Загадка

      Воздух вырвался из его лёгких одним коротким, обжигающим выдохом. Казалось, она забрала с собой всё дыхание. Его руки, всё ещё вцепившиеся в её талию сквозь тонкую ткань платья, инстинктивно сжались сильнее, чтобы удержать её – или самого себя – от падения. Мир сузился до точки соприкосновения: её пальцы, впившиеся в волосы на его затылке, её губы, мягкие и настойчивые под его губами, её тело, прижатое к нему всем своим весом. Он был готов раствориться в этой хватке, исчезнуть, отдать всё, что имел, лишь бы этот миг растянулся в вечность.       Но вечность длилась несколько ударов сердца.       Здравый смысл, острый и безжалостный, как лезвие, вонзился в этот туман. И ещё – отдалённые, но неумолимо приближающиеся шаги где-то в соседнем коридоре. Кто-то шёл. Он оторвался от неё резко, почти грубо, как будто его отбросило невидимой силой.       Лилит отшатнулась, будто её ошпарили. Её глаза, широко раскрытые, смотрели на него в полумраке, полные шока и чего-то дикого, неопознанного. Она подавила мгновенный порыв поднести пальцы к губам, будто пытаясь стереть след, и сжала их в кулаки по швам. Дыхание её сбилось, грудь высоко вздымалась под тёмно-зелёным платьем.       — Это… — выдохнула она, медленно покачивая головой, будто пытаясь стряхнуть с себя наваждение. Внутри бушевал хаос: обжигающие воспоминания о его губах, ледяной ужас перед последствиями, дикое, неконтролируемое ликование и горький привкус предательства – себя самой, своих правил, своей роли.       Тео наблюдал за ней, его собственное дыхание ещё не пришло в норму. Он видел её растерянность, её борьбу. И чтобы защититься, чтобы вернуть хоть какую-то почву под ногами, на его губы наползла привычная, защитная усмешка. Он провёл рукой по растрёпанным кудрям, откидывая их со лба.       — Это ошибка? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло, но с нарочитой лёгкостью.       Лилит молчала. Она сама не знала ответа. «Ошибка» – было слишком мелким, неверным словом для того урагана, что пронёсся между ними. Это было похоже на взрыв, на сброс всех масок одновременно, на что-то неизбежное и пугающе правое.       — Возможно… — наконец прошептала она, глядя куда-то мимо его плеча.       Его усмешка стала шире, горькой.       — «Возможно», — повторил он, и в его голосе зазвенела знакомая колкость, возвращающая их в безопасные, вражеские воды. — Классика, Кэрроу. Ни «да», ни «нет». Просто удобная дымовая завеса.       Его слова, как щелчок бича, вернули её к реальности. Защитная броня, дававшая трещины, начала снова срастаться.       — А что ты хотел услышать, Нотт? — её голос тоже зазвенел, но уже сталью. — Признание в вечной любви после одного спонтанного, глупого… — она запнулась, не в силах назвать это, — …порыва?       — Спонтанного? — он фыркнул, делая шаг вперёд. Пространство между ними снова стало полем боя. — Да ничего в этом не было спонтанного! Это висело в воздухе, между нами, с того момента, как ты показала мне эту чёртову руну! Ты это чувствовала, и я чувствовал!       — Это было слабостью! — выпалила она, её глаза вспыхнули. — Минутной слабостью от пережитого стресса! От того, что всё получилось! Ничего больше!       — О, конечно, — он язвительно рассмеялся. — Просто «слабость». Как и наша сальса, да? Как и то, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу? Всё это просто случайность, да, Кэрроу? Удобная теория.       — Перестань навязывать мне свои фантазии! — она сжала кулаки так, что костяшки побелели даже сквозь перчатки. — Ты воспользовался моментом! Моей растерянностью!       — Я воспользовался? — его голос стал опасным шёпотом. — А кто первым ответил? Кто вцепился в меня так, будто я её последняя надежда? Это была не растерянность, Лилит. Это была искренность. Та самая, которую ты так яростно прячешь ото всех. И это тебя пугает больше всего.       Его слова попали в самую точку. Они обнажили ту самую правду, которую она отчаянно отрицала даже перед самой собой. Это её и взбесило.       — Ты ничего не понимаешь! — её голос сорвался на полтона выше. — Ты не понимаешь, чем это грозит! Она видела нас сегодня! Она всё узнает! И этот… этот идиотизм только подтвердил её худшие опасения! Ты поставил под удар не только себя, но и весь наш план!       — План? — Тео резко отмахнулся, будто слово было мухой. — Чёрт с ним, с планом! Я сейчас не о плане! Я о том, что было здесь, секунду назад! Или ты и правда настолько запугана, что готова назвать единственную по-настоящему живую минуту за последние годы «ошибкой»?       — Да! — крикнула она, и в её голосе прозвучала отчаянная, испуганная убеждённость. — Потому что «живые минуты» в моём мире заканчиваются болью! Для всех! Ты хочешь стать следующей её мишенью? Хочешь, чтобы из-за этой… этой вспышки, с тобой случилось то же, что с отцом твоего отца? Ты же знаешь историю!       Она увидела, как его лицо на мгновение исказилось – от ярости, от боли, от признания правды в её словах. Но он не отступил.       — Значит, так и будем жить? — прошипел он. — В тени её угроз? Прятать всё настоящее, потому что оно «опасно»? Прекрасная жизнь, не спорю.       — Это не жизнь, это выживание! — парировала она, и в её глазах блеснули слёзы – слёзы бессильной ярости. — И ты своей глупой, благородной романтикой только всё усложняешь! Мы не можем себе этого позволить! Я не могу себе этого позволить!       Они стояли, тяжело дыша, почти нос к носу, два острова ярости и боли в темноте коридора. Порыв нежности и страсти выгорел, оставив после себя пепелище страхов, обид и горького понимания непреодолимых преград.       — Значит, так, — наконец сказал Тео, и его голос стал плоским, пустым. Он отступил на шаг, разрывая то напряжённое поле, что висело между ними. — Ошибка. Слабость. Угроза плану. Понял. Принял.       Он повернулся и взял с пола бутылку огненного, которую выпустил, когда тянулся к ней.       — Насчёт выпить… — он мотнул головой, не глядя на неё, — …забудь. Иди… выживай. Как умеешь.       И он зашагал прочь, в противоположную от неё сторону, его силуэт быстро растворился в тени. Лилит осталась стоять одна, прижавшись спиной к холодной стене. Дрожь, которую она сдерживала, наконец вырвалась наружу. Она поднесла дрожащие пальцы к губам, которые ещё хранили тепло его прикосновения. Внутри всё кричало от противоречий: одна часть жаждала бежать за ним, другая – ледяным ужасом цеплялась за его отступление как за спасение. Он был прав. И она была права. И эта неразрешимая правда разрывала её на части. Она глубоко, с надрывом вдохнула и, собрав всю волю в кулак, толкнула себя от стены и зашагала к своей комнате, оставляя в темноте коридора призрак того поцелуя и горький осадок от первой, яростной и безнадёжной ссоры, которая отныне будет висеть между ними тяжёлым, невысказанным грузом. Их чувства только зародились – и сразу же попали в ледяную воду страха и реальности. Им предстояло долго и мучительно разбираться, что же это было на самом деле, и есть ли у этих ростков шанс выжить в их мире.              Лилит уже почти добралась до поворота, ведущего в Слизеринские подземелья, когда её фамилия, выкрикнутая сзади, врезалась в тишину, как нож в спину. Голос был знакомым, но тембр… Тембр был чужим. Лишённым всякой притворной мягкости, грубым и плоским, как сталь.       Она резко развернулась. В тусклом свете факела, вмурованного в стену, стоял Ваня. Но это был не тот Ваня, которого она знала. Его осанка, всегда такая открытая и чуть неловкая, теперь была напряжённой, готовой к броску. Безгранично голубые глаза, обычно сиявшие наивным восхищением, сейчас искрили холодным, неоформленным гневом. Он поравнялся с ней, и его движение было не плавным, а резким, хищным. Не глядя, он достал из расстёгнутого на груди пиджака пачку сигарет и закурил, не выпуская её из-под прицела своего взгляда. Настоящего взгляда, который он всё это время так тщательно от неё скрывал.       — И что это было? — его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень.       Лилит инстинктивно скрестила руки на груди, защитный жест. Её дыхание, и без того сбитое после сцены с Тео, участилось.       — Что было? — парировала она, заставляя свой голос звучать ровно, хотя внутри всё дрожало от адреналина и отвращения.       — Эта… выходка с Ноттом, — он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасной. Запах табака, смешанный с чем-то горьким и чужим, ударил ей в лицо. — Забыла, кому принадлежишь, Кэрроу? Кто тебя прикармливает? Кто тебе позволяет дышать?       Его взгляд, скользнув по её лицу, зацепился за губы. Зрачки сузились. Он протянул руку, и его большой палец, грубый и холодный, провёл по её нижней губе, стирая остатки размазанной помады цвета винного камня.       — Что это? — прошипел он, разглядывая тёмный след на своей коже, как улику. Потом его рука взметнулась с неожиданной силой и вцепилась в её волосы, в те самые, что недавно трепал Тео. Боль, острая и унизительная, заставила её вскрикнуть. Он дёрнул, подтягивая её лицо к своему. — С кем? — его дыхание, пахнущее алкоголем и злобой, обожгло её кожу. — С Ноттом? Говори, шлюха?       — Отпусти, — сквозь зубы выдавила Лилит, её пальцы вцепились в его запястье, пытаясь оторвать железную хватку, но он был явно сильнее.       — Шавка, — бросил он с презрительной усмешкой. Его свободная рука схватила её за подбородок, грубо приподнимая его, заставляя смотреть прямо в эти ледяные, чужие глаза. — Грешно, знаешь ли, целоваться с тем, с кем мамочка запрещает общаться. Особенно когда ты… в отношениях. — Он произнёс последнее слово с откровенным, грязным намёком. — Я тоже могу запачкать твою репутацию. Глубже, чем ты думаешь. Показать всем, какая ты на самом деле доступная…       Отвращение и ярость вспыхнули в Лилит белым, чистым пламенем, затмив страх. Она перестала вырываться. Её тело на мгновение обмякло в его хватке, и он, почувствовав это, усмехнулся ещё шире, приняв за капитуляцию.       И тогда её правая рука рванулась не к его руке, а вниз, к складкам платья, к тонкому, прикреплённому к поясу подвязке, где всегда лежала её палочка. Движение было отточенным, молниеносным – годы жизни под угрозой сделали своё дело.       — Отпусти! — это уже был не просьба, а приказ, полный такой ледяной, смертоносной силы, что Ваня инстинктивно дрогнул.       Но было поздно. Кончик её палочки уже был направлен прямо в центр его груди.       — Флиппендо! — прошептала она, и взрывная волна ударила в него с такой силой, что он отлетел на несколько метров, с грохотом ударившись спиной о противоположную стену. Хватка на её волосах и подбородке разомкнулась, оставив жгучую боль.       Лилит выпрямилась, её дыхание было тяжёлым, а глаза горели изумрудным адским огнём. Она не опускала палочку.       Ваня, откашлявшись, медленно поднимался с пола. На его лице не было страха, лишь дикая, неприкрытая ярость и… странное, голодное любопытство.       — Ого, — хрипло произнёс он, потирая грудь. — Коготки-то острые… Мамочка не учила уважать будущего мужа?       — Ты мне не муж, — прошипела Лилит, её голос дрожал от ярости, но рука с палочкой была твёрдой, как скала. — Ты – жалкая, никчёмная пешка в её игре. И в моей – тоже. И если ты ещё раз посмеешь прикоснуться ко мне без моего разрешения, если ещё раз назовёшь меня грязными словами…       Она сделала шаг вперёд, и её тень, гигантская и уродливая от света факела, накрыла его.       — …я не стану бежать к маме или к Нотту. Я сама разберусь с тобой. И поверь, — её губы растянулись в ледяную, недобрую улыбку, — я знаю заклинания пострашнее, чем «Флиппендо». Заклинания, от которых не отмыться. Которые оставляют след не на репутации, а на самой душе. Ты думаешь, я просто холодная кукла? Я – Кэрроу. И мы умеем калечить так, что это помнят поколениями. Понял?       Он смотрел на неё, и в его глазах наконец мелькнуло нечто помимо ярости – расчёт, переоценка. Он видел не испуганную жертву, а хищницу, загнанную в угол и оскалившую клыки. И эти клыки оказались острее, чем он предполагал.       — Понял, — наконец пробормотал он, медленно поднимаясь во весь рост. Его взгляд скользнул по её палочке, по её лицу, и в нём появилось что-то новое – не уважение, но признание угрозы. — Играем, значит, в открытую. Хорошо.       — Мы не играем, — холодно парировала Лилит, наконец опуская палочку, но не убирая её.       Развернувшись, не дожидаясь ответа, она зашагала прочь, оставляя его одного в полумраке коридора. Её спина была прямой, шаги – твёрдыми, но внутри всё выло от ярости, унижения и леденящего ужаса от того, как легко маска спала с того, кого она считала хоть каким-то подобием безопасной гавани. И от осознания, что теперь у неё два открытых врага. И один из них только что прикоснулся к ней с такой ненавистью, что даже память об этом жесте заставляла её кожу покрываться мурашками.                     Как только Тео переступил порог гостиной Слизерина, звуковая волна ударила ему навстречу. Громкая, ритмичная музыка, на которую явно не поставили бы в Большом зале, окутала его, вытесняя тишину коридоров. Воздух здесь был густым, тёплым и сложным: табачный дым смешивался со сладковатым паром от курильницы с какими-то травами, запахом дорогого виски и резковатым одеколоном. Свет был приглушённым – несколько шаров-светильников парили под потолком, отбрасывая на стены, увешанные зелёными и серебряными гобеленами, двигающиеся разноцветные пятна.       Он замер на мгновение, впитывая картину. Дафна Гринграсс и Драко Малфой, казалось, окончательно сбросили все светские оковы. Они стояли не на полу, а на низком лакированном кофейном столике, вокруг которого валялись пустые бокалы. Драко, с расстёгнутым воротником рубашки и снятым фрачным пиджаком, держал Дафну за талию, а она, забыв о своей безупречной осанке, запрокинула голову и смеялась, её серебристо-голубое платье мерцало при каждом движении. Их танец был далёк от вальса – это было синхронное, почти животное раскачивание в такт музыке, полное счастливой, беззаботной близости.       Пэнси Паркинсон восседала в центре большого бархатного дивана, словно королева на троне. Перед ней на столике выстроился целый ряд стопок, наполненных жидкостью всех цветов радуги – от изумрудно-зелёного до ядовито-розового. Она методично, с видом дегустатора, осушала одну за другой, её щёки горели румянцем, а глаза блестели лихорадочным, победным огнём. Казалось, она выпивала всю накопившуюся обиду, страх и напряжение последних дней.       У дальнего книжного шкафа, возле массивного камина, где весело потрескивали поленья, Блейз Забини стоял в расслабленной позе, беседуя с Седриком Диггори. Хогвартский чемпион, казалось, тоже позволил себе расслабиться, улыбаясь и кивая. Блейз что-то оживлённо рассказывал, жестикулируя, а потом, заметив третьекурсника-слизеринца у магического проигрывателя, крикнул ему что-то, явно прося добавить басов. Парень кивнул, и бит стал ещё глубже, заставляя вибрировать стекла.       Именно в этот момент Блейз заметил Тео. Его лицо озарила та самая, лучезарная и немного хищная улыбка. Он по-дружески хлопнул Седрика по плечу и направился через комнату, ловко лавируя между танцующими парами и группами смеющихся студентов.       — Ты где пропадал? — Блейз подошёл вплотную, его тёмные глаза сразу же стали сканировать лицо друга с профессиональным интересом знатока. — О-о-о… — он протянул, и его улыбка стала ещё шире, полной понимания. — Или ты пропадал с кем-то?       Он поднёс указательный палец к своим собственным губам, а затем провёл им по воздуху в направлении Тео – немой, но красноречивый жест.       Тео, ещё находясь под влиянием ярости и горечи от ссоры, машинально провёл тыльной стороной ладони по своим губам. Отвёл руку и замер. На светлой коже, рядом с суставом указательного пальца, явственно виднелся размазанный алый след. Помада цвета винного камня.       — Ну, ну-ну-ну, — затараторил Блейз с нескрываемым удовольствием, хватая Тео за локоть и таща его в самый эпицентр веселья. — Не молчи, чёрт тебя дери! Говори. Кого осчастливил?       — Да если бы… — хрипло пробормотал Тео, вырывая руку. Его взгляд искал спасения и нашёл его в виде стоячего столика, уставленного бутылками. Он схватил ближайший бокал, до краёв наполненный огненным виски, и залпом осушил его. Жидкость обожгла горло, но внутренний холод не отступил. — Когда они это так успели? — Он мотнул головой в сторону Дафны и Драко, всё ещё царящих на столике.       — Они ещё в зале начали «отмечать наш фурор», как выразилась Гринграсс, — усмехнулся Блейз, облокачиваясь на спинку дивана рядом с Пэнси. Та, не обращая на них внимания, протянула руку к очередной стопке. — Только вот… виновницы торжества нигде не видно. Не появлялась.       — Вот и славно, — отрезал Тео, и в его голосе прозвучала такая горечь, что Блейз на мгновение приподнял бровь. Но Тео уже отворачивался. Ему нужно было движение, шум, что угодно, чтобы заглушить вой в собственной голове и память о её глазах – сначала тёплых, потом ледяных.       