Silly puppy Ivan

Прозрачные, холодные капли капают с потолка, закатываясь под одежду, заливаясь в рот и глаза. Губы на чужих губах, а руки — на шее. Сжимают не сильно, будто только пытаясь создать видимость удушья, вокруг играет музыка, не такая громкая, но все равно бьет по ушам, по нервам, заставляя судорожно втягивать носом влажный воздух, пока шеи нежно, будто любя, касаются оледеневшими пальцами. Человек перед ним вздрагивает, но не двигается, будто вспышка боли, пронзившая его плечо, не может соревноваться с его маниакальным желанием спасти, защитить. На белом, как снег, плаще растекаются алые бутоны крови, чужие губы дрожат от боли, а, может, от того, что план, продуманный заранее, проходит успешно, что осталось еще немного потерпеть и его жизнь будет спасена. Хотя бы ненадолго, хотя бы на жалкий миг, но он будет жить, а на него все равно, лучше уж ненависть, чем тупое, перманентное чувство боли, которое останется после его смерти. Иван знает: не останется, поэтому продолжает легко сжимать его шею, пока второй выстрел не попадает в ту же рану, и только потом улыбается, молча говоря «спасибо», «прости» и «прощай». Благодарил за все: за спокойные вечера в саду, когда он мог вблизи наблюдать за тем, как рисует Тилл; за драки, когда он мог почувствовать хоть что-то и когда его по-настоящему видели; и особенно за неудавшийся побег, хотя, в общем, благодарить не за что, ведь в очередной раз выбрали не его, но он все равно благодарил, ведь этот момент был дорог сердцу. Просил прощения тоже за многое: за то, что не был рядом, когда было нужно; за то, что не был в состоянии помочь, когда его вселенная, его Бог, нуждался в этом, когда истекал кровью от многочисленных пыток за неподобающее поведение. И прощался будто для галочки, очевидно ведь, что он не услышит, ему это не нужно. Он падает на пол, пока из ран сочится кровь, заливая мокрую от бесконечного дождя сцену красным. В последние секунды из глаз текут слезы. А потом темнота, все прошло по плану, слава Богу. Но не тому, про которого столько раз рассказывали учителя в саду. — Стоп, снято! — Крикнул режиссер в рупор и на съемочную площадку тут же выбежали помощники с полотенцами и грелками, которые были, на самом деле, очень кстати, ведь пусть они и пытались сделать имитацию дождя теплой, все равно она практически пробирала до костей. — Вы молодцы, ребята, на сегодня свободны. Тилл, Иван, встретимся в понедельник для прогонки седьмого раунда. Все, идите отдыхайте, переодевайтесь и по домам! На душе у Тилла кошки будто решили устроить массовую когтеточку, раздирая и так помотаное сердце в труху. Забрав у помощницы полотенце, он, кивнув ей в знак благодарности, покинул съемочную площадку, направляясь в свою гримерку, чтобы как следует подумать и, желательно не разреветься, из-за того, что слишком сильно вжился в роль. Это было невыносимо, Тилл клянется, смотреть на слезы Ивана, которые, между прочим, не были прописаны в сценарии, было просто катастрофой для его нервной системы. «Смерть, которая не оставит сожалений у персонажа Тилла» Ага, блять, обязательно. Тилл не удивится, если дальше по сценарию у него начнутся галлюцинации с Иваном, потому что ему слишком тяжело его отпустить. Персонаж Ивана для персонажа Тилла пусть и не возлюбленный, но кто-то явно больше, чем просто друг, и его персонаж, черт его дери, понял это слишком поздно. Это просто несправедливо. Жаль, он не знает будущий сценарий, но он скрестит пальцы, надеясь, что у будущих ИванТиллов все будет, ну, хотя бы «нормально», если уж «хорошо» им не светит. Тилл, блять, ненавидит этот проект, но не жалеет, что согласился на него. Причин много, но вот первые две из них: действительно интересная идея и хорошие актеры; Иван. Тот самый Иван, который заставил его давно умерших в животе бабочек снова расправить крылья с первой пары месяцев работы вместе. А сейчас уже идет второй год их общения, так что в животе Тилла поселились