Свеча

В какие моменты шепчем мы свои желания Вселенной? Когда в ночном небе чертит свой путь одинокая звезда, оставляя за собой мерцающий след надежды? Или когда случайная ресница опускается на палец и сдувается с весёлым хохотом? Вспоминаете ли вы детство, когда, трепетно положив выпавший молочный зуб под подушку, засыпали в ожидании чудесной награды? Просили ли вы у Деда Мороза заветные подарки, даже зная, что не всегда были послушны? Крутились ли между двумя людьми, носившими одно и то же имя, чувствуя волшебную силу момента? Растворяли ли в бокале шампанского клочок бумаги с самым сокровенным желанием, пока куранты отсчитывали последние секунды уходящего года? Может быть, нет. Но я готов поклясться, что каждый из нас хоть раз в жизни, затаив дыхание, задувал свечи на праздничном торте. Мечты... Многие не верят в их силу, отрицают саму возможность чуда. Но это не мешает нам каждый раз, в ответ на любопытный вопрос о загаданном, загадочно молчать, храня свою тайну в самом сердце. Ведь кто знает, вдруг именно сейчас, когда пламя свечей гаснет, наша мечта начинает свой долгий путь к исполнению.

***

В комнате веяло затхлостью и одиночеством, проникающим до самых костей. Запах старой пыли и чего-то кислого висел в воздухе, словно густой туман. На покосившемся, низком столике, собранном из старых досок и подпиравшемся стопкой книг, сиротливо лежал кусочек торта. Небрежно срезанная верхушка обнажала сухой, крошащийся бисквит, а заветренная корочка блестела от времени, словно его забыли давным-давно, здесь, на помятой бумажной тарелке, края которой загнулись от влаги. В центре торта торчала оплывшая свечка, явно использованная, наполовину сгоревшая и криво воткнутая в бисквит. Осаму Дазай, ссутулившись, сидел на полу у стены, поджав под себя ноги. Его взгляд, пустой и отрешённый, был прикован к этому жалкому угощению. Он не испытывал ни голода, ни радости, лишь тупую, всепоглощающую апатию. Комната давила на него своей убогостью, словно пыталась задушить в своих объятиях. Резкий скрежет высек слабую искру. Зажигалка заедала. Дешевый пластмассовый корпус трещал в руке, а колесико отказывалось проворачиваться. Ещё одна попытка. И ещё. Подушечка большого пальца саднила от боли, кожа покраснела от трения, но на четвёртый раз кряхтящий механизм всё-таки сдался. Неровный, дрожащий огонёк, словно живое существо, лизнул дешёвый фитиль свечи. В комнате повисла звенящая тишина, подчеркиваемая лишь тихим, едва слышным потрескиванием пламени. Этот звук был, пожалуй, единственным признаком жизни в этом заброшенном месте. За окном, словно насмехаясь, резвился июньский ветер, колыхая полупрозрачную, запыленную занавеску, не пропускающую достаточно света. Дазай замер, глядя на беспокойно пляшущий огонёк. Его взгляд скользнул по комнате, перебирая знакомые детали. Перегоревшая лампочка под потолком, купленная несколько лет назад и так и не заменённая. Зачем, если она перегорит снова? Зачем тратить деньги на то, что всё равно обречено на гибель? Обшарпанные обои, когда-то бывшие болотного цвета, теперь выцвели и местами отклеились от стен, вызывая смутное отторжение. На них хаотично, без всякой системы, были наклеены сомнительные плакаты, вырезки из старых журналов и случайные фотографии, чьё происхождение было трудно установить, да и не хотелось. Рядом, на криво прибитом гвозде, висел старый, ржавый дорожный знак с размытыми символами, какой-то пожелтевший от времени респиратор, найденный на заброшке и выцветший флаг Японии, купленный по принципу "просто, чтобы было". Потолок, когда-то белый, теперь был покрыт густой сетью паутины и трещин, расползающихся во всех направлениях, словно карта старой, неизведанной страны. Вокруг царил хаос – горы грязной одежды, сломанная мебель, пустые бутылки, упаковки и коробки громоздились друг на друга, а повсеместная грязь лишь подчёркивала заброшенность этого места. Хотя, наверное, всё-таки чрезмерную обитаемость. Слишком много вещей, слишком много мусора, слишком много признаков жизни, которые лишь подтверждали отсутствие настоящей жизни. Он бросил мимолетный взгляд в заляпанное, мутное зеркало, висевшее у стены. Отражение представляло собой жалкое зрелище – замотанные бинтами, слишком худые руки и ноги, выглядывающие из-под огромной, не по размеру футболки, доставшейся ему от кого-то из знакомых. Растрёпанные тёмные волосы обрамляли бледное лицо, а в бездонных, чёрных глазах, казалось, плескалась вся вселенская тоска. Глаза выдавали его. Выдавали то, что он так тщательно пытался скрыть за маской безразличия или даже шутовства. Они говорили о чем-то. Но о чём – неизвестно. Взгляд вновь, словно магнитом, вернулся к свече. Он знал, что загадать, о чём попросить. Что-то простое, почти банальное для него самого, что-то, что другие врядли когда-нибудь загадали бы, но до жути искреннее, честное и необходимое именно для Осаму Дазая. Огонек дёрнулся, словно в предчувствии чего-то, и резко потух, выпустив тонкую струйку дыма и погрузив комнату в обволакивающий, приятный для глаз полумрак. Где-то вдалеке, за стенами дома, начинали тихо петь цикады, отсчитывая первые минуты новой ночи.

