Завтра новая жизнь начинается

Голова лежала на бездыханном теле. На груди, которая больше не вздымалась в дыхании, на груди, где сердце уже замерло и не откликалось ни на крики с плачем, ни на мольбы. Вокруг не было ничего. Ни других людей, ни голосов, ни смысла или надежды. Осталась только эта клетка, тяжёлая, как сама реальность, и он в ней — обесиленный, и, кажется, уже тоже мертвый, прижатый к телу под собой. Мысли обрывались одна за другой. Неужели его правда нет в будущем? Неужели это был не сон, не кошмар, а то, что и правда нельзя отмотать назад? Губы чуть шевелились, но и слова не сорвалось, лишь неровное дыхание, срывающееся на всхлипы. Холодная кожа под щекой становилась всё чужее, и от этого хотелось рвать и метать всё вокруг, разорвать всех, кто в этом виноват, себя, конечно же, в том числе. Но сил не было, да и смысла тоже. Стеклянный взгляд застилает мутная пелена, зацепившись за ржавые прутья клетки. Размытые силуэты за ними расплываются, словно вода смывает последние очертания. Лишь на миг зрение цепляется за реальность, но стоило только сосредоточиться, как мир снова поплыл из-за слёз, и обрушился от содеяного. Вдали раздался уже до боли знакомый, надоедливый голос: «Егор, оставь его, иди спать». Слова вонзились, как нож. Оставить его? Уйти от него? Как у кого-то вообще язык повернулся произнести это. Будто он мог отойти, мог отвернуться от того, кто для него был всем. Злость поднялась так резко, что перехватило дыхание. В груди всё горело, рвало изнутри, хотелось закричать, ударить, доказать, что невозможно «оставить» его, но все силы ушли на слёзы. Он попытался приподнять голову, но тело не послушалось. Щека отлипла от мокрого свитера, прилипшего к половине лица, и в этот момент стало до ужаса больно. Желание огреть кого-то рукой — выместить всю ненависть и отчаяние — тут же сошло на нет. Вместо этого пальцы судорожно сжали бледную и холодную руку. Каждый вдох отдавался острой болью в висках, а каждое слово со стороны звучало, как издевка. Внутри не было сомнений — он останется тут, пока сам не осыплется прахом рядом. Потому что уйти сейчас — означало предать. Все звуки за пределами клетки растворялись в глухом шуме, а сердце билось так громко, что перебивало всё вокруг. Руки дрожали, сжимая мокрую ткань свитера, и эта влага только сильнее напоминала о том, сколько он уже выплакал. Каждое движение давалось с усилием. Веки наливались свинцом, но он упрямо цеплялся за сознание, словно от этого зависела его жизнь. Хоть глаза уже резало, Линч всё равно пытался удержать взгляд на лице друга, искажённом, сером, мёртвом. Тело требовало покоя, голова кружилась, дыхание сбивалось, но слёзы больше не текли — они уже выжгли всё, что могли. Осталась лишь пустая усталость, тяжелее любых цепей. Журналист слабо вздохнул, приподнялся и прижался щекой к чужому плечу, надеясь хотя бы так остаться ближе. Мир постепенно расплывался. Злость растворялась в изнеможении, а вместе с ней уходила и боль, уступая место тяжёлому, вязкому сну. Последнее, что он ощутил — холодная ткань под лицом и тихий запах, такой родной, что сердце болезненно сжалось. Пальцы сами соскальзывали с ткани, хватка слабела, но парень снова и снова сжимал свитер. Голова тяжело кивала, а в глазах плыли мутные тени. Среди темноты полусна показался слабый силуэт, такой родной и нужный сейчас, он просто смотрел на него, без злости или разочарования, без обвинений, скорее так, как и каждый раз, когда Линч его спасал. На острове Проклятых, когда он наконец нашёл его на берегу и обнял за это, хоть и не долгое, время разлуки, а потом вытянул с этого кошмарного места. На Перевале Дятлова, когда ради него разгромил целую подпольную лабораторию, а потом спал с ним посреди снегов в лесу, чтобы согреть. Или когда вытянул его с Чистилища в Японии.. А сейчас.. к чему этот взгляд сейчас? Он ведь убил его, своими же руками, почему