Его взгляд выхватил из полумрака у книжных полок другую фигуру. Флёр Делакур. Французская чемпионка умудрилась втереться в компанию. И, вопреки всем своим декларируемым традициям и романтическому образу, на ней было платье. Если это можно было назвать платьем. Это был короткий, блестящий наряд из чёрной ткани, больше похожий на роскошный топ, соединённый с юбкой-мини. Оно откровенно подчёркивало каждую линию её тела. Она ловила на себе восхищённые и оценивающие взгляды нескольких старшеклассников.       Тео, схватив со стола ещё один полный бокал, решительно направился к ней. Это был побег. Яркий, шумный, бессмысленный побег от самого себя. От алого следа на руке. От слов «ошибка» и «слабость», которые продолжали звучать у него в ушах громче любой музыки. Блейз, наблюдая за его уходом, покачал головой, но ничего не сказал, лишь обменялся многозначительным взглядом с Пэнси, которая, кажется, всё слышала, несмотря на свой алкогольный туман. Вечеринка бушевала, но под её весёлым гулким поверхностным слоем для каждого из них кипели свои, глубокие и неспокойные воды.       Тео подошёл к Флёр с видом человека, которому нечего терять. Его обычная, слегка насмешливая манера сменилась на что-то более прямое, заряженное той самой яростью и обидой, которые он пытался утопить в виски.       — Делакур, — сказал он, перекрывая музыку. — Слышал, ты ищешь настоящих впечатлений от Хогвартса. Вальс – это скучно. А вот это… — он кивнул в сторону бушующего танцпола, где ритм был тяжёлым и чувственным, — …это уже ближе к делу.       Флёр оценила его взглядом – с ног до головы, задержавшись на расстёгнутом воротнике и тёмных глазах. В них читалось не просто желание развлечься, а что-то опасное, острое. И это её заинтересовало. Она улыбнулась, и её улыбка была такой же ослепительной и бездушной, как сверкание её платья.       — Tu crois que tu peux me suivre?  — бросила она вызов, её акцент делал слова ещё более соблазнительными.       — Попробуем, — парировал Тео, и, не дожидаясь её согласия, взял её за руку и втянул в самую гущу танцующих.       Их танец не имел ничего общего с плавностью вальса или даже страстной сальсой. Это была агрессивная, почти соревновательная близость под тяжёлый бит. Флёр, как и ожидалось, была прекрасна и пластична, её движения были вызовом самому себе. Тео отвечал ей с той же энергией, но его взгляд был где-то далеко. Он не видел её. Он видел зелёные глаза, полные сначала страсти, а потом ледяного огня. Он чувствовал не её тело, а память о другом прикосновении, более хрупком и настоящем. Он танцевал против чего-то. Против Лилит, против её слов, против собственной слабости.       Музыка нарастала, ритм становился всё более гипнотическим. Флёр, захваченная азартом и, возможно, темным флером, который исходил от Тео, прижалась к нему ближе. Её руки обвили его шею. Он ответил, его руки опустились на её талию, но в этом жесте не было нежности – лишь отчаяние и желание забыться. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Её дыхание пахло сладким ликёром. Он видел её полуприкрытые ресницы, её губы, приоткрытые в усмешке.       И тогда он наклонился. Это не было порывом влечения. Это был акт саморазрушения. Глупый, отчаянный жест человека, пытающегося стереть одну печать другой. Их губы встретились. Поцелуй был жарким, умелым, пустым. В нём не было ничего от того электрического заряда, что сводил с ума в тёмном коридоре. Это была просто плоть, движение, вкус чужих духов и горечь виски. Тео целовал её, но всё его существо кричало о предательстве – предательстве самого себя.       Именно в этот момент дверь гостиной снова открылась. В проёме, залитая светом из коридора, появилась Лилит.       Она уже сменила бальное платье на простые чёрные брюки и тёмный свитер с высоким воротником, который почти скрывал шею, будто пытаясь укрыться от всего мира. Её волосы были стянуты в небрежный хвост, а на лице не осталось и следа макияжа, кроме едва заметных тёмных кругов под глазами – отметин усталости и пережитого напряжения. Она выглядела хрупкой, почти прозрачной, и смертельно уставшей. Её взгляд, пустой и отстранённый, скользнул по комнате: задержался на пьяной, но счастливой Пэнси, на Драко и Дафне, беззаботно танцующих на столике, и наконец нашёл Тео. Увидела его в объятиях Флёр, их сцепившиеся в жарком, бесстыдном танце силуэты в самом центре всеобщего внимания.       Что-то внутри сжалось в холодный, твёрдый комок. Она отвела глаза и направилась к столику, ломящемуся от бутылок и бокалов. Налила вина, проклиная про себя Блейза и его гениальную идею устроить послесловие именно здесь, в её факультетской гостиной, где не было возможности просто скрыться.       Сначала она пила, чтобы заглушить жгучую, новую боль под рёбрами. Бокал за бокалом, бутылка сменяла бутылку. Алкоголь начал делать своё дело – острые углы чувств притуплялись, мир становился мягче, гудел приятным фоном. И на её лице, сама собой, начала расцветать улыбка. Искренняя, чуть пьяная. Она смотрела на Драко и Дафну – они, такие обычно сдержанные, сейчас искренне, по-детски веселились. Смотрела на Блейза и Пэнси, которые, кажется, за те дни, что она отгораживалась, сблизились снова, и между ними витало что-то тёплое и нежное. Это было хорошо. Это было настоящее. И за это можно было выпить.       А потом её взгляд снова цеплялся за Тео и Флёр. И улыбка спадала, как будто её сдувало ледяным ветром. Она видела, как его руки скользят по её спине, как их тела сливаются в танце, а потом… потом она увидела, как он наклоняется, и их тени сливаются в одну. Она отвернулась, прежде чем картина завершилась, и с силой дёрнула пробку из очередной бутылки, наливая себе прямо в горло, уже не разбирая вкуса.       