***

Вылезать из-под тёплого одеяла утром не хотелось совершенно. Не отдохнувшее тело протестовало против малейшей мысли о подъёме. Осаму прислушался к тишине дома, пытаясь определить, что происходит. Обычно в это время отец уже возился на кухне, гремел бутылками, ворчал себе под нос что-то неразборчивое, но сегодня было тихо. Зловеще тихо. Словно тишина сама по себе была предупреждением о чём-то неладном. Скрип старых, рассохшихся ступеней лестницы казался оглушительным, хотя Осаму старался ступать как можно тише, перенося вес с пятки на носок. Он уже жалел, что вообще решил встать. Блёклый свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, больно резал глаза, привыкшие к мраку собственной комнаты. Он зажмурился, машинально потянулся рукой к лицу, растирая остатки сна. Собираясь уже развернуться и снова нырнуть в спасительную темноту своего логова, он на секунду остановился у старого, выцветшего фото в коридоре. На нём – молодая женщина с мягкой улыбкой, держащая на руках младенца. Мать. Он всматривается в её лицо из раза в раз, пытаясь уловить хоть что-то знакомое, но ничего не выходит. В памяти – лишь пустота. Вдруг он вспоминает обрывок разговора отца с кем-то из соседей, случайно услышанный им в детстве. Сосед сочувственно говорил о том, какой замечательной пианисткой она была, как любила играть Баха и Шопена. Осаму никогда не слышал, как она играет. Он никогда не слышал её голоса. Фотография, тусклое воспоминание и обрывок чужого разговора – вот и всё, что у него есть. Он вздыхает и идёт дальше. Он вдруг услышал хриплый, надтреснутый голос отца. – Чего крадёшься? Иди сюда. Попался. Скрываться уже не имело никакого смысла. Осаму вздохнул, стараясь подавить раздражение, и, выпрямившись, пошел к гостиной. Дверь была приоткрыта. Отец. Харагири Дазай сидел на старом, потёртом ковре перед низким столиком. Высокий и осунувшийся, с седой щетиной и глубокими морщинами, прорезавшими его лицо, Харагири казался старше своих лет. Круглые очки в тонкой металлической оправе сползли на кончик носа, он подтолкнул их обратно, не отрывая взгляда от экрана. Напротив него, на низком столике, стоял старый, дотопный телевизор "Toshiba" с тусклым кинескопом. Монотонный, бесстрастный голос ведущего, пробиваясь сквозь треск помех и статический шум, вещал: – ... О главных новостях мира – первые очаги мощных атомных взрывов продолжают стремительно распространяться над территорией Европы и Азии, покрывая всё большие и большие регионы. Поступают тревожные сообщения о случаях мутаций у некоторых... – длинная помеха – данные пока не подтверждены и требуют тщательной проверки... Правительства стран призывают граждан к сохранению спокойствия и соблюдению мер предосторожности... – Сегодня день гибели твоей матери, – холодный тон отца прозвучал неожиданно резко, словно щелчок взведённого затвора автомата. В нём не было ни скорби, ни тепла. – Сходи к её могиле и помяни её. Отдай дань уважения. Конечно. Не день рождения Осаму Дазая. Как он мог даже на секунду подумать об этом? Телевизор с щелчком выключился. Экран погас, оставив после себя лишь мёртвое, серое отражение комнаты. Харагири, не говоря ни слова, потянулся к стоявшей рядом на столике запотевшей бутылке сакэ, медленно и методично протирая горлышко ладонью. Осаму, чувствуя, как внутри поднимается раздражение, практически бегом кинулся вглубь коридора, на ходу обуваясь в какие-то старые, разношенные кроссовки, валявшиеся у порога. Шнурки безвольно волочились по полу, заплетались под ногами, но ему было всё равно. Он просто хотел побыстрее уйти. Улицы Йокогамы встретили его серой действительностью. Как и дома. Мокрый асфальт, ещё не просохший после недавнего дождя, тускло и безрадостно отражал перегоревшие неоновые вывески магазинов и витрин, заклеенных