Урок ответственности

— Дитя моё, прошу, разденься. — глубокий, строгий голос не приказывает, не требует, но Генья было бы лучше, если бы Химиджима на него кричал. Такая бесстыдная просьба таким обыденным тоном... Подросток чувствует, как щёки вспыхивают румянцем, который медленно начинает заливать всё лицо и бритую голову. Обнажаться перед сенсеем... Позорище. Но ослушаться его — ещё хуже, потому истребитель покорно начинает раздеваться. Генья никуда не торопится: сперва он развязывает пояс юкаты, нарочно путаясь в скользких складках ткани. Потом медленно снимает её с себя, аккуратно складывает и кладёт рядом с кроватью. Теперь осталось только нижнее бельё... Это всегда самое сложное. Непременно надо избавиться от этого элемента одежды очень-очень быстро, что бы потом как можно скорее лечь к мужчине на колени, прикрыв хотя бы частично унизительную наготу. Только бы в попытках одновеременно раздеться и переместиться не упасть!.. Иначе сердобольный учитель непременно кинется поднимать неудачливого парня, а этого Генья точно не переживёт! Вопреки страхам подростка всё прошло гладко: быстро стянув с себя бельё и спешно бросив его куда-то вниз Генья юркнул на колени к столпу и застыл, вцепившись руками в одеяло. Гёмей немного поправил своего ученика, уложив его животом точно на колено и провёл пальцами по натянутым, словно струны сямисен, мышцам спины. — Дитя моё, расслабся, пожалуйста. Ты слишком напряжён. — в ответ на это Генья лишь сильнее сжал ладони и уткнулся головой в простыню. Как же тут расслабиться! Для этого слишком стыдно и с... Подросток так и не пожелал даже самому себе признать неуёмное чувство страха. Испугаться порки... Это только детям простительно, но никак не истребителям! Тем более чего тут бояться — сенсей нипочём не причинит ему ненужной боли. Слегка успокоив себя такими размышлениями, парень разжал ладони и задышал глубже, силясь выполнить просьбу наставника. — Спасибо тебе, малыш. — гигантская ладонь ласково треплет волосы, окончательно вгоняя парня в краску. Но теперь это не только стеснение наготы: к этому чувству примешивается щемящая сердце вина. Гёмей-сенсей такой добрый, такой понимающий и честный! А ты... Бестолочь. Никак не можешь взять себя в руки. Только позоришь его своими гадкими поступками! На глаза навернулись слёзы стыда. — Мальчик мой, что случилось? — о Будда, да сколько можно-то!? Бесконечно спрашивать, волноваться, беспокоиться? Выдери уже, и всё! Добрый, добрый человек! Иногда даже... Излишне добрый... — Мне... Просто очень совестно, сенсей... — невнятно бормочет Генья, умоляя голос не дрожать. Вот ещё! Ладно, лежать голышом перед учителем — это стыдоба, но вот заплакать из-за наказания! Несмываемое пятно бесчестия и слабости! Побойся Бога, Шинадзугава! Взрослый уже мужчина! Ты точно, точно вынесешь всё достойно! — Это хорошо. Скажи, ты понимаешь за что я тебя наказываю? — в словах скользит прежняя, потерянная лишь на мгновение сталь. От вопроса подросток сжимается. — Да, понимаю. За то что я попытался украсть моти в магазине... — признание в таком глупом и бессмысленном поступке никак не желает лезть из горла. Генья знает — это точка невозврата. После того, как он произнесёт последнее слово, после того, как учитель задаст пару вопросов и удовлетворится смятыми ответами начнётся наказание. — Почему и́менно твоё поведение непозволительно? — нет, Химиджима нипочём не прекратит этот своеобразный допрос, пока не убедится, что ученик полностью понимает всю глубину своей провинности. — Потому что я повёл себя нагло, необдуманно, подло, неподобающе истребителю... — однотонно бубнит подросток, силясь выдумать как можно больше прилагательных, в полной мере описывающих его вину. Чем дольше он