к самому ужасному. Харги остановился в шаге от них, отдуваясь, и дрожащим от облегчения голосом Ренегата воскликнул: — Нашлись! Нашлись, долбоёбы, спасибо, Господи! Первое, что увидел Миша, очнувшись — белоснежный потолок больничной палаты над собой, а потом, повернув голову, — Андрея на соседней койке, который, удобно устроившись полулёжа, увлечённо уткнулся в потрёпанную книжицу в мягкой обложке. К руке его тянулась трубка капельницы — как и у самого Миши тоже. Он, кряхтя, приподнялся на локтях и огляделся: палата была новенькая и идеально чистая, до блеска, как яйца у кота. И кроме них с Андреем, никого тут больше не было. — Привет, — просипел он. Андрей поднял голову от страниц, просиял. — Мишка! Ну ты здоров дрыхнуть, конечно… Миша слабо улыбнулся. Губы, по ощущениям, были покрыты шершавой коркой, во рту и глотке — сухо, как в пустыне. — Что читаешь? — Да вот, — Андрей продемонстрировал ему обложку, на которой мускулистый полуголый мужик обнимал за талию блондинку с выпирающим из корсажа пышным бюстом. — Нашёл тут в тумбочке. Я на самом интересном месте, сейчас он её завалит в куст цветущих роз и… — “Мой нежный дикарь”, — прочитал Миша. — Фу, блядь, Андрюха, а потом ведь будешь песни по мотивам писать, ё-моё… — Обязательно, — пообещал Андрей. — Как ты вообще? Миша помолчал, прислушиваясь к себе, и сказал наконец: — Нормально. Пить только очень хочется, ё-моё. — И, подумав, добавил: — И жрать. — Скоро обед будет. А после обеда ребята обещали зайти. А потом какой-то важный хуй из администрации. А потом ещё следователь… Или этот завтра? Короче, подъём, Мишаня, труба зовёт. — Какой важный хуй, какой следователь? — обалдело захлопал глазами Миша. Андрей вздохнул. — Всё-то ты проспал. Сейчас расскажу. После того, как им вкололи неведомую наркоту и выпустили, обдолбанных, в лес, они проблуждали там до утра, практически голые и в совершенно невменяемом состоянии. Отсутствие их обнаружилось случайно — дядя Юра обходил территорию и нашёл лежащие на берегу озера шмотки, уже намокшие от росы, почуял мудрым сердцем неладное и поднял на ноги всю группу. Обошли турбазу и близлежащий лесок, аукая пропавших товарищей, и, не найдя, вызвали милицию. Каким-то чудом их не послали к ебени матери, велев ждать положенные в таких случаях 72 часа, а засуетились, забегали, развернули бурную деятельность. Как позже выяснилось, поспособствовал губернатор Жлобский — меньше всего ему хотелось наживать себе геморрой в начале каденции, а если бы выяснилось, что широко разрекламированные в местной прессе и по ящику гости из Северной столицы бесследно исчезли на подшефной ему турбазе… Пока ждали кинологов с собаками и водолазов, чтоб искать пропажу на дне озера, группа, вооружившись фонариками и рациями, которые выдали им менты, продолжала искать в лесочке вблизи турбазы. Ренегат подозревал, что им поручили это дело, чтоб не путались под ногами и не нагнетали беспокойство — и в итоге именно он нашёл их, дрожащих, ничего не соображающих, грязных, как черти, ободранных и чудом не сожранных до смерти комарами, и привёл на базу. Повезли их сразу же в лучшую из двух имеющихся в городе больниц и положили в люксовую палату — тут тоже спасибо губеру — под опеку лучшего, опять же, в городе нарколога. Лежать им тут велено было как минимум неделю. — Чем хоть нас шпиганули, врач объяснил? — вяло спросил Миша, кутаясь в тонкое больничной одеяло. Его знобило и потрясывало, как бывало в начале ломки, но знакомая накатывающая боль, выворачивающая суставы и разрывающая внутренности, к