в Винсента было легко влюбиться

…даже капелька «влюблённости», растворённая в расплывчато-дружеских отношениях, резко их окрашивает, делает ни с чем не сравнимыми… также верно и то, что во «влюблённости» присутствует «любовь».

Ролан Барт, «Фрагменты речи влюблённого».

В Винсента было легко влюбиться. По крайней мере, Дидрих привык так считать — и не задумывался, насколько это близко к правде. У Винсента бледная кожа, точёные черты лица, словно вырезанный из мрамора изгиб шеи, тонкие длинные пальцы и пронзительно-голубые глаза. Глаза, в которых ничего не отражается. Раньше ему казалось, что он ненавидит этот взгляд. Да и сейчас иногда кажется. Однако это самообман, Дидрих одёргивает себя за этот искажённый нарратив — он стал считать, что ненавидел, только когда его разглядел. Когда Винсент раздражал его по-настоящему, во времена колледжа, он даже не помнил цвет его глаз. Он видел не в меру удачливого студента, он видел талантливого и богатого мальчишку, которому уготовано место в высшем обществе, он видел англичанина, которому стирают манжеты от лондонской пыли. Заглянув в его глаза, он бы ничего не увидел и посчитал, что в них нечего искать — и намного позже отшатнулся от того, насколько они пустые на самом деле. Больше Дидрих не видел в них чарующей красоты, — а ведь именно так обычно говорили про Фантомхайвов!, — но не мог в них не смотреть. И заглядывался каждый раз, когда снова виделся с ним, даже если встреча совсем к этому не располагала. Когда Винсент безразлично говорил о том, где и как нужно обезвредить наркоторговцев, он был чуть ли не более красив, чем в любое другое время. Впрочем, это было ложью, ещё одной ложью — ведь Винсент был красив всегда, и других таких прекрасных людей Дидрих не может вспомнить, даже когда настойчиво пытается. У них было так мало времени, чтобы друг на друга смотреть, что каждый раз врезался в памяти и вставал перед глазами, стоило Дидриху вспомнить о нём. В Винсента определённо было легко влюбиться, если не вглядываться в его глаза, — и даже так Дидрих допускал, что это возможно. Но к нему это, конечно, не относится. Его чувства к Винсенту совсем не похожи на влюблённость, и Винсент может довольствоваться этим. Письмо из-за Ла-Манша лежало на столе, уже вскрытое, но значение в двух исписанных листах бумаги имело лишь одно слово — «приезжай». Пожалуй, если бы невозможно прекрасный Винсент Фантомхайв написал это кому угодно другому, этот кто-то с радостью поспешил бы на зов; если же получатель знал бы Винсента как королевского цепного пса, он бы отправился на встречу, опасаясь за свою жизнь, если б он этого не сделал. Дидрих мог только вздохнуть и засобираться, испытывая только волнение, — потому что просто так Винсент не звал его и потому что он приходил всегда, стоило только позвать. Отказать Винсенту было невозможно, и дело было не в связи с королевой или дурманящей внешности. Всё дело было в этих чувствах, которым Дидрих не мог дать названия и которые испытывал каждый раз, когда думал или вспоминал о дорогом друге. Если бы Винсент со своими безумно пустыми голубыми глазами позвал его за собой, Дидрих мог бы бросить дела в Германии. Если бы Винсент предложил ему остаться в Британии или вместе сбежать в Америку, он бы согласился, не раздумывая. Если бы Винсент сделал хоть что-то, что заставило бы Дидриха ненадолго поверить, что между ними есть что-то, что уже нельзя описать словом «дружба», он бы не дал этому исчезнуть и ухватился за это действие, как за спасительную нить. Но разве можно было в это поверить, если он не слышал никаких слов? Всё, что он мог, — это верить, что действительно нужен ему, когда он звал его в письмах, да смотреть в эти пустые голубые глаза, как будто в них что-то могло отразиться. Но Винсент Фантомхайв выжжен дотла, он сам об этом говорил, и нет причин думать, что что-то может измениться. Этот разговор был в Уэстоне в последний год, в один из зимних вечеров, когда они жгли свечи и тщетно пытались растопить камин сильнее. — Не могу долго смотреть на огонь, — признался Винсент, когда Дидриху удалось найти сухое полено, и пламя очертило его контур. — Меня он с детства пугает. — Наверное, в этом сыром климате это не слишком-то удобно, — усмехнулся он. — Не видел, чтобы ты шарахался от свечей. — От свечей тоже бывают пожары, но сами по себе свечи не так страшны, — пожал плечами Винсент. — Матушка однажды чудом спаслась из горящего посёлка, и огонь я с того времени не люблю. — Что она делала в горящем посёлке? — переспросил Дидрих и похолодел, услышав равнодушное: — Она его подожгла. Винсент произнёс это так, словно его мать сжигала деревни в каждые выходные, и только то, что она сама чуть не попала в пламя, его немного удивляло. Словно его мать не могла попасть в неприятности, а только их устраивала для других. — Я стану таким же, — тем же равнодушным тоном сообщил Винсент, и Дидрих пристально вгляделся в его холодные, безразличные глаза. — Во мне уже нет ничего тёплого и светлого, и мне предстоит заниматься такими же вещами. Не хотел бы я, чтобы кто-то вставал на моём пути. — Если станешь таким же, ты легко его уничтожишь. — Да, конечно, — Винсент откинул с глаз прядь волос, которая неровно спадала на лоб. — Но я о другом. Я не хочу, чтобы кто-нибудь влюбился в меня, потому что я не смогу на это ответить. Это тоже входит в «встать на пути». — Как хорошо, что мне это не грозит, — они смеются впервые за вечер, и Дидрих даже почти не мучается тем, что солгал. Это не ложь, он и впрямь ни тогда, ни позже не влюблялся в него. Он бы позволил Винсенту уничтожить его, он был готов за него умереть и отказаться от всего, что у него было. Если Винсенту нужен был личный сторожевой пёс, он бы его охранял и защищал. Если Винсент говорил ему «приезжай», он без вопросов и лишних слов собирался в Англию. Но можно ли называть это влюблённостью, если они просто были близкими друзьями? Есть ли язык, чтобы дать название этому чувству, когда отчаянно хочешь, чтобы тебя любили, но довольствуешься такой дружбой, которая потеряла все границы в твоей голове? Он бы хотел, как и прежде, видеть его каждый день, отмечать на нём мятую одежду и круги под глазами, хотел бы, чтобы у них было больше времени, которое утекало сквозь пальцы, уходило и не возвращалось. Иногда Дидрих думал о том, что должен о стольком ему сказать — и найти слова для этого чувства без названия; что даже в самом счастливом сне они не смогли бы никогда не расставаться, но этого иногда так хотелось. Он думал об этом и сейчас, пока смотрел на письмо, думал, что однажды станет слишком поздно; что они видятся так редко; что после недолгой встречи всё станет как прежде, и он вернётся к немецкой армии, которую не хочет оставлять. Но потом в его голове проносятся мысли, что у них ещё много-много времени, что мать Винсента обманывала судьбу и сбегала от пожаров, пока её удача не прервалась — а Винсент сильнее и удачливее, и он точно выйдет живым из огня и из воды. А Дидрих… он будет рядом, когда Винсенту вздумается снова его позвать. Нужно узнать про ближайший поезд из Германии.