теперь он смотрит так, будто всё закончилось хорошо и его спасли? Почему на его лице снова эта благодарность, за что? Каждое воспоминание вырывалось резко, болезненно, и уходило, оставляя за собой пустоту. Журналист судорожно вцепился в плечо, хоть так пытался удержать всё это, не дать уйти. Он столько раз цеплялся за эту надежду, что тот выберется, что он ещё будет рядом, что он снова откроет глаза. И теперь, уткнувшись лицом в холодную шею, парень в последний раз выдохнул эту детскую, наивную надежду. Егор больше не сопротивлялся. Сил хватило лишь на то, чтобы крепче вжаться в Джона, как в последнюю точку опоры, и провалиться в темноту, где уже не было ничего и никого. В комнате стояла неподвижная тишина, нарушаемая лишь редкими вздохами журналиста и скрипом досок под ногами в соседней комнате. Слёзы высохли на щеках, но следы от них остались — застыли вместе с ним, с его телом, которое в конце концов отключилось от истощения. В дверях мелькнула тень. Винсент на мгновение заглянул в комнату, скользнул взглядом по ней, остановился на телах в клетке, так тесно слипшихся в этом странном, болезненном покое. Хотелось уже силой оттянуть этого неумолимого страдальца от мертвеца, трепать его за плечи, пока не придёт в себя и наконец не смирится с потерей. И он даже сделал шаг внутрь, но увидев, как тот впервые за сутки уснул, хоть и на трупе — просто вздохнул и вышел, прикрывая дверь. Ему хватило одного только выражения лица Егора, чтобы понять, что вмешиваться не стоит. Не издавая ни малейшего скрипа, он просто молча взял за руку маленькую девчонку, что с любопытством заглядывала в комнату, и повёл её в соседнюю комнату. Сон держал крепко, не давая поднять голову, не позволяя вернуться к мыслям, что терзали его до этого. Всё, что осталось — холод чужого тела под щекой и болезненная тяжесть в груди. Тишина держалась недолго, правда казалось совсем наоборот. Он проспал тревожно, постоянно вскакивая и ложась обратно, и это, по ощущениям, длилось неделями, хотя на деле было всего-то парой часов. Под грудью тихо пробежала дрожь. Сначала едва заметная, как обман сознания, мол, почудилось, что под холодной кожей что-то изменилось. Но дрожь повторилась ощутимее. Тепло возвращалось точками, с трудом прорываясь через оцепенение. И тут в мертвенной бледности что-то начало меняться. Острые клыки медленно втянулись, вызывая жгучую боль во рту, серые пятна на лице растворились, уступая живому тону кожи, и на тех местах жгло, как от кипятка. Плечи вдруг дёрнулись от толчка изнутри, и в груди прорвался первый болезненный толчок сердца. Сначала это были медленные удары — один на три секунды, но они начинали нарастать. В груди начало пульсировать до предела, пока воздух со свистом не ворвался в лёгкие, сменяясь рвущимся хриплым кашлем. Тот вдруг подскочил, на сколько это вообще было возможно, судорожно начиная втягивать воздух, будто вынырнув из-под воды спустя долгое время. — Ли-.. кхм.. кх-кх.. — в горле скребло, словно там был песок. — Воды.. ай..чёрт.. Взгляд замечает знакомую макушку, даже без очков он её узнает, даже не смотря на своё состояние. — Линч.. встань.. мне тяжело.. слышишь?.. Линч.. — дыхание сбилось на кашель. — Твою.. твою мать.. кх.. Лин-.. Руки Джона слабо приподнялись, дрогнули в воздухе и бессильно упали, не дотянувшись до плеча друга. Он одновременно вдыхал и задыхался, каждая мышца ныла, глаза жгло от резкого света, а сверху был чужой вес, прижимающий к холодному бетону, не давая вдохнуть полной грудью. Тело начало сопротивляться, пытаясь не помереть под тяжестью. Писатель шатался из стороны в сторону, еле заметно на самом деле, ведь друг никак на это не реагировал, по-прежнему сопя в ключицу. — Кх.. кх Линч.. это не смешно.. встань.. Кхк.. Ли-инч.. — имя произнесённое в конце получилось громче всего остального, об этом говорило лицо журналиста, которое поморщилось, и веки, которые