говорит, тем больше драгоценнного времени на подготовку. Но Гёмей тоже не пальцем деланый: в самый разгар жарких обвинений самого себя Генья бесцеременно прерывают. — Достаточно, мой мальчик. Понимаю, ты чувствуешь себя виноватым, но нельзя же так. — мужчина снова тормошит мягкие завитки волос истребителя — Если ты действительно осознал свой поступок... — Сенсей, можно мне минутку? Всего одну! — последняя попытка утопающего схватится за соломинку и оттянуть неизбежный момент гибели. Забыв про гордость, парень оборачивается и через плечо смотрит на строгое лицо учителя: тот на мгновение задумывается, хмурит чёрные брови, но скоро, решив мысленно что-то для себя, кивает. Чудесный подарок судьбы — у тебя есть шестьдесят секунд ровно на то, чтобы успокоиться. Соображай живее, Шинадзугава, времени катастрофически мало! Генья кажется, что в его голове быстро-быстро крутятся шестерёнки — так стремительно проносятся, сменяя друг друга, мысли! Перво-наперво подросток вдыхает поглубже, расслабляет все мышцы в теле, и лишь после этого выдыхает: так говорил делать Гёмей-сенсей для того, что бы быстрее прийти в норму. Далее — маленький разговор с самим собой: тоже волшебный секретик столпов. Если проговорить ситуацию, даже мысленно, жить становится легче. Кажущийся непозволительно долгим диалог, состоящий из моральных оплеух, унижений и бесконечных поторапливаний, всё же дал свои плоды: парень пообещал себе не кричать, не просить пощады и уж тем более не плакать! Наказание надо принимать достойно, по-мужски! И он намерен справится! Он... Точно справится... точно-точно!.. Тем более что трёпка заслуженнее некуда!.. Творить такие гадкие глупости! В его-то возрасте! Отвратительно... И зачем, зачем он только попытался спереть это несчастное моти... Знал же, что заметят... Дома, что ли, не кормят?.. А ещё... — Дитя моё, время. Генья запоздало понимает, что треклятая минута кончилась, и сейчас начнётся сама... само наказание. Все внутренности словно выворачиваются наизнанку от страха, и парень снова корит себя: дурак, беспросветный дурак! Ну хотел же успокоиться! Побелевшие пальцы бесцельно скомкали простыню — на секунду в голове мечника мелькнула даже позорная мысль о побеге, которую он тут же отбросил. Вот ещё! Не настолько это и страшно! Химиджима, видимо понявший, что бынапуганное дитя утешать сейчас бесполезно, сложил руки в молитве и расплакался. Шинадзугава мелко трясло. Хотелось беситься и кричать — эй, это он, Генья, должен рыдать! Не наоборот! Истребитель сжал кулаки. — Наму Амида Буцу... Господи, помоги этому несчастному созданию встать на путь истинный... — пробомотали над ним, и волосы опять взърошили чужие мягкие прикосновения — Скажи мне, мальчик мой, ты раскаиваешься? — Очень, сенсей. — подросток густо покраснел. — Хотя бы это. — вздохнул наставник, роняя прозрачные слёзы на оливковое хаппи и на провинившегося ученика в частности. — Тогда я начну. Генья крепко зажмурил глаза и сжал в кулаках простынь. В голову очень некстати закралась мысль о том, что к Гёмей-сану, как к самому старшему и опытному из столпов нередко захаживают коллеги, и если вдруг кому-то из них приспичило заглянуть прямо сейчас... Из размышлений подроска вырвала пронзительная, обжигающая боль чуть пониже спины. Шлепок был настолько резким и чувствительным, что из Шинадзугавы разом выбило дух — он не закричал лишь потому, что задохнулся от неожиданности. Тут же, боясь не успеть перед новым ударом, парень с силой дал себе по лбу, заставляя голову соображать: это только начало, дальше будет хуже! Соберись! Соберись, тряпка! — Дитя, позволь мне воспитывать тебя в одиночестве. — мужчина ласково провёл одной рукой по голове ученика, второй не переставая размеренно его