Дорога ведьм

Я знаю, кто ты. Я вижу твою тень. Я вижу тени всех, кто подходит к четвёртой стене достаточно близко, чтобы услышать голос Истории и начать Читать. Однажды я рассказала об этом человеку по имени Боб, и он назвал меня сумасшедшей. Я сказала: «Ты совершенно прав, Боб. Но я — не просто сумасшедшая, я ведьма. А это, между прочим, абсолютно разные вещи». Боб ничего не смыслил в Авторах и Читателях. Но мы с тобой не похожи на Боба. Так может, заключим небольшую сделку? Я расскажу тебе Историю, а ты её выслушаешь. Большего мне и не надо. Что до причин… Я открою их, когда настанет время. Тебя это не удивило, верно? В этом заключается досадная и в то же время забавная особенность быть Алисой. Стоит кому-нибудь увидеть это имя, он сразу понимает — впереди ждёт неразбериха. Хаотичный дождь из страниц, полных недомолвок и тайн. Извиняться не буду. Всякий, кто пробовал на протяжении сотен лет оставаться упорядоченным и открытым, быстро понимает, насколько это гиблая затея. Что ж, надеюсь, ты сейчас в удобной позе. Пьёшь чай или, быть может, трясёшься в вагоне метро под грохот колёс — мне отсюда не видно. Позволь, я наконец введу тебя в курс дела. Тейвату пришёл конец. Или новое начало — тут уж как посмотреть. Впрочем, как ни смотри, ситуация скверная. Даже катастрофическая. Хотя «скверная» всё же подходит лучше. Потому что случилось всё именно из-за неё. Из-за скверны. Скрестив ноги, я сижу на вершине холма. Если тебе так интересно, какого именно, то находится он в Мондштадте, недалеко от Храма Тысячи Ветров. Это место силы, где тесно сплелись друг с другом время, ветер и смерть. Поэтому мы его и выбрали. По левую руку над моей головой искрятся звёзды, по правую — разливается слепящее золото, отчего кажется, что над землёй поднялся обломок солнца. Дело в огромном разрыве, который тянется через всю правую половину неба. Это не та пятисотлетняя царапина, оставленная на куполе нацией мечтателей. Это свежая рана, и находится она под куполом, именно в Тейвате. — Разумеется, именно в Тейвате, — говорю я самой себе, потому что обсуждать проблему лучше всего с умным человеком. — Все самые безумные вещи случаются в Тейвате. — Ты просто не видела, как у меня на родине празднуют День Летнего Солнцестояния, — отвечает Ортис. Он стоит у меня за спиной и, время от времени поглядывая то на левую, то на правую половину неба, рисует. Вернее, как он вечно меня поправляет, «пишет». Кисть скользит по холсту — быстро, но чётко, уверенно прорисовывая каждый штрих, каждую мелкую деталь. — Что, там тоже объединяют две параллельные вероятности? — усмехаюсь я. Ортис усмехается в ответ. Свет сходит с ума, и одна половина его лица погружена во тьму, в то время как вторая пылает золотом — кажется, что он надел причудливую театральную маску, грустную и весёлую одновременно. — Ладно, до такого там пока не додумались. — Мы всегда можем подать идею, — задумчиво отвечаю я. Задумчиво, потому что впервые задумываюсь, почему за столько лет брака мы с Ортисом ни разу не бывали у него дома. Ортис перебрасывает кисть в левую руку, крутит правой, пытаясь её размять. Он работает без перерывов уже второй час, но всё равно критически не успевает. Сложно в подробностях передать картину мира, когда каждую минуту мир меняет свои очертания. — Поверь, дефицита идей там не бывает. Поэтому я оттуда и ушёл. Невозможно писать что-то, когда каждые пять минут в твой дом влетает очередной Художник с криком: «А что, если!» У нас ещё ничего. Я слышал, на Аркануме гораздо хуже. Там вообще море идей вышло из берегов и затопило целый город. Я тянусь, смотрю, как сквозь разрыв в небе дождём падают птицы. Все они мертвы — бедняжки не выдержали шторма Воображаемой энергии, который разразился на границе двух вероятностей. — Сложно с вами, последователями Мифус. — Да с тобой, дорогая, не проще. Издаю смешок и наконец вижу, как по склону холма торопливо поднимается сгорбленная фигура. Чем выше она