дрогнули. С последних сил рука махнула по плечу друга, пытаясь потянуть его за куртку. Тот дёрнулся, глаза сразу открылись, начиная щуриться и быстро моргать, чтобы рассмотреть, что происходит. — А?.. Дж-.. Ч-что за нахрен? Джон?.. — увидев лицо приятеля перед собой, он сразу отстранился, отскочил назад, начиная протирать глаза и мотать головой, чтобы проснуться. Названый наконец-то смог подняться и согнуться, чтобы было легче откашляться, пока Егор смотрел на него так, будто видит впервые в жизни. — Джон.. т-ты.. это что.. сон или.. — глаза бегают по скрутившемуся другу, пока мозг приходит в себя и пытается осознать происходящее. — Д-да какой, блин.. кх.. сон.. я.. я пить хочу.. — кашель доводит почти до рвотного рефлекса, но он всё равно надеется на помощь. — П-принеси воды.. кхкх.. пожалуйста... — Т-ты.. ты жив.. Джон.. Ответ застревает в горле. Воздух вокруг них дрожит от сиплого кашля, и сквозь эти звуки Джон вдруг различает тихое, судорожное всхлипывание. Не сразу понимает, откуда оно — то ли померещилось, то ли звон в ушах играет с его слухом. Но уже через секунду замечает, как фигура перед ним резко приближается и наваливается на него всем телом, больно прижимая к решётке. Прут врезается в спину, оставляя тупую ноющую боль, а в груди глухо стучит сердце. Джон моргает, видя лишь размытый силуэт и макушку. Руки хватают его так крепко, словно отпустить значило умереть, и где-то у уха слышится прерывистое всхлипывание, которое только нарастает. Егор вжимается сильнее, лбом упираясь в шею, руки сомкнулись на талии, ведь он боялся, что тот снова исчезнет. Ноги на автомате подтянулись, обхватывая его, как ребёнок, которому страшно. — Б-больно, Линч!.. В ответ только резкий всхлип, тяжёлое, рваное дыхание и дрожащий голос, срывающийся на полуслове: — Я.. я думал.. что я.. п-потерял тебя.. — слова ломаются, застревают в горле, прерываются судорожными вдохами. — Я д-думал.. никогда больше.. н-не увижу.. Он давится слезами, шмыгает носом в его плечо, не в силах оторваться, а пальцы судорожно сжимаются, проверяя, что тело живое и тёплое. — Да жив я!.. — сипло ворчит Джон, морщась от того, как его буквально сминают в руках. — Ты меня.. сейчас раздавишь.. чёрт.. Но даже при этом руки сами тянутся — хоть слабые, дрожащие, но они всё же ложатся на плечи Линча, касаясь в ответ, подтверждая, что он здесь, он рядом. Несмотря на слова, ворчливый тон Джона, и его касания, Линч не разжимал хватки. Он вцепился в него всеми силами, удерживая, не позволяя отодвинуться ни на сантиметр. Его руки были напряжены, дрожали, пальцы сцепились за ткань, и в этом хвате ощущался страх, ещё не успевший улечься. Одна ладонь поднялась выше, пробираясь к густым кудрям. Пальцы сжали волосы осторожно, но настойчиво, проверяя, что это действительно он, что он настоящий. Щекой он скользнул к его лицу, дыхание горячими сбивчивыми рывками касалось кожи. Парень уже не контролировал себя — губы прикасались к каждой открытой части лица: щёка, уголок глаза, скула. Эти мягкие и, одноврменно, резкие касания были не только лаской, а и отчаянной попыткой убедить себя, что Джон живой. В следующую секунду он снова уткнулся в изгиб шеи, прижимаясь к нему так, что кожа заныла от давления. Горячее дыхание проходило в чувствительное место под ухом, и каждый вздох отдавался вибрацией, полной облегчения. Его губы вновь находили кожу, скользили по ней, касались короткими отрывистыми движениями, и каждое прикосновение больше походило на рыдание, вырвавшееся наружу. Джон сидел неподвижно, ошарашенный этой бурей чувств, которая накрыла его с головой. Он не находил в себе сил пошевелиться, только чувствовал, как дрожит тело друга, как вцепившиеся руки не оставляют пространства, как сердце второго бешено бьётся у него под грудной клеткой, заглушая всё остальное. — Линч... — он хотел что-то сказать, но все слова забылись, едва донёсся тихий смех сквозь