шлёпать. Удары были далеко не такими ощутимыми, как самый первый — тот всегда почему-то запоминался как особенно болезненный и жёсткий из всей порки. Может, из-за того, что Генья никак не может предугадать момент, когда ладонь учителя впервые опустится на напряжённое в ожидании наказания тело. Истребитель опустил голову, зарываясь лицом в собственные беспорядочно раскиданные волосы. Уверенность в том, что он молча перенесёт трёпку постепенно растворялась, как плоть демона распадается на солнце. Рука у каменного хашира была тяжёлая, а он бил даже не в половину силы. Шинадзугава поджал губы, силясь не показывать начинающей расти боли. — Дитя моё, мне и впрямь не хочется этого делать, но ты не оставляешь мне выбора. Твой поступок нечестный, да и просто глупый. Я не знаю, как тебе иначе объяснить то, что воровать дурно, если ты в своём возрасте этого не понимаешь. — голос учителя, как удары колокола, был монотонным, уверенным, и от него никак нельзя было скрыться — он словно вливался в уши подростка против его воли. — Я понимаю! Простите! — сдавленно проговорил истребитель, стараясь не дать сорваться голосу на позорный крик. Сдерживать себя становилось всё труднее и труднее, и Генья, моментально убедив себя в том, что эти действия уж никак трусостью не назвать, слегка сполз с колен учителя. — Не ёрзай. — беспощадная рука, перехватив парня под живот, легко подтягула его обратно. Шинадзугава надулся — подумаешь, всего чуть-чуть подвинулся! Видимо, недовольство ученика для Гёмей-сана было ОЧЕВИДНО, ведь следующий, куда более сильный шлепок заставил подростка усомниться в своей правоте, а ещё один — полностью пересмотреть взгляды на жизнь. Генья, напрягшись всем телом и почти не дыша, молча приниал удары, которые, судя по ощущениям, только усиливались и усиливались. Поначалу показалось, что притерпеться можно, но это была лишь фантазия, которая разбилась вдребезги при столкновении с жестокой реальностью. «Мужественно» выносить наказание становилось всё труднее: ягодицы словно горели, а каменный столп, совершенно не жалея своего маленького ученика, упрямо продолжал экзекуцию, размеренно шлёпая парня. Тяжёлая ладонь, раз за разом впечатываясь в напряжённые мышцы, заставляла подростка коротко вздрагивать от боли и стыда. Это удивительно — Шинадзугава режет демонов направо и налево, получает тяжелейшие травмы во время миссий, а незначильного унижения и порки от сенсея боится, как маленький ребёнок. Генья мысленно убивает себя в очередной раз: если боишься, то зачем творишь глупости, скажи на милость!? — С-сенсей... — нерешительно позвал подросток в отчаянной, неконтролируемой попытке улучшить своё положение. — Я правда всё понял, простите! — Дитя моё, пожалуйста, молчи и думай о своём поведении. — последовал непробиваемый ответ. — Ну сенсе-ей... — протянул парень, сжимая в кулаках и без того мятую простыню — Ну я же только одно моти взял, а не целый мешок унёс! — И это одно моти было чужим. Кто-то его приготовил, потратил своё время и силы, а ты решил, что можешь просто присвоить его себе. — в строгом голосе зазвучали стальные нотки былого неодобрения. — Пойми пожалуйста, я давно тебя простил. Но я не хочу, что бы мой ученик был вором и обманщиком. Наму амида буцу... — снова расплакался мужчина, капая слезами на голую спину тсугуку и ни на секунду не прекращая экзекуцию. Генья сконфуженно замолчал, твёрдо решив больше не позориться. Наказание и без того было унизительным и стыдным, но втайне подросток надеялся, что хотя бы на время нотации Гёмей его приостановит. Однако не тут-то было — кажется, недопустимость данного действия понимал лишь Шинадзугава. Так что, наскоро взвесив "за" и "против", последний решил, что огребать и слушать