объявлениями о распродажах и закрытиях. Пронизывающий, промозглый ветер обжигал щёки, заставляя ёжиться. Опрометчиво не накинул куртку. Редкие прохожие, кутаясь в поношенные плащи и с опаской оглядываясь по сторонам, переговаривались вполголоса, обсуждая последние, полные мрачных слухов новости. Атомная бомба, сброшенная то ли на Иран, то ли на Израиль... Толком никто ничего не знал наверняка. Куча смертей, хаос, стремительное падение экономики. Паника росла с каждым часом. Все кинулись в магазины, сметая с полок туалетную бумагу, консервы и крупы, словно это могло защитить их от радиации и надвигающейся катастрофы. Бессмыслица. Осаму, передёрнув плечами, зашел в небольшой цветочный магазинчик, расположенный недалеко от кладбища. Зайдя в магазин, Осаму увидел, что хозяйка, пожилая женщина по имени Юки, протирает пыль с горшков с цветами. На её лице – грусть. Поздоровался из вежливости. Юки ответила ему мягкой улыбкой, но в её глазах таилась тревога. От него не спрячешь. – Плохие новости, да, Саму? – спрашивает она, не дожидаясь ответа. – Этот взрыв... Поговаривают, что это только начало. Осаму пожимает плечами. Он не знает, что ответить. Утешить? Нет смысла. Подтвердить? Юки хотела жить. – Возьму хризантему, – сказал он, стараясь сменить тему. Хозяйка внимательно посмотрела на него, словно пытаясь что-то прочесть в его взгляде. – Для матери? – она отвернулась, выбирая самый красивый цветок. – Хорошо, что ты помнишь. Она была доброй женщиной. Жаль, что ты не знал её... Она замолкла, словно осознав, что сказала что-то не то. Осаму молча наскрёб мелочью оплату за цветок, принимая его, и вышел из магазина, чувствуя себя ещё более уставшим. Искать могилу долго не пришлось, оставил одинокий цветок. У самой могилы он пробыл недолго. Минута, от силы две. Постоял в тишине, стараясь хоть что-то почувствовать, какую-то связь с женщиной, которую никогда не знал. Но ничего не происходило. В голове было пусто. Он машинально провёл пальцами по выбитой дате смерти, слишком равной с его датой рождения и, пожав плечами, побрёл бродить между другими могилами, читая имена на надгробиях. Он ничего не знал о своей матери. Никогда не видел её, не слышал её голоса. Так зачем ему печалиться? Отец горевал куда глубже. Ну, или просто искусно делал вид, что горюет. Тогда почему он, если ему было так тяжело, никогда на памяти Осаму не приходил сюда? Почему никто не приходил, если все скучали? Это оставалось загадкой. Смерть. Что-то очень далёкое, абстрактное, и в то же время пугающе близкое, всепоглощающее. Какая она? Как её себе представляют люди? Кто-то рисует в воображении образ зловещей старухи с косой, в чёрном балахоне, забирающей души грешников. А вдруг это прекрасная юная дева, с длинными, шелковистыми волосами, чьи глаза полны печали и сострадания, а голос столь сладок и манящ, что не поддаться её искушению – самое настоящее кощунство? Что ждёт после смерти? Полное небытие? Или бесконечное перерождение, новое тело, новая жизнь, новая судьба для старой, измученной и израненной души? Но кто знает наверняка? Никто не возвращался оттуда, чтобы рассказать. По пути назад, уже недалеко от дома, в узком, грязном переулке, Осаму остановил незнакомый мужчина. Он выглядел взволнованным, испуганным, запыхавшимся. Говорил сбивчиво, быстро, с сильным, непривычным акцентом, на английском. Иностранец. Турист, заплутавший в незнакомом городе? Или кто-то ещё? – Простите, пожалуйста... Как добраться до Токио... Пешком? Сколько это займёт времени? – Неизвестный теребил край своего помятого, явно не нового пиджака, обливаясь холодным потом. В его глазах плясал безумный, лихорадочный блеск, выдававший крайнюю степень истощения – Мне срочно нужно... К кузену. Очень, очень срочно. Это вопрос жизни и смерти. Моей. Дазай