его удивлению, всё не приходила. — Я таких приходов даже под хмурым не помню. — Какая-то смесь амфетаминов с LSD, я в этом не очень… — сказал Андрей, с тревогой вглядываясь в его посеревшее лицо. — Что, Мишут, хуëвит? Может, водички дать, или совсем плохо? Щас, погоди, я медсестру позову… — Ой, на хуй, — вздохнул Миша, натягивая одеяло на голову. — Не нужно ничего. Ты толкни меня… если что… И, уплывая в забытьё, услышал тихое: “Конечно, толкну… “ Когда он пришёл в себя как следует, когда руки-ноги и внутренности перестало трясти мерзкой дрожью, а во рту исчез отвратительный привкус рвоты, к ним в палату началось паломничество. Пришла группа в полном составе и дядя Коля. Принесли сладкого, фруктов, газировки и, конечно, бутылочку уже знакомой настойки, которую Гордей решительно изъял на хранение до лучших времён. Пришёл зам зама губера или кто-то вроде того, с ним — мужик с бетакамом, оператор местного ТВ, молоденькая журналистка и здоровяк в костюме, который сидел на нём, как седло на корове, с ящиком пива. Пиво презентовали фронтменам знаменитой группы — как сувенир на добрую память от губера и спонсора фестиваля, директора пивзавода. Зам Замыч произнёс краткую речь по заготовке для подобных случаев. Лицо Горшка, когда он смотрел на него и на подарочное пиво, было таким красноречивым, что Князь засомневался, что сюжет вообще выпустят в эфир. Пришёл следователь. На все его вопросы Князь с Горшком отвечали неуверенно и путано — самой внятной была та часть, когда они решили проверить, что гудит на том берегу. Следователь недовольно кряхтел, хмурился и пытался вытащить из них побольше подробностей, но наркота, которой их обкололи, как-то странно смешала в памяти события той ночи. Когда следак уже попрощался и собрался уходить, Горшок окликнул его и сказал не очень уверенно: — Вспомнил! Мы ещё Харги видели, Андрюха, скажи?.. Следователь побагровел, надул щёки и медленно выпустил воздух, пытаясь не выматериться вслух, и преувеличенно спокойно спросил: — Да? И какой он, этот Харги? Опишите. Вес, рост, особые приметы? — Страшный на вид — просто пиздец, — поделился Горшок. — Но добрый оказался. Это же он нас к базе вывел, понимаешь, да? — Понимаю, — сквозь зубы процедил следак. — Всего хорошего. Поправляйтесь. И вышел. Князь ржал, уткнувшись в подушку. На третий день Горшок начал ныть, что хочет домой. Но, если Князь очень быстро полностью оправился и был бодр, румян и свеж, как огурчик, то с Горшком дело обстояло иначе. Его то снова знобило, то бросало в пот, то тошнило, и пройти больше десятка шагов, не держась за стеночку, он мог с трудом — накатывала слабость. И поэтому он большую часть времени валялся в кровати и спал, с головой накрывшись одеялом, или хмуро бубнил, как его всё это заебало, как он терпеть не может больницы и как хочет скорее вернуться в Питер, где, конечно же, целебный воздух над Невой сразу же излечит все его недуги. Князь терпеливо внимал его страданиям и по мере сил старался поднимать его дух, но выходило с переменным успехом. — Ну вот скажи, нахуя мы вообще сюда поехали?! — сказал как-то Горшок, обратив к нему исполненный муки взор. Князь задумался на несколько секунд — и улыбнулся. Подошёл к его койке, пихнул в плечо: — Двигайся. Неимоверное страдание в глазах Горшка сменилось удивлением, и, помедлив немного, он подвинулся. Князь лёг рядом с ним, повозился, устраиваясь поудобнее, просунул руку ему под голову и наконец довольно заявил: — Во, так заебись. Тебе как, Мих, удобно? Горшок, косясь на него круглыми настороженными глазами, не очень уверенно кивнул. Князь нашарил на тумбочке пульт от телека и нажал кнопку. Включился местный канал. Шли новости. Симпатичная девушка с очаровательной улыбкой вещала: -...