забирается, тем менее сгорбленной становится — первая из прибывших ведьм осознаёт, что никто не ведётся на её игру в старуху, и выпрямляет спину. К вершине её бесформенный плащ обращается утончённым чёрным платьем, а волосы из седых становятся синими, как ледяные воды к северу от Снежной. Только широкополая шляпа с вороньим пером — её любимый атрибут — остаётся неизменной. — Ну и погода, — первым делом говорит Барбелот. — Из-за этого шторма я промахнулась с телепортацией и оказалась в деревне, которой, клянусь, никогда не бывало там раньше. — Её, наверное, из другой вероятности принесло, — отвечаю я. Барбелот хмыкает. — Очевидно. Стоило мне только выйти, как с неба пошёл дождь из кошек и собак. Мне на голову свалилась гигантская чихуахуа! А какой-то деревенщина, вместо того, чтобы помочь, стоял и писал вилами на воде. Ортис не сдерживает смешка, и Барбелот награждает его убийственным взглядом, от которого, говорят, в Фонтейне сразу наступает дефляция. — Ещё один смешок, Художник, и эти вилы окажутся у тебя в… — В?.. — не отрываясь от работы, вскидывает бровь Ортис. — Не вынуждай женщину сквернословить, — чеканит Барбелот и на каблуках разворачивается ко мне, отжимает мокрые волосы. — Мир сошёл с ума. Мы долго сдерживали этот шторм, но теперь старые способы не работают. Надеюсь, у тебя есть идеи, как помешать слиянию, милая. Я улыбаюсь. Идеи есть, но в подробности я её пока не посвящаю: Шабаш ещё не в сборе. — Не хочу нагнетать, — продолжает Барбелот, — но я тут почитала судьбу, пока это было возможно. Если проиграем, оба наших мира схлопнутся в чёрную дыру. Проклятый Принц Бездны! Я не понимаю, почему мы до сих пор не выбросили этого мальчишку во внешнюю вселенную. — Потому что скидывать его на внешнюю вселенную безответственно, — говорит Ортис. — Потому что он привязан к Ирминсулю, — говорю я. — Потому что это нарушит Сценарий, — говорит голос Николь в наших головах. Она появляется из вспышки света и предстаёт перед нами во всей своей ангельской красе. Её белые волосы шёлком ниспадают до колен, а на лбу сверкает венок, украшенный серебряным серпом умирающей луны. Тонкий полупрозрачный плащ за спиной кажется крыльями. А если уж быть точной, это тонкие полупрозрачные крылья кажутся плащом. Сияние Николь настолько безупречно, что его не способен исказить даже конец света. Гляжу на неё, и в голове вспыхивает привычная мысль: моя дочь — моя маленькая копия, а вот сын Николь совершенно на неё не похож. Во всём — кроме одного. Внутреннего стержня. — Кого мы ещё ждём? — спрашивает Ортис, бросая беглый взгляд на разорванную часть неба. Кажется, там опять что-то изменилось, потому что он тихо ругается себе под нос и спешно правит картину. Барбелот находит на платье кошачий волос и брезгливо отряхивается. — Октавия не придёт? — Она занята в своём Тейвате, — качаю головой я. — Ты же знаешь, она у нас редкая гостья. Но мы связывались, и она пожелала нам удачи. — Пф! Надеюсь, у неё есть достойное оправдание пропускать один из самых ответственных моментов в истории нашего Тейвата. Между прочим, у нас Сценарий не менее важный, чем у неё. — Да, но прямо сейчас она, кажется, застряла в бесконечном цикле борьбы со скверной и не может покинуть свою вероятность, потому что вынуждена постоянно её переписывать, — отвечаю я. — Я не успела уловить подробности. Из-за этого шторма Воображаемая связь работает хуже некуда. Не исключено, что сигнал задерживается на несколько десятилетий. — Леди, — вмешивается Ортис. — Я понимаю, ведьминские сплетни — это ужасно важно, но удерживать Образ становится всё труднее. Мы не можем как-то форсировать события? Я машу рукой, призывая Барбелот и Николь идти за мной. Мы останавливаемся у холста, до которого Ортис снова и снова дотрагивается кистью. Он терпеливо ждёт, когда мы будем готовы. Я вижу, как подрагивают его руки, ощущаю, как его усталость начинает наползать на картину тёмной виньеткой, от которой Образ становится