потёр лоб, чувствуя вновь нарастающее раздражение. Неприятный тип. Что-то в нём отталкивало, вызывало необъяснимое чувство тревоги. Казалось, от него исходил запах пыли и... Старости? В какой-то степени да. – Пешком? До Токио? Это довольно далеко. Около шести часов ходьбы, может больше. Миль двадцать, наверное... – Он задумался на секунду, прикидывая примерный маршрут в уме. – Советую воспользоваться картами. Или поехать на поезде, это около двадцати.. – Иди за мной! – неожиданно рявкнул мужчина, скаля пожелтевшие, кривые зубы. Резким движением он выхватил из кармана небольшой нож, лезвие которого зловеще блеснуло в тусклом полуденном свете. Осаму замер от неожиданности, словно его ударили. Незнакомец схватил его за запястье, грубо и болезненно сдавив кости пальцами, потащив за собой вглубь тёмного переулка. Осаму, подчиняясь какому-то странному, неконтролируемому порыву, не стал сопротивляться. Зачем? Всё равно бессмысленно. Смысла сопротивляться не было ни в чём. Шли они долго, петляя по запутанным лабиринтам переулков, словно загнанные звери, пытающиеся запутать след. Неизвестного трясло, как в лихорадке. С каждой минутой его ноги подкашивались всё больше и больше, дыхание становилось прерывистым и хриплым. Вскоре он начал бредить, бормоча что-то невнятное себе под нос. – Я из Таиланда... Я бежал... Хотел убежать от этой заразы... А она тут! Она везде! По пятам... Она преследует меня... Понимаешь? Понимаешь?! – Он вдруг остановился, резко выдохнул и швырнул нож в сторону, безумно смеясь, – Ветер... Ветер несёт это сюда... Прямо сюда... Я думал, здесь безопасно... Я надеялся... А тут все сходят с ума... Понимаешь?! Осаму Дазай молчал, не зная, что ответить. Что он мог сказать этому человеку? Он лишь молча кивнул, стараясь не смотреть в его безумные, полные ужаса глаза. Мужчина, словно потеряв последние силы, отпустил его руку, рухнул на грязный асфальт и залил его слюной, всхлипывая и дёргаясь в конвульсиях. Осаму просто перешагнул через него, словно через препятствие на дороге, и равнодушно пошёл дальше. Вернувшись домой, Осаму долго сидел в своей комнате, глядя в окно. Думал о незнакомце, о его безумных глазах, о его словах о заразе, которую несёт ветер. Он понимал, что что-то происходит. Что-то ужасное. Но что именно – он не особо осознавал в полной мере. Лишь поверхностно. Как и всё, о чём он старался думать. Внезапно, оглушая и парализуя, раздалась пронзительная, визжащая тревога. Резкая, разрывающая барабанные перепонки сирена. Харагири, словно ошпаренный, мгновенно влетел в комнату, хватая со стены тот самый старый, пыльный респиратор, что служил декором. В ту же секунду за ним в комнату ворвался какой-то незнакомый рыжеволосый парень в другом, более современном респираторе, плотно надвинутом на лицо. Не говоря ни слова, не тратя времени на объяснения, он резким, отточенным движением схватил со стола что-то тяжёлое, подвернувшееся под руку, и со всей силы ударил им Харагири по голове. Старик рухнул на пол, как подкошенный, не издав ни звука. Осаму замер на месте, парализованный непониманием происходящего. Новоприбывший, словно сканируя его взглядом, бросил быстрый, оценивающий взгляд и кивнул в сторону второго, валявшегося на полу респиратора. Вот оно что. Дазай взял респиратор и натянул его. Рыжеволосый бегло осмотрел комнату. Наткнулся взглядом на тот самый одинокий кусок торта со свечкой и усмехнулся. – С днём рождения. – его голос был приглушён респиратором. – пошли. Осаму, откровенно ошарашенный, смотрел то на тело отца, то на новоприбывшего. Он не придумал ничего лучше, чем переспросить – Что?.. – Ебучку на беззвучку и пошли, иначе протухнешь здесь как скумбрия в вашем холодильнике. Ну и дата смерти совпадёт с датой рождения. В целом, повторять в третий раз не стоило.