будет закончена к следующему году, и студенты колледжа смогут въехать в новое общежитие уже в январе. А теперь криминальные новости: благодаря слаженной работе органов правопорядка и краевой администрации в лице губернатора Ивана Петровича Жлобского, в Н-ском районе была успешно проведена крупнейшая операция по обнаружению и обезвреживанию подпольной нарколаборатории. Пошли кадры оперативной съёмки: собровцы в чёрном, с закрытыми лицами, вышибали дверь низкого здания, крашеного в бурый, выводили оттуда, заломив руки за спины, мужика в камуфляже и бритоголового в спортивном костюме. — Бля! Миха, смотри! — завопил Андрей, тыча пальцем в телик. Миша, который затих, пристроив голову у него на плече, оторвался от задумчивого созерцания его курносого профиля и перевёл расфокусированный взгляд на экран. Воскликнул: — Это ж эти, ё-моё, те самые козлы! — Кроме несчастий, что принесли наркотики в тысячи семей, это подпольная фабрика смерти также несла серьёзную угрозу уникальной природе нашего края, — продолжала девушка. На экране возник лысеющий мужик средних лет — судя по подписи, какой-то эксперт по экологии — и загундел на одной ноте: — Производство было оборудовано в заброшенной, ещё советской научно-экспериментальной лаборатории при НИИ биохимии имени Баха, и там сохранилось невероятно мощное оборудование, даже по нынешним временам. В неработающем, так сказать, в замороженном состоянии, но криминальным умельцам, увы, удалось его восстановить. Масштаб, конечно беспрецедентный, и я хочу сказать, дело в том, что звук охлаждающей турбины значительно повлиял на репродуктивный цикл многих биологических видов, и кроме того, отработанная вода, нагреваясь до сорока градусов и выше, сбрасывалась в близлежащее озеро, что тоже нанесло урон биоценозу. Пострадали даже некоторые краснокнижные виды, такие, например, как… — Так вот почему озеро тёплое, понимаешь, да? — воскликнул Миша. — Ага, и с рёвом ясно, — кивнул Андрей. Лысеющего эколога снова сменила девушка-корреспондент: — По заявлению краевой пресс-службы, в местные органы власти, ещё до вступления в должность нынешнего губернатора, неоднократно поступали сигналы от сотрудников турбазы “Приозёрная” о том, что вблизи лесного массива происходят подозрительные события, несанкционированное передвижение людей и транспорта в природоохранной зоне. Однако никаких мер принято не было. По этому факту назначена административная проверка… — Бля, Андрюх, меня от этого уже блевать тянет, — умирающим голосом простонал Миша. — Выключи нахуй эту дребедень или переключи канал. Андрей пожал плечами, но послушно вытянул вперёд руку с пультом. — Может, кино какое-нибудь… — пробормотал Миша — и тут же осёкся, поднял голову от подушки, всматриваясь в экран. — Ю май хат, — пел шатен с роскошной гривой. — Ю май соул, — подпевал блондин в голубом джемпере, ослепительно улыбаясь. Миша сморщился, как от зубной боли. — Ëпт твою… ещё и дискотека “для тех, кому за сорок”... Андрей хмыкнул. — Слушай, а он ничего. Чё, я прям похож, да? Миша засмущался, порозовел, по-собачьи потёрся носом о его плечо и проворчал: — Да ну тебя, блин. — Да ладно, Мих, не щади меня. Я и сам знаю, что не Дитер Болен… — Вот и не пизди, — оборвал его Миша и, оглянувшись на дверь, быстро поцеловал в уголок улыбающихся губ. — Ты Андрюха Князев. Это лучше.