зыбким и нестабильным. Он прав — нужно спешить. — Рэйн встретит нас там, — говорю я, предвосхищая вопросы. — Она научилась перемещаться по Асфодели? — удивляется Барбелот. — Не все тратили последние годы на ежедневную головомойку ученицы и создание фальшивых денег для оплаты жилья, — замечает Николь. Тот факт, что у столь нежного создания на самом деле такой острый язычок, по обыкновению обезоруживает даже неприступную Барбелот. Всё ещё думаю, что подлинная сила Николь — не в могуществе феи, а в умении язвить, оставаясь при этом милашкой. Николь одаривает Барбелот улыбкой и обхватывает за плечи Ортиса — для этого ей приходится встать на цыпочки. Он хочет помочь, склониться, но она останавливает его мягким жестом, и я чувствую, как от мысленного импульса между ними легонько колеблется воздух. Ортис выпрямляется и сосредотачивается на картине. Торопливо, но при этом скрупулёзно сверяет её с текущим обликом реальности. Темп изменений замедлился, и это окно подходит для перехода как нельзя лучше. Ортис тоже понимает это и достаёт вторую кисть, с позолоченной ручкой. — Времени мало, — он виновато глядит на меня. — Ничего. Нарисуй, как сможешь. Уголок его губ дёргается в улыбке — той самой, в которую я влюбилась бесчисленные годы назад. Она таит тепло и при этом является воплощением Ортиса, его распахнутой настежь души, отражение которой я время от времени улавливаю в нашей дочери. — «Напиши», Ли́са. Я пишу, а не рисую. Я не успеваю выловить в реке мыслей подходящую шутку: Ортис наотмашь проводит кистью по холсту, и Образ обретает форму, становится осязаемым, настоящим. То, что совсем недавно было картиной, заменяет собой реальность. Ортис не просто накладывает Образ сверху — он вынимает фрагмент мира и вставляет на его место свой. Вторым росчерком кисти он добавляет в Образ своё Намерение. Повинуясь его движениям, энергичным и точным, как у дирижёра, мир на вершине холма идёт рябью — будто озёрная вода, в которую бросили камень. — Удачи, — говорит Ортис. — Я свяжусь с тобой, когда нам понадобится путь обратно, — обещает Николь. Теперь она уже похожа на настоящую фею — воплощение святости, рядом с которой я особенно остро ощущаю себя грешницей. — Пожалуйста, воспользуйся этим, чтобы отдохнуть. — Надеюсь, за это время мир не исчезнет, — отзывается Ортис. Мы обмениваемся усмешками. Ортис поднимает кисть к небу, и рябь становится такой сильной, что её можно ухватить руками и раздвинуть. Именно это мы и делаем. Я хватаюсь с одного края, Барбелот — с другого, а Николь, не двигаясь с места, расширяет проход от центра. В конце концов нам удаётся сотворить полноценную дверь, и Николь вбегает в неё первой, чтобы удержать с той стороны. Ортис содрогается, но кисть не выпускает, хотя она уже рвётся у него из руки, разбрасывая во все стороны золотые искры — Воображаемое пространство слишком неустойчиво. — Иди, — говорю я Барбелот. — Старшим надо уступать, — криво ухмыляется та. Времени упрямиться нет, и я вбегаю в дверь, хватаюсь за её край с другой стороны. Несмотря на наши с Николь усилия, проём неумолимо сужается. Я начинаю волноваться. Лишиться руки — это не страшно. Руки имеют свойство отрастать или заменяться подручными материалами (протезами, скверной, частями монстров, нужное подчеркнуть). А вот утратить часть души — это уже серьёзно. Для любого человека. А для ведьмы особенно, ведь в её истории каждая страница имеет огромное значение. Именно жизнь куёт из женщины ведьму — не наоборот. Я боюсь, что Барбелот не успеет. Дверной проём всё больше походит на щель. Но прежде, чем он закрывается окончательно, мимо меня пролетает широкополая шляпа с вороньим пером. В следующее мгновение Барбелот появляется прямо под ней, и шляпа, элегантно покружив на манер пера, опускается ей на голову. — Старый добрый трюк, — говорит Барбелот, поправляя поля. — Ни разу не подводил. Проход в реальность закрывается. Мы обмениваемся взглядами. У каждой из нас на лбу