Захватив бутылку наполовину опустошённого огненного, она направилась к дивану, где устроились Блейз и Пэнси. Та, завидев её, оторвалась от плеча Забини, её заплетающийся язык пытался выразить возмущение.       — Милая, ну у нас же вечеринка, — протянула Пэнси, размахивая рукой, будто указывая на весь окружающий их гламурный хаос. — Свитер… и брюки… Ты серьёзно? Где гламур? Где шик?       Лилит опустилась рядом с ними на мягкий ковёр, прислонившись спиной к дивану. Её улыбка вернулась – кривая, пьяная, но беззлобная.       — Зато удобно, — ответила она, делая глоток прямо из горлышка. — Не душит, не жмёт, не нужно следить за шлейфом. Идеальный наряд.       Блейз, сиявший, как кот, накормленный сметаной, положил одну руку на плечо Лилит, а другую оставил на Пэнси.       — Кошка, — сказал он, и его голос был густым от выпитого и от счастья. — Я сейчас самый счастливый человек в Хогвартсе. Сижу в самом эпицентре красоты и остроумия. Две самые прекрасные дамы Слизерина – мои спутницы в этот славный вечер. Жизнь удалась.       — Лесть, Забини, — фыркнула Пэнси, но прижалась к его плечу чуть сильнее.       — Не лесть, а констатация факта, Паркинсон, — парировал Блейз, подмигивая Лилит. — И наша вторая дама, хоть и в свитере, всё равно затмевает всех этих… — он мотнул головой в сторону танцпола, — …всех этих старающихся.       Лилит усмехнулась, но её взгляд снова потянулся туда, где был Тео. Теперь он стоял у стойки, разговаривая с кем-то, но его поза была напряжённой, а взгляд метался. Их глаза встретились на секунду через весь зал. Он замер. Она медленно, нарочито демонстративно, подняла бутылку и сделала ещё один глоток, прежде чем отвернуться обратно к друзьям.       — Так, — сказала она, пытаясь собрать пьяные мысли в кучу. — Значит… ты и Пэнси… это снова «мы»? Или просто атмосфера праздника?       Пэнси залилась румянцем, что было заметно даже сквозь её макияж.— Мы… мы ещё не обсуждали, — пробормотала она, играя пряжкой на поясе своего платья. — Но… но атмосфера, да, определённо что-то… атмосферное.       Блейз лишь загадочно улыбнулся и обнял Пэнси за плечи. Лилит почувствовала тёплую волну облегчения за них. Хоть у кого-то в этой дурацкой истории всё складывалось хорошо.       Именно в этот момент дверь гостиной снова распахнулась. На пороге, залитый светом, стоял Ваня Кураж. Он был один. Его форма была слегка помята, волосы растрёпаны, но на лице не было ни тени прежнего унижения или ярости. Было холодное, сосредоточенное спокойствие. Его взгляд, голубой и безэмоциональный, быстро оббежал комнату, нашёл Лилит на полу у дивана, скользнул по ней, а затем прилип к фигуре Тео у бара.       Он ни с кем не здороваясь, направился прямо к нему. Шёл медленно, не спеша, но его походка была тяжёлой и неумолимой. Музыка ещё играла, но вокруг них будто образовалась тихая зона. Люди расступались, чувствуя напряжение.       Тео, увидев его приближение, выпрямился. Он поставил бокал и повернулся к Ване, принимая его вызов молча.       Ваня остановился в двух шагах. Они стояли почти одного роста, но Ваня был массивнее.       — Нотт, — голос Вани был ровным, без интонаций. — Надо поговорить. Наедине.       — Говори здесь, — отрезал Тео. Его голос был низким и опасным. — Тебе скрывать нечего, правда? Всё и так уже на виду.       Ваня усмехнулся уголком рта – беззлобно, почти скучающе.       — Речь не о сегодняшнем фарсе. Речь о том, что ты перешёл черту. Ты вмешался не в своё дело. В дело, которое тебя не касается. И за это придётся ответить.       Лилит, наблюдая за этим, медленно поднялась с пола. Алкогольный туман в голове слегка рассеялся, сменившись ледяной трезвостью адреналина. Блейз тоже встал, готовый в любой момент вступиться.       — Черту? — Тео фыркнул. — Какую ещё черту? Ту, что отделяет манипулятора от его жертвы? Эту черту ты перешёл первым, Кураж. Или твой «учитель». Я лишь дал отпор.       — Ты украл то, что принадлежит мне, — сказал Ваня тише, и в его глазах наконец вспыхнула знакомая Лилит холодная ярость.       — Она никому не принадлежит! — голос Тео сорвался, и он сделал шаг вперёд. Теперь они стояли нос к носу. — Она не вещь! Не актив в ваших грязных играх!       — Она – Кэрроу, — отчеканил Ваня. — И её место давно определено. Ты – помеха. И помехи убирают.       В зале воцарилась мёртвая тишина. Даже музыка будто притихла. Все смотрели на двух молодых людей, готовых вот-вот сцепиться в самом центре праздника.       Лилит чувствовала, как вся кровь отливает от лица. Слова «помеха» и «убирают» прозвучали не как угроза дракой, а как что-то куда более серьёзное и окончательное. Она видела, как рука Тео непроизвольно потянулась к карману, где, она знала, он иногда держал палочку.       Именно в этот момент в дверном проёме, за спиной Вани, возникла новая фигура – высокая, сутулая, в чёрном. Северус Снейп. Его появление было бесшумным, как всегда, но его ледяной, пронизывающий взгляд сразу же обжёг и Тео, и Ване.       — Кажется, праздник окончен, — прозвучал его сухой, безжизненный голос, перекрывая тишину. — Мистер Кураж, мистер Нотт. Мой кабинет. Сейчас же. Остальным… — он обвёл зал взглядом, от которого все невольно съёжились, — …предлагаю вспомнить о комендантском часе и достоинстве своих факультетов. Гостиная закрывается.       