слёзы, где-то у самого уха. Звук этот пробрал до мурашек. В нём не было обычной радости или облегчения — это было настоящее перерождение. Его разорвали изнутри, а затем сшили заново. И, кажется, с Джоном было то же самое. — Мне.. х-холодно.. очень... — голос писателя дрогнул, почти затихая из-за всхлипываний рядом. Он уже подумал, что его снова проигнорируют, но хватка, удерживавшая его, нехотя ослабла. Линч не спешил выпускать его из рук — тянул до последнего, удерживая теплоту их сближения. Его пальцы ещё чувствовали чужую дрожь, пока он всё же медленно отстранился. Быстрым движением скинув с себя куртку, и торопливо вытянув руки из рукавов, он накинул ткань на плечи приятеля. Тот тут же прижался к ней, вбирая в себя тепло, которое хранилось внутри. Подкладка ещё отдавала жаром, и это ощущение было сильнее любых слов. — ..Спасибо.. а.. очки ты.. не видел? — глаза щурились, беспомощно выискивая привычный ориентир в размытой тьме. — Д-да.. сейчас.. — Егор поспешно сунул руку в карман куртки, которая уже висела на другом. Его пальцы нащупали знакомый футляр. Он вынул его, открыл и достал очки, но прежде чем протянуть их — аккуратно протёр линзы краем своей футболки. Потом осторожно поднёс, поправил на переносице, заправил дужки за уши так, будто это было чем-то священным. — Ты их.. с собой таскал что ли? И зачем.. — голос дрогнул, то ли от слабости, то ли от удивления. — Чтобы.. был смысл вернуться, и отдать их тебе.. — ответ прозвучал шёпотом, но в нём была та самая твёрдость, которая и раньше цепляла. Только теперь Джон смог рассмотреть его лицо по-настоящему. Усталое, красное, местами разодраная кожа, мелкие царапины, покрасневшие глаза, и слёзы, которые ещё катились по щекам, и он не пытался их стирать или прятать. Линч, не дожидаясь каких-либо коментариев его внешнего вида, двинулся вперёд, сокращая дистанцию. Движения были неторопливыми, но настойчивыми, в них не оставалось сомнений. Он не ограничился простыми объятиями, а сразу подхватил его, крепко захватив под руки и ноги. Тело оказалось слишком беззащитным и поддатливым в его руках. Журналист притянул его к себе, усаживая на колени, подальше от холодного пола. Его хватка оставалась жёсткой, но вместе с тем надёжной, он пытался не только согреть, а и защитить этим прижатием. Кудрявый ощутил это всё, и впервые за долгое время позволил себе обхватить его за плечи в ответ, укладывая голову на свою руку, вдыхая запах куртки, и пряча глаза от тёмноты вокруг. Парень под ним заёрзал, неловко подтягивая его выше, пытаясь найти удобное место, чтобы наконец устроиться. Щекой он уткнулся в грудь, прислушиваясь к сердцу, к этому сбивчивому, быстрому, но всё же такому ровному и убаюкивающему стуку, что невольно сорвался тихий зевок. Джон поднял руку, осторожно накрывая ладонью его голову и медленно проводя пальцами по спутанным волосам, укладывая подбородок на его макушку. Журналиста прижали к себе ещё ближе, закрывая от всего, что могло снова вызвать слёзы. Он чувствовал — сейчас это единственное, что имеет значение. Дать ему быть ближе настолько, насколько тому нужно. — Линч.. поехали домой... — прошептал он, перебирая пряди, спутанные пылью и, кажется, запёкшейся кровью. Голос прозвучал мягко, почти умоляюще, и в этих словах слышалась вся усталость, желание покоя и тонкая надежда, что он согласится. Кивок последовал почти сразу. Егор, даже не задумываясь, выдохнул с тихим облегчением. Оказалось, что это желание поскорее уйти отсюда живёт не только в нём — и от этого стало чуть полегче дышать. Он задержал ладонь на его спине, проводя по ней намеренно медленно, чтобы напоследок насладится теплом, ранее холодного, тела. Осторожно подхватив друга под руку, стараясь не дёрнуть лишний раз, журналист вылез из-под него, и потянул за собой. — Сможешь идти?.. — голос прозвучал тихо, с тревогой. — Наверное.. — попытался сделать шаг, но ноги тут же подкосились, и, едва удержавшись, он вцепился в плечо рядом стоящего друга. — ...