уже точно не бабочки, а, как минимум, плотоядные птицы. С ним не было так же, как с его персонажем, разве что прилипчивость у них была одинаковая, как и характер преданного щеночка, которого так и хотелось потрепать по голове и сказать, что он хороший мальчик. С ним было тепло и комфортно, так ощущалось давно забытое, далекое, но любимое место, в которое хочется возвращаться из раза в раз и искать в знакомых пейзажах все новые и новые детали, которых не замечал ранее, как будто они появились совсем недавно и говорят: «посмотри на меня, я поменялся, но все такой же родной!» «А где, кстати, Иван? Было бы неплохо обсудить с ним эту сцену, он так хорошо сыграл… Слишком хорошо, если этот болван решил добить нервную систему зрителей «Сцены» своими слезами в конце, у него это явно получилось» — моргнул Тилл, рассматривая себя, уже более осознанным взглядом, в зеркале. Выходить из теплой гримерки, в которой на полную мощность работал обогреватель в прохладный коридор не особо хотелось, но желание увидеть Ивана было гораздо сильнее минутного дискомфорта, поэтому, покинув комнату, Тилл прошел в конец коридора, где располагалась гримерка Ивана и постучал, однако ответа не последовало. Тилл постучал еще раз: — Иван, ты тут? Это я. Внутри послышалось копошение и хриплый голос изнутри сказал: — Тилл-хен? Заходите, у меня открыто. Тилл медленно приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Темнота разбавляется включенными лампочками на зеркале, отбрасывая на противоположную стену холодные блики. Обогреватель выключен, это понятно по прохладе внутри комнаты, временный хозяин которой устроился с ногами на диване и смотрел куда угодно, только не на гостя. — Иван? Ты в порядке? — В полном, — послышался хриплый голос с дивана, приглушенный тем, что Иван уткнулся лицом в колени. — Вы что-то хотели, Тилл-хен? — Нет, просто… — с дивана послышался резкий звук втягивания носом соплей. — Черт возьми, Иван, ты что, простыл? Тилл за пару секунд пересек комнату, и, не слушая отговорок Ивана, поднял его голову и приложил прохладную ладонь к его лбу. А потом всмотрелся в его лицо. О. Оу. — Ты… плачешь? Это не было игрой, там, на площадке?.. — Нет! Тилл-хен, вы не так поняли, у меня, э-э, аллергия! Тилл улыбнулся. Краешком губ, едва заметно. Ему захотелось сию же секунду сжать этого глупого щенка в руках и сцеловать все слезы, которые он видит. — Нет ничего такого в том, чтобы плакать, особенно, если очень сильно вжился в роль. — Я не… вжился в роль. Я просто боюсь, что ситуация из дорамы повторится в жизни с тем, кто мне очень дорог. Что я останусь замеченным только в самом конце, когда исправить ничего уже будет невозможно… Тилл прикусил язык, чтобы не отвлечься на то, что Ивану кто-то там, блять, нравится. Сейчас есть проблема посерьезнее, Иван сидит, свернувшись в комочек, мокрый от искуственного дождя, дрожит от холода и плачет. Так что горевать и убиваться в баре за очередной стопкой соджу он будет потом, а сейчас он подошел к обогревателю, включил его на полную мощность, присел на корточки перед диваном и медленно накрыл Ивана мягким пледом, что лежал рядом. Его руки, сцепленные в замок и удерживающие дрожащие колени, были холодны, как лед. Тилл обхватил их своими ладонями, слегка сжал и поднес ко рту, нагревая их теплым дыханием, смотря на Ивана исподлобья. Чужие глаза снова наполнились слезами. «Блять». — Эй… Ну ты чего это расклеился?.. Если хочешь знать мое мнение — я думаю, у тебя есть шанс со всеми, кто хоть раз общался с тобой. Ты — не твой персонаж. Ты — отдельная личность, которая просто пока не понимает своей ценности для других людей. Может, потому, что они трусливые засранцы и не говорят тебе о том, как сильно ты им дорог, а может, они тебя просто не достойны. Я не уверен, что говорю правильные слова, я ведь совсем не умею поддерживать, но я знаю точно, если та или тот, к которому ты испытываешь сильные чувства не видит тебя, значит