И вот, она стояла, прожигая взглядом удаляющуюся спину Нотта, и не понимала сама себя. Почему в груди бушует не облегчение, а яростная, всепоглощающая буря? Она хотела броситься за ним, вцепиться в его смокинг, трясти, кричать, бить кулаками – всё, чтобы стереть из памяти тот поцелуй. Не поцелуй с Флёр. Тот. Тот, что случился в тёмном коридоре. Тот, что был не пустым жестом отчаяния, а взрывом, разбудившим в ней что-то спящее, дикое и ненасытное. Вулкан, который теперь булькал раскалённой лавой под тонкой коркой льда, требуя продолжения, требуя ещё, грозя взорваться и смести все её хрупкие баррикады.       Это было невыносимо. Это было опасно.       И самое ужасное – она понимала. Понимала с ледяной, беспощадной ясностью. Её жизнь была не её. Она была расписана не по дням, а по минутам, если не посекундно. Каждый шаг, каждый вздох, каждая мысль – всё должно было вписываться в грандиозный, безумный план её матери. Джозефина только что дала ей понять: игра продолжается, но правила ужесточились. Любое отклонение, любая искренняя эмоция – угроза не только ей, но и ему. «Помехи убирают». Слова Вани, отдававшие приказом свыше, звенели в ушах.       Она не могла позволить себе этот вулкан. Не могла позволить себе бежать за Тео, чтобы закончить начатую ссору или… или начать что-то новое. Это было бы самоубийством. Для них обоих.       Лилит глубоко, с дрожью вдохнула и отвернулась. Её взгляд упал на бутылку в её руке. Глупый, жалкий символ её минутной слабости. Она поставила её на пол и, не глядя на друзей, чьи взгляды чувствовала на своей спине, выпрямилась.                     Конец учебного семестра действовал на Хогвартс как мощное очищающее зелье. Воздух, обычно густой от напряжения, контрольных и тайных интриг, теперь был наполнен лёгкостью и предвкушением. Студенты с радостным гомоном сновали по замку, набивая чемоданы не только вещами, но и припрятанными из Большого зала булочками и пирожками на долгую дорогу в «Хогвартс-Экспрессе». В самом зале царила шумная, беспечная суматоха. За преподавательским столом царило невиданное единодушие: даже Снейп, с бледным, но менее напряжённым лицом, слушал что-то, о чём с жаром рассказывал профессор Флитвик, жестикулируя крошечными руками. За столами факультетов кипел обмен подарками, смех и последние, ни к чему не обязывающие сплетни.       Компания Слизеринцев занимала свой привычный угол. Пэнси Паркинсон, вопреки вчерашнему алкогольному трипу, сияла, как новогодняя гирлянда. Её волосы были убраны безупречно, а глаза блестели без тени усталости, будто она подпиталась энергией самого праздника.       — Так, ну мои подарки вы получите уже на Рождественском балу, — объявила она, поправляя манжету своего изящного твидового пальто. — Здесь везти неудобно, да и сюрприз должен быть с сюрпризом.       — Мерлин, ещё один бал, — проворчал Теодор Нотт, уткнувшись лицом в большую чашку с чёрным, густым как смола кофе. Он выглядел помято, тёмные круги под глазами выдавали бессонную ночь, полную не столько веселья, сколько тяжёлых мыслей и похмелья. Его взгляд автоматически скользнул по Слизеринскому столу, выискивая два отсутствующих силуэта. Вани не было. Как и Лилит.       — А что? — Драко Малфой, безупречный и свежий, прожевав кусок тоста с сиропом, повернулся к Тео. — Что вчера Снейп с вами сделал? Отчитал как следует?       Тео фыркнул, не отрываясь от кофе.       — Провёл профилактическую беседу, — ответил он с сарказмом. — Объяснил, что драки на почве ревности не красят наследников древних родов. Потом, как нянька, проводил до самых дверей наших спален и велел «ложиться спать, как хорошие мальчики». Очень впечатляюще.       Блейз, сидевший рядом с Пэнси и явно наслаждавшийся её близостью, усмехнулся:       — Главное, что без последствий. А то могло бы и…       Его фразу перебил пронзительный, звонкий крик, прокатившийся по всему Большому залу и на мгновение заглушивший все разговоры.       — Нет!       Сотни голов повернулись на звук. Компания друзей резко обернулась к входу.       В дверном проёме, залитые утренним светом, стояли Лилит и Ваня. Лилит была бледна как смерть, её обычно собранные волосы были слегка растрёпаны, будто она провела пальцами в ярости. На её лице застыла маска ледяной, безграничной ярости. Ваня стоял сзади, его рука была протянута, будто он пытался её удержать или остановить. Его лицо выражало не гнев, а что-то вроде настойчивого, терпеливого раздражения.       Заметив, что все смотрят на них, Лилит, кажется, взяла себя в руки. Её плечи расправились, а губы сжались в тонкую белую ниточку. Она что-то резко, тихо сказала Ване, её слова не долетали до столов, но по её позе было ясно – это был ультиматум. Затем, быстрым, отточенным движением, она тыкнула кончиком своей палочки ему прямо в центр груди, не произнося заклинания, но жест был красноречивее любых слов – предупреждение, угроза, черта, которую переступать нельзя.       Ваня замер, его лицо наконец исказила гримаса злости, но он не стал ничего предпринимать при всех. Лилит развернулась и направилась через зал к своему столу, к друзьям. Её шаги были быстрыми, твёрдыми, а взгляд, устремлённый прямо перед собой, был настолько ледяным, что люди невольно расступались. Ваня остался стоять у двери, наблюдая за ней, прежде чем медленно, с показным спокойствием, направился к столу Дурмстранга, игнорируя любопытные взгляды.       Лилит подошла к своим друзьям и молча опустилась на скамью рядом с Пэнси. Она не смотрела ни на кого, её пальцы нервно перебирали край скатерти. Воздух вокруг их компании сгустился.       — И что это было? — тихо спросила Дафна, первая, нарушив тяжёлое молчание.       Лилит подняла на неё глаза. В них не было ни страха, ни смущения. Только усталая, выжженная решимость.       — Прощальный разговор, — коротко бросила она. — До, чертового, Рождественского бала.       