Нет.. видимо нет.. Этих слов оказалось достаточно, чтобы его тут же подхватили. Линч как будто только этого и ждал. Аккуратно прижав его к себе и подняв на руки, он вдохнул, — Джон был далеко не пушинкой. И всё же, держал он крепко, осторожно, стараясь не причинить боли, и понёс его к выходу через тяжёлую железную решётку. Дом встретил их тишиной — стены сами понимали, что лишние звуки сейчас были бы не к месту. По дороге они успели заехать в круглосуточное кафе и прихватить горячие крылышки, едва тёплые в бумажной коробке. Ел Джон быстро, как зверь, который пару дней не мог найти добычи. Линч же, сидел за рулём, но взгляд его большую часть времени был не на дороге, а на приятеле. Но теперь всё это осталось позади. Эти разговоры ни о чем, жалкие попытки журналиста убедить себя, что всё уже нормально, пересказы о рынке и мумиях. В доме атмосфера сменилась. Стиралка в ванной гудела, перемалывая испачканную в крови одежду. В коридоре пахло гелем и шампунем, совсем немного сыростью, но в комнате был только прохладный свежий воздух, который пробирался в приоткрытое окно. Пока Джон спал в царских покоях — Егор устроился в гостиной, на тесном, твёрдом и душном диване. Но это его ни капли не волновало, главное, чтобы тот отдохнул, а он уж.. как-то потерпит. Джон валялся на кровати, где обычно обитал хозяин дома. Ему даже не дали и слова вставить — сразу уложили в удобную мягкую кровать, не слушая этих "Да ладно тебе.. я могу и на диване.." Легкая простынь лежала чуть ниже живота, голые плечи и грудь были открытыми, и по ним пробегал лёгкий холодок из окна. Ночь за стеклом оказалась тихой, спокойной, в комнате царила полутьма, разбавленная только лунным светом. Сон был крепким, но тревожным. Он где-то бежал, за ним гнались, под ногами были корни, в лицо били ветки, позади слышался рёв. Его уже прижали к стенке, как вдруг вокруг всё затряслось. Сначала тихо, почти неуверенно, а потом настойчивее. Сквозь дремоту пробивался сбивчивый шёпот, который никак не складывался в слова. — Д-джон.. Джон, проснись.. ты-..ты.. — голос дрожал, готовый вот-вот сорватся. — М-м.. что за.. — он испуганно вдохнул, пытаясь отмахнуться, но всё же приоткрыл глаза. Свет из окна размытым пятном ложился на комнату, и в полумраке он различил силуэт Егора. Тот наклонился почти вплотную, дыхание урывистое, глаза расширены так, что даже без очков это было понятно. — Всё хорошо?.. — спросил пришедший, едва сглатывая, слова давались с трудом. Писатель моргнул, щурясь, до конца не понимая, что происходит. Видел только силуэт и ощущал, как пальцы сжимаются у него на плече. — Ты.. нормальный вообще?.. — устало пробормотал он, откидывая голову обратно на подушку. Линч резко отстранился, когда его друг раздражённо выдохнул. Виновато опуская голову, он опускает руки и прячет их за спину. — ..Прости.. я.. мне показалось, что ты.. н-не дышишь.. — голос срывался, слова путались, — Я просто хотел.. убедится, что ты.. — Линч.. ну сколько это ещё будет продолжаться.. — парень выдохнул, прикрывая глаза ладонью. Злость ушла, осталось только непонимание и страх за друга. Егор осторожно присел на край кровати, ближе к ногам, потому что боялся зайти дальше. — ..Не знаю.. — спина сгорбилась, плечи опустились, и он, уткнувшись локтями в колени, сжал волосы пальцами, едва сдерживая слёзы. — ..Мне до сих пор так хреново.. не могу.. ни уснуть, ни о чём-то другом подумать.. Джон, сонный и растерянный, приподнялся на локти. В тусклом свете он видел, как друг дрожит, словно его сдавливает что-то изнутри. Хотел потянуться к очкам на тумбочке, чтобы лучше рассмотреть его, но рука замерла, когда в тишине пронеслось сдавленное всхлипывание. — ..