и пошел он-она куда подальше. Тот, кто будет готов принять от тебя любовь, какой бы она ни была, даст это понять, ведь любовь не надо заслуживать, любят просто так, за то, что ты есть. Я не отрицаю, что человеку может быть просто страшно, но если он действительно любит тебя, он не скажет об этом прямо, он даст понять действями. Поэтому вытирай сопли, хочешь чай или кофе? Я принесу. Иван смотрел на Тилла не отрываясь, в глазах скопились соленые капельки, которые вот-вот выкатились бы через края покрасневших век. Губы дрожали, а кривой клык врезался в напряженную нежную кожу снизу, оставляя на ней едва заметную вмятину. — Хочу тебя, Тилл-хен. Не уходи никуда, пожалуйста, я не выдержу, если ты покинешь меня хоть на минуту, пожалуйста, пожалуйста, останься и скажи, в каком смысле ты говорил последние предложения? Если это просто совпадение, я пойму, но если это был намек, скажи об этом, прошу, я не смогу больше сидеть с мыслями, что моя любовь безответна, лучше скажи мне прямо, что у меня нет шансов, чем давай мне глупую надежду… Тилл крепче сжал руки Ивана, поднося их ко рту и целуя кончики пальцев, а потом снова перевел на него взгляд, в котором как обычно не отражалось ничего, кроме лица Ивана, когда он его видел. Словно звезды, словно метеоритный дождь, описаный в сценарии, важность была идентична, разве что для разных людей. — Я же сказал. У тебя есть шансы со всеми, кто хоть раз говорил с тобой и видел тебя. Со мной в том числе. Из глаз Ивана покатились слезы. Что ж, рано или поздно это бы случилось, и неважно, какой был бы исход диалога. — Ну чего ты, блин, — Тилл приподнялся и сжал в руках этого постепенно нагревающегося глупого щенка, который все шмыгал носом и как будто хотел вдавить Тилла в себя, параллельно сломав пару ребер, так сильно он его к себе прижимал. — Чего опять плачешь, хорошо же все? Ой, дурак, иди сюда. Взяв самое глупое и самое красивое заплаканное лицо Ивана в ладони и нежно отодвинув челку со лба, он прижался губами к центру, оставляя целомудренный поцелуй и задерживаясь в таком положении на несколько секунд. — Все, хорош завывать, поехали. Иван пару раз хлопнул красными глазами, как сова: — Куда? — Ко мне домой. Закажем кучу вредной еды, развалимся на диване, включим нетфликс и будем деградировать, — он поднялся, протягивая руку и взлохмачивая волосы Ивана, а потом опуская ее ниже, предлагая ухватиться за нее и подняться с насиженного места. Иван не дурак, сразу просек мысль и схватился за чужие пальцы, тут же их переплетая. — Ты согрелся? Переодевайся и поехали, я сейчас вызову такси. — Вау, я первый раз поеду домой к Тилл-хену… — будто пропустив мимо ушей все прошлые слова Тилла, восхищенно прошептал он. — Меня поцеловал Тилл-хен… Трижды… А можете ущипнуть меня? Мне кажется я либо сплю, либо умер. — Так, нет, мне хватает смерти одного Ивана, которая довела меня до экзистенциального кризиса. И вообще, почему ты говоришь так, будто это что-то из разряда фантастики? — Для меня это действительно что-то из нереального. Я влюблен в вас пять лет, почти с самого начала вашей актерской карьеры. — Но… мы знакомы лично всего два года? А знаешь что? Плевать. Не хочу ничего знать. Ущипнуть, говоришь? Без проблем, — Тилл схватил левую руку Ивана и от души ущипнул его. Иван вздрогнул. — Ну не так же сильно… — Зато смотри, как сразу все мысли о том, что ты спишь пропали, — подняв пострадавшую руку, Тилл прижался к ней губами, извиняясь, что причинил дискомфорт сверх меры. Хотя по тому, как посветлело лицо этого глупого щенка, можно было сказать, что он совершенно не против. — Четыре раза… — Ой, хватит, был бы у тебя хвост, он бы оторвался. Хватит слюни жевать, поехали, я очень устал и хочу как можно скорее свалить отсюда. С тобой. — Я с вами — куда угодно. — Замечательно, тогда собирай вещи и поехали. И перестань обращаться ко мне на «вы», мы уже в более близких отношениях. — Я сейчас упаду в обморок, ловите. — Иван!