Она посмотрела на Тео. Их взгляды встретились на секунду – в её был вопрос, в его – тень вчерашней боли и сегодняшнего беспокойства. Но она тут же отвела глаза, потянувшись к чайнику. Казалось, после вчерашнего и сегодняшнего утра, между ними выросла новая, невидимая стена, сложенная из обид, поцелуев с чужими и невысказанных упрёков. Праздник закончился. Впереди были рождественские каникулы, а за ними – неизвестность, ещё более грозная, чем прежде.                     Пейзаж за окнами «Хогвартс-Экспресса» был похож на размытую акварель в холодных тонах. Высокие пихты, укутанные в пушистые шубы снега, проплывали мимо, тону в густом, молочном тумане. Казалось, весь мир за стеклом замер в тихом, безмятежном ожидании Рождества.       Тео стоял в тамбуре, прислонившись лбом к холодному стеклу. Вибрация поезда отдавалась в его висках, сливаясь с навязчивым, бесконечным круговоротом мыслей. Он снова и снова прокручивал в голове их диалог в коридоре. Её слова – «ошибка», «слабость», «угроза плану» – впивались, как занозы. Рациональная часть его мозга, отточенная годами в Слизерине, прекрасно понимала её опасения. Она была права. Каждый их неосторожный шаг, каждое проявление… чего бы то ни было, ставило под удар не только её хрупкое перемирие с матерью, но и его собственную безопасность. Он знал, на что способна Джозефина Кэрроу.              Но понимание не гасило ярости. Злость и раздражение вспыхивали каждый раз, когда он вспоминал её ледяной взгляд, её отстранённость после их поцелуя. Она отвергла не просто его чувства – она отвергла саму возможность этих чувств, назвав их недостойной слабостью. Это било по его гордости, по его эго, по всему тому защитному снобизму, за которым он привык прятаться.       И всё же, под всем этим слоем обиды и рационального гнева, пульсировала другая, более глубокая и беспокойная правда. Его задевало не только её отвержение. Его задевало то, что, несмотря на всё это, он хотел. Хотел быть рядом. Хотел встать между ней и её матерью, между ней и этим жалким марионеточным женихом. Хотел сломать ту клетку, в которую её загнали, даже если для этого пришлось бы сжечь дотла весь их проклятый светский мир. Это желание было сильнее страха, сильнее гордости, сильнее здравого смысла.       Он устало провёл пальцем по запотевшему стеклу, оставляя извилистый след. Потом механически дорисовал к нему два глаза и кривую улыбку – глупую, абстрактную рожицу. И глядя на неё, он почувствовал, как по его губам, помимо его воли, расползается такая же кривая, беззлобная улыбка.       Именно в этот момент мысль, которую он так долго отгонял, пронзила его с тихой, неопровержимой ясностью. Не как озарение, а как медленное, неизбежное признание, наконец достигшее поверхности.       Он влюбился.       Безоговорочно. Безвозвратно. Глупо и безнадёжно. В эту вечно холодную, хмурую, молчаливую и язвительную Лилит Кэрроу. Не в ту девочку из детства, память о которой он лелеял. А в ту, что выросла из неё – в наследницу семьи с безумной матерью-тираншой, в девушку с искалеченной судьбой и шрамом-клеймом на руке, которая так редко и так яростно позволяла себе быть настоящей.       Но тут же, следом за признанием, накатила волна рационального отчаяния. Он тут же начал ломать эту мысль, пытаться разобрать её на составные части. «Это не она. Это просто накопившиеся эмоции после долгой разлуки. Взрыв адреналина после общей победы над Ваней. Спонтанный выброс, который вылился в тот поцелуй. Я всё придумал. Просто потому, что мы снова можем быть рядом, как в детстве. Я просто помог ей, выполнил долг. Спас от нежеланной помолвки. И теперь моя роль закончена. Больше не нужно втягиваться в эти игры. Не нужно лезть туда, где тебя не ждут и где ты лишь создаёшь дополнительные проблемы».       Он пытался убедить себя в этом. Закрыться этой удобной, спасительной ложью. Потому что альтернатива – признать эту любовь и продолжать идти напролом, рискуя всем, – казалась чистым безумием. Безумием, на которое у него, возможно, и хватило бы духа, если бы не её ледяное «нет». Если бы не её страх, который был обоснованнее любой его бравады.       Тео оторвался от стекла, стер ладонью нарисованную рожицу, оставив лишь мокрый, бесформенный след. Он вздохнул, и его дыхание снова заполонило стекло, скрыв мелькающие за окном сосны. Любовь признана, но тут же заточена в самую глубь, под замки логики, страха и горькой обиды. Он решил, что постарается забыть. Отступить. Выполнил долг – и хватит. Но где-то в самом низу, под всеми этими слоями самообмана и защиты, тлела крошечная, упрямая искра той самой «ошибки» в тёмном коридоре. Искра, которую так просто не задуть.              Воздух в купе был густым и тёплым, пропахшим кожей сидений, дорогими духами и едва уловимым дымком, что вился от постоянно тлеющей в углу сигареты Тео. За окном проплывали заснеженные холмы и тёмные еловые леса, окрашенные в багрянец заходящего зимнего солнца.       — Тео, шевели своими элегантными ножками, — Блейз облокотился на складной столик, заваленный остатками шоколадных лягушек и пустыми бутылками из тыквенного сока. — Там, в соседнем купе, первокурсники, наверное, уже серыми стали. Куришь как заправский дракон, а не как благородный отпрыск.       — Кто бы говорил, — не поднимая глаз от книги, пробурчал Драко. Он сидел напротив, его поза была расслабленной, а одна рука лежала на бедре Дафны под столом, совершая ленивые, почти незаметные круговые движения. Дафна, сохраняя невозмутимое выражение лица, слегка наклонилась к нему.       — Так, всё, хватит киснуть! — Блейз с резким стуком ударил ладонью по столу, заставив подпрыгнуть фантики. — Внимание на меня! У меня к вам, дорогие друзья, деловое предложение.       