лекцию одновременно — это уже слишком. — Хватит вертеться, пожалуйста. — столп прижал парня за поясницу к своим коленям, и лишь сейчас Генья осознал, что всё это время слабовольно ёрзал, ищя несуществующую возможность смягчить силу шлепков. — Веди себя достойно. Почему-то последняя фраза истребителю очень не понравилась. В груди вскипел такой знакомый гнев, который хоть и стал после медитаций поддаваться контролю, всё ещё был частым гостем в душе Шинадзугавы. Возмущённому подростку показалось дико неправильным то, что о достоинстве ему рассказывает тот, кто лупцует его уже битый час за одно дурацкое моти. Высказывать это Генья и не думал, надеясь как всегда перебороть неправильную эмоцию, но слишком сильный, по мнению подростка, удар, просто вывел его из себя. — Довольно уже, хватит! — прокричал он, кубарем скатываясь с колен хашира — Сколько можно-то! Прекрати уже по мне молотить, как по тренировочному манекену! Я же не демон, что б меня так! Химеджима, кажется был удивлён поведением ученика. Тёмные брови трагично свелись у переносицы, а в белых глазах заблестели новые потоки слёз. Жалость это была или недовольство сказать трудно. — Дитя моё, пожалуйста, подойди сюда. — сказал он всё тем же спокойным голосом. — Что бы вы мне задницу отбили!? — Генья, вспомним о совести, перешел-таки на "вы", однако униматься не собирался. — Ну сенсей, ну это одно моти, и мне и так стыдно! Хорош уже! У вас рука-то не устала!? — Тогда хотя бы оденься. — как-то печально попросил Гёмей. Шинадзугава весь вспыхнул от стыда, и, едва не чертыхнувшись, бросился к своей юкате, но подскользнулся и грохнулся на пол, прямо в кучу своей одежды. Это его взбесило, но не остановило, и уже через секунду он полностью оделся, торопясь сделать это до того, как хашира успеет его поднять. — Не надо, я сам! — крикнул подросток, хотя Химиджима и не предпринимал никаких попыток к спасению ученика. Даже наоборот — он сидел ровно, как и раньше, и, кажется, кашлял. Прислушавшись, Генья понял, что мужчина просто-напросто смеялся. — С-сенсей? — истребитель прямо обмер от шока. Каменный хашира редко улыбался, а его смех был ценнее снега летом или белой ночи. — Вы... Чего? — Тренировочный манекен... — проговорил Гёмей. — Дитя моё... — Я... Простите пожалуйста! — парень резко согнулся в глубоком поклоне. Теперь, когда он понимал, сколько лишнего наговорил на пустом месте, хотелось провалиться под землю и не появляться больше никогда. — Извините, я не знаю, что со мной... Извините, я... — Дитя моё, пожалуйста, молчи уже... — Гёмей, даже не пытаясь утереть слёзы со смуглого лица, кажется, перестал веселиться и теперь смотрел на растерянного до предела ученика грустно и ласково одновременно. — Пожалуй, на этом на стоит закончить. А то у меня и в самом деле устанет рука. — тут он снова коротко улыбнулся, а Шинадзугава окончательно сбился с толку. — Можешь идти. Но сегодня во время вечерней тренировки, пожалуйста, выполни три дополнительных подхода отжманий по тысяче. И завтра ты пойдешь и ещё раз извинишься перед продавцом, и всё своё свободное время на следующей недели ты будешь работать в том магазине. Бесплатно. — вынес приговор мужчина. — Да, сенсей. — подросток поклонился. — Простите ещё раз! — Я не злюсь. Иди. И... Генья. — истребитель, который уже успел подойти к сёдзи, удивлённо оглянулся на учителя. — В следующий раз просто скажи "стоп, пожалуйста", ладно? Я пойму. Генья кивнул и, не помня себя от жгучего стыда и странного облегчения, пулей вылетел из комнаты. Гёмей ещё какое-то неподвижно сидел, качая головой и размышляя о событиях этого вечера. По щекам струилась неизменная влага. Воспитание этого ребёнка явно было дорогой с неожиданными поворотами. Очень неожиданными.