В ушах всё ещё стоит тот звук.. когда твоё сердце.. — под конец он совсем стих, и последние слова пришлось угадывать. Писатель уже сел полностью, подтянув колени к груди и обхватив их руками. На нём были только трусы — остальные вещи валялись в корзине для стирки. Он собирался сказать что-то простое, успокаивающее, но его собеседник внезапно поднялся с кровати, отвернувшись. — Я.. наверное, скоро отойду от этого.. просто потерпи меня ещё немного.. — голос дрогнул, он смахнул ладонью влажные глаза, стараясь отшутится, — Утром съезжу, куплю себе какие-нибудь таблетки, не знаю.. — Подожди.. — он резко выдохнул, и они оба застыли. Слова застряли где-то внутри, слишком неловкие, слишком оголённые, личные. Хотелось сказать честно, искренне, но стыд сковывал язык. Вместо тепла и откровенности получилось только: — Можешь.. остаться тут, если тебе.. так проще будет. Названый вдохнул, будто не поверил своим ушам. Несколько секунд он только стоял на месте, не зная, как реагировать, но потом всё-таки повернулся к нему, вглядываясь в лицо. — Ты.. правда не против?.. — голос был тихим, почти детским. — Да уже.. как-то всё равно.. — он откинулся на подушку и выдохнул. Ему просто не хотелось признавать собственную уязвимость сейчас, что он сам всё это время был на грани, что внутри его тоже трясло от страха. Но ему правда хотелось, чтобы рядом был кто-то близкий. И этим «кто-то» всегда почему-то оказывался именно этот парень. Такой тревожный, вечно переживающий за него больше, чем за себя, всегда тактильный, готовый поддержать не только словом, а и делом. Именно это так и цепляло. — Давай уже.. — коротко бросил он и, не глядя в глаза, отдёрнул простынь с другой стороны кровати, оставив место. Приглашение было быстрым, но в нём чувствовалось больше заботы, чем в любых словах. — Спасибо.. правда.. — прошептал Егор, сразу забираясь на кровать. Быстро улегшись, он вытянулся по струнке, словно боялся задеть чужое пространство. Простыня мягко укрыла его, руки сложил на груди, взгляд уткнулся в потолок, и глаза заскользили по знакомым трещинам, будто он видел их впервые. Джон молча смотрел на него пару секунд, следя за тем, в какую глупую позу тот лёг. Потом тяжело выдохнул, отвернулся и улёгся на бок, спиной к нему, сжался в комок, натянув простыню выше. Минуты проходили вязко и медленно, за окном тянуло прохладой, ветер слегка колыхал шторы, и эта тишина только сильнее подчеркивала каждый вздох, каждый звук в комнате. Джон лежал на боку, глаза закрыты, но сон так и не приходил. На спине отчётливо чувствовался чей-то взгляд, слишком настойчивый, слишком долгий. Порой этот взгляд прожигал насквозь, заставляя его дышать громче, глубже, лишь бы показать — он дышит, он живой. Но вместе с этим доносились тихие, едва различимые всхлипывания, иногда шмыганье, сдержанное, торопливое. Сначала он пытался не обращать внимания, надеялся, что Линч устанет и успокоится, но тот не переставал. Казалось, чем дольше тянулась ночь, тем сильнее нарастало это дрожание в его дыхании. — Линч, ну серьёзно, что такое? С каких пор ты вообще стал таким.. сентиментальным? — наконец не выдержав, заявил писатель. Голос прозвучал глухо, но без злости, скорее с усталостью и недоумением. — А..кк.. прости.. я тебя разбудил? — послышалось из-за спины. — Будто тут уснуть можно, когда ты сверлишь дыру в моей спине и ревёшь, — он приоткрыл глаза, смотря в темноту. Ответа не последовало. Тишина, нарушаемая только дыханием, снова растянулась. Лишь спустя несколько секунд Егор выдохнул: — Прости.. я сам не знаю. До этого я вообще не помню, когда последний раз хоть слезу пускал, а тут.. — голос его дрогнул, срываясь то на шёпот, то на хрип, и сам он, похоже, пытался понять, что с ним происходит. Джон молчал, голова чуть повернута через плечо. Очки он так и не надел, поэтому различал лишь размытые очертания, но всё равно пытался смотреть на друга. — Джон.. я очень испугался за тебя.. я как вспомню, как ты-.. мх.. ну вот снова.. — голос дрогнул, оборвался на полуслове, и стало