написано желание затащить сюда Принца Бездны — просто так, чтобы в следующий раз было неповадно сталкивать две вероятности и устраивать в мире полный тарарам. Но мы знаем, что так нельзя. Не по Сценарию. И потом, мы все понимаем, что пускать Принца Бездны в Асфодель нельзя. Почему, спросишь ты? Ну… Я поднимаю голову, осматриваюсь. Я привыкла видеть Асфодель во снах, но ещё ни разу не бывала тут физически. Для живого и бодрствующего человека местное пространство ощущается странным, неестественным. Здесь тяжело дышать и ещё тяжелее двигаться. Мы шагнули на запретные земли и начинаем игру по правилам, о которых имеем весьма смутные представления. Потому что до конца Асфодель не понимает никто. Думаю, даже её создатель. Так бывает: творение превосходит творца. В нашей Истории такое случается довольно часто. Мы стоим где-то в сельской местности, у начала широкой дороги, проложенной несчётными повозками. На мили вокруг простираются пустующие луга, и лишь на горизонте недостижимой тенью маячит исполинское древо с розовой листвой. А над его макушкой полыхают золотые молнии и ворчит гроза — отражение Воображаемого шторма, единственный источник шума в окутавшей нас вдруг тишине. В ночном сумраке над нашими головами сверкают звёзды — осколки человеческих судеб. А за ними молчаливо наблюдает полная луна. Её лик пронизан печалью, и Николь глядит на неё с очарованием и тоской. — Не так я представляла себе истинную Асфодель, — говорит Барбелот. — Не думаю, что она предстала перед нами в своём истинном облике, — возражаю я. — Скорее, это воплощение нашего совместного бессознательного. — Здорово, — вздыхает Барбелот. — Чьё бессознательное затащило нас в деревню? Николь отвечает невинной улыбкой. Я скольжу взглядом по дороге. Ей не видно ни конца, ни края. Кажется, что по ней можно добраться до любой точки мироздания. Может, так оно и есть. В конце концов, Асфодель — это удивительное, трансцендентное место. Оно существует везде и нигде одновременно, оно служит перекрёстком реальностей, обителью снов, перепутьем между жизнью и смертью. Здесь души пишут свои судьбы под светом луны, а в конце пути улетают навстречу солнцу и там, в его согревающих объятиях, рассыпаются ворохом страниц, из которых рождаются новые истории. И именно здесь мы реализуем план, который позволит удержать вероятности от слияния. Всё остальное сделают герои основной Истории. Пускай сверкают и играют отведённые роли — мы же, подобно механикам сцены, обеспечим им эту возможность. Дадим главный ресурс в любой войне. Время. — Всё было бы гораздо проще, будь с нами Андерсдоттер, — словно прочитав мои мысли, замечает Барбелот. — Не думаю, — возразила Николь. — Даже Ортис не может остановить слияние вероятностей. А Андерсдоттер никогда не обладала полным потенциалом Фикциолога. От силы она выиграла бы нам ещё пару дней. Я киваю. Немного грустно, потому что Андерсдоттер сейчас и правда не хватает. Не из-за её сил — просто у неё в запасе всегда была история, от которой сердце наполнялось спокойствием и уверенностью. Я вздыхаю. Андерсдоттер больше нет. Теперь наши спокойствие и уверенность зависят от нас самих. Поднимаю руку и смотрю на неё с удивлением: в ней неожиданно появляется фонарь. Его свет отбрасывает на дорогу золотистые блики, вселяет немного храбрости и щепотку приподнятого настроения. Оно в ведьминской работе очень важно: без приподнятого настроения все чары обращаются проклятиями. Может, в каком-то смысле Андерсдоттер всё ещё с нами. Если так подумать, здесь, в Асфодели, с нами вообще все — кто живёт, кто умирает, кто ещё не родился и кто давно ушёл. Это хорошо. И ещё это очень, очень плохо. — Пойдём, — зову я. — Нужно найти Рэйн. Мы обмениваемся взглядами, а затем, не сговариваясь, одновременно ступаем на дорогу.

Вместо титров: Kathryn Hahn, Sasheer Zamata, Ali Ahn, Patti LuPone — The Ballad of the Witches' Road (Sacred Chant Version)

Follow me, my friend

To glory at the end