Он придвинулся ближе, его тёмные глаза сверкали азартом заговорщика. Все, включая погружённого в свои мысли Тео и уставившуюся в окно Лилит, невольно перевели на него взгляд.       — Как вам идея… — он сделал драматическую паузу, — …провести Рождественскую ночь не в наших душных родовых склепах, слушая, как предки на портретах спорят о политике?       — Бал, — монотонно пробормотала Пэнси, сидевшая плечом к плечу с Блейзом. Она играла пустой стопкой, и её взгляд был немного расфокусирован, будто она всё ещё переваривала вчерашние события.       — Да, да, не перебивай, — Блейз покрутил рукой в воздухе, отмахиваясь. — После этого безумно скучного, хоть и триумфального, официального бала… так вот, Рождественскую ночь – на прекрасной, солнечной вилле моей драгоценной мамочки. В Италии. На берегу озера Комо. Там сейчас, конечно, не лето, но камины размером с эту комнату, винные погреба, которые не кончаются, и главное – никаких родителей. Только мы.       Он закончил, игриво приподняв обе брови, ожидая реакции. Идея витала в воздухе несколько дней, но сейчас он выложил её, как козырной туз.       Драко и Дафна обменялись быстрым, понимающим взглядом. В их глазах вспыхнул одинаковый огонёк – смесь авантюризма и желания продлить эту хрупкую, свободную атмосферу.       — Почему бы и нет, — ответил Драко за двоих, его губы тронула лёгкая усмешка. — Звучит куда привлекательнее, чем слушать, как отец читает лекцию о важности поддержания чистоты крови за рождественским ужином.       — Ой, я только за! — Пэнси оживилась моментально, как будто её встряхнули. Скука исчезла с её лица, сменившись восторженным блеском. Она придвинулась к Блейзу ещё ближе. — Только представь – настоящее итальянское Рождество! Без наших вечных морозов и слякоти!       Все взгляды невольно переместились на двух молчаливых участников компании. Тео и Лилит сидели по разные стороны купе, оба уставившись в свои окна, будто пытаясь прочитать ответ в мелькающих пейзажах. Они чувствовали вес общего ожидания. Медленно, почти синхронно, они перевели взгляды друг на друга. Их глаза встретились всего на долю секунды – в этом взгляде не было ни прежней ярости, ни тепла. Была усталая напряжённость, сложный клубок невысказанного. И оба, не проронив ни слова, коротко, едва заметно кивнули. Это не было восторгом. Это было согласие – вымученное, неохотное, но данное. Потому что альтернатива – разъехаться по своим ледяным поместьям и провести праздники в одиночестве под гнётом семейных ожиданий – была ещё страшнее.       — Отлично! — воскликнул Блейз, хлопнув в ладоши. — Значит, решено! Портальные ключи вышлю совиной почтой за пару дней до.              Поезд, наконец, с глухим стуком и шипением пара остановился на залитом холодным зимним солнцем перроне вокзала «Кингс-Кросс». Началась обычная предрождественская суматоха: крики, объявления, грохот багажа и смех.       Компания Слизеринцев выгрузилась на платформу, образовав свой собственный, немного отстранённый от всеобщего веселья островок. Воздух был морозным и колким.       Прощания были краткими, но тёплыми, с налётом той особой близости, что возникает после пережитого вместе испытания.       — До связи, — сказал Драко, пожимая руку Блейзу и кивая остальным. Его взгляд скользнул по Лилит, задержался на мгновение, полное немого вопроса, но он ничего не сказал. Дафна обняла Пэнси Лилит и шепнула ем что-то на ухо, от чего та улыбнулась. Потом Дафна кивнула Блейзу и Тео – сдержанно, но не без участия.       — Не вздумайте проспать мою сову! — предупредил Блейз, обнимая Пэнси за плечи. Он потрепал по плечу Тео и бросил короткий взгляд на Лилит. — Берегите себя. Оба.       Пэнси, немного покраснев, от неожиданной ласки Блейза, обняла на прощание Лилит. Объятие было крепким и быстрым.       — Напиши, — только и сказала она.       Потом они разошлись. Драко и Дафна направились к изысканно одетой паре, явно ожидавшей их у выхода – к свите Малфоя и Гринграсс. Блейз, взяв под руку Пэнси, повёл её к группе людей в дорогих, но эклектичных нарядах.       На перроне остались двое. Лилит стояла, озираясь, её взгляд выискивал в толпе знакомую суровую фигуру Кассиана или, что хуже, холодное совершенство Джозефины. Тео, засунув руки в карманы пальто, смотрел куда-то мимо неё, на дымящуюся трубу поезда.       Они стояли в метре друг от друга, разделённые не расстоянием, а целой пропастью невысказанного. Слова застряли в горле. Всё, что было нужно сказать, либо уже было сказано, либо было слишком опасно произносить вслух здесь, на людях.       Лилит первая сделала шаг, чтобы разорвать это неловкое молчание. Она повернулась к нему, встретила его взгляд – и просто кивнула. Коротко. Так же, как в купе. Ни «до свидания», ни «счастливого Рождества». Просто кивок. Признание его существования. И того факта, что их пути, против всего ожидания, снова пересекутся через несколько дней под итальянским небом.       Затем она развернулась и растворилась в толпе, направляясь к арке, за которой, она знала, её ждала очередная часть её тюрьмы.       Тео смотрел ей вслед, пока её тёмный силуэт не скрылся из виду. Потом он вздохнул, и из его рта вырвалось облачко пара. Он повернулся и зашагал в противоположном направлении, к своему одинокому, но привычному ожиданию. Перрон опустевал. Поезд увозил с собой шум и суету, оставляя после себя лишь тишину, мороз и тяжёлое, неразрешённое напряжение между двумя сердцами, которые только что разъехались в разные стороны, унося с собой общую тайну, общую боль и ту самую, неудобную, опасную надежду на встречу в Италии.