ясно, что продолжить он уже не сможет. Линч отвёл взгляд в сторону двери. Глаза блестели в тусклом свете из окна, и слёзы быстро собирались, тяжело нависая на ресницах. Он замер, понимая, что наговорил слишком много лишнего. Само собой — он сразу попытался отшутиться неловкой шуткой. — Ну, а может это просто.. старость.. хаха, старческий маразм или.. кх.. ну.. я могу уйти, если тебе мешаю, может, на улицу выйду проветрюсь или-.. — Уймись уже, — Джон приподнялся на локоть, нахмурив брови, всматриваясь в размытый силуэт напротив. — Просто повернись. Подвинься.. если нужно. Ещё не хватало, чтобы ты по улицам ночью лазил. Журналист медленно перевернулся, стараясь не шуметь, и осторожно придвинулся ближе. Между ними оставалось всего пару сантиметров, и даже это сделало чуть легче. Он вытянул руку из-под подушки, поколебался мгновение, и, наконец, протянул её к Джону. Пальцы осторожно коснулись обнажённой спины — чуть выше лопаток. Тёплая, даже горячая кожа встретила его ладонь, и от этого прикосновения в груди болезненно кольнуло. Парень сразу замер. Казалось, он перестал дышать вовсе, прислушиваясь к чужим движениям. Подушечки пальцев двигались осторожно, едва ощутимо скользя по коже, но этого было достаточно, чтобы по телу разбежались мурашки. Внутри всё обострялось — от тепла прикосновений и их осторожной нерешительности. Он и сам давно понимал: та тонкая грань «личного пространства» между ними давным-давно перестала существовать. Она рушилась всякий раз, когда после тяжёлого дня он без стеснения падал на Егора на диване и засыпал прямо у него на плече, доверяя больше, чем кому-либо. И сейчас был тот самый момент, только сильнее и глубже. Тепло чужой руки на его спине уже не вызывало ни неловкости, ни сопротивления. Оно ощущалось как нечто необходимое, правильное. Особо не раздумывая, он приподнялся и двинулся назад. Спина и бёдра упёрлись во всё тело сзади, Джон мгновенно застыл, прислушиваясь к реакции. Линч остался неподвижим, сердце забилось чаще. Он и подумать не мог, что тот подпустит его так близко. Казалось, после всего, что произошло, Джон захочет закрыться, уйти в себя, а не подпускать кого-то впритык. — Ну? — голос раздался хрипловато. Он, не выдержав паузы, завёл руку за спину, нащупал запястье друга и решительно закинул его руку себе на бок, прижав ладонь к груди. — Тебе ведь.. так проще будет? — ..Да.. — ответ сорвался быстрее, чем он успел обдумать произошедшее. Но всё же, заворожено поджался к нему в ответ. Устроившись удобнее, он просунул левую руку под его голову, а правой обнял, пальцами машинально ощупывая грудь, где сердце билось так быстро, что это сбивало и его самого. — Кх.. м.. делай, что хочешь, только успокойся уже.. — прозвучало грубовато, но Егор давно научился различать, что стоит за этими словами. В них не было раздражения. Лишь попытка спрятать ту же растерянность, которая сейчас билась и в его груди. Линч подполз чуть выше, устроился так, чтобы подбородком упереться в его макушку, и обнял крепче, даже ногу закинул, прижимая к себе всем телом. — Не тяжело так?.. — спросил он едва слышно. — ..Нормально.. — пробурчал Джон, перехватив его ладонь и сцепив пальцы в замок. Дыхание за спиной стало ровнее, спокойнее — редкое для Линча состояние. Его ладонь то и дело скользила по телу: с груди на живот, на плечо, на шею.. и всё равно в итоге возвращалась туда, на сердце. Джон чувствовал, как он к нему жмётся, пахнет чем-то тёплым, родным, так же, как и всегда. — Спасибо.. — выдохнул журналист уже в полусне. Его рука ослабла, сползла чуть ниже, пальцы едва дрогнули. Дыхание стало совсем ровным, тёплым и спокойным. Приятель ещё пару секунд смотрел в темноту, чувствуя рядом это спокойствие, это доверие, и только тогда позволил себе закрыть глаза. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь их дыханием. Всё остальное перестало существовать, по крайней мере сегодня.