Лунная виолончель

Лунная виолончель Рассвет окутал сады Невермора молочной пеленой — сероватым полотном, которое больше подошло бы кладбищу, чем учебному заведению. Под дубом, таким древним, что его ветви, возможно, были свидетелями забытых казней, полулежала Энид Синклер. В её ушах, словно две крошечные реликвии, торчали наушники. Её пальцы порхали в воздухе, но не как у рассеянного подростка, а как у невидимого дирижёра, торжественно взмахивающего росистым воздухом. На её IPod - современном устройстве, которое, в отличие от меланхоличной сцены, казалось почти осквернённым, — играла "Лунная соната" Дебюси. Эти ноты проникали в неё, как дрожащее отражение луны в отравленном озере. Первая нота "Лунного света" ласкала слух нежной меланхолией. Каждая нота пробегала по её спине, словно дрожь, и она, следуя за каждой нотой, тихо вздыхала, чувствуя, как её душа то расширяется, то сжимается, словно минорный аккорд, звучащий в тени сознания. Благодаря Уэнсдей — с её бесконечным безразличием и мрачной таинственностью — у Энид развился вкус к классической музыке, граничащей с одержимостью. Её глаза, преданно закрытые, не видели ни Невермора, ни его зловещих башен. Они видели лишь невозмутимый силуэт её спутницы, которая каждую ночь под луной терзала струны виолончели, словно нервы, вырванные из трупа. И, как ни парадоксально, это было единственное, что могло успокоить оборотня. От скрипа она приоткрыла один глаз. Краем глаза она увидела, как Уэнсдей приближается медленной, расчётливой и смертельно элегантной походкой. Та самая Уэнсдей, которая могла смотреть на обезглавленное тело с безразличием человека, наблюдающего за дождём. Поддавшись рефлексу, Энид сменила песню на что-то более современное, что-то, что кричало бы о нормальности и молодости; но кровь стучала в её висках в ритме зловещего барабана, и она не могла стереть с лица застенчивую улыбку. Уэнсдей склонила голову набок, словно палач, оценивающий лезвие своего топора, — Интересно. Я никогда не видела реггетон, написанный в размере три четверти. Хотя должна признать, что идея о том, что Daddy Yankee исполняет минуэт, в какой-то степени гротескна. — Э-э... да, — Запнулась Энид, слегка отвернувшись. — Просто... музыка. Ничего серьёзного. Уэнсдей невозмутимо приподняла бровь, но в её взгляде читалось, что она знает больше, чем показывает, — Забавно. Твои пальцы... отбивают ритм в три четверти. И твои глаза, хоть и закрыты, кажется, следуют за мелодией ноктюрна. Ничего необычного для того, кто называет себя любителем современной музыки. Энид сглотнула. Её зёки запылали, — Я... разминала пальцы. Вот и всё, — Её голос звучал тихо и неуверенно, словно она боялась, что правда вырвется наружу шёпотом. — Ложь, моя дорогая, — Ответила Уэнсдей с обезоруживающим спокойствием, — это искусство. И ты лжёшь с изяществом оборотня в полнолуние. Между ними повисла тишина. Ветер шелестел опавшими листьями. Энид чувствовала, что её тайна, этот ночной порок, становится тяжелее любого проклятия. Ночь опустилась на Невермор с беспощадностью палача. Тени поползли по изогнутым, гротескным стенам из общей комнаты, и Энид ворочалась с боку на бок, не в силах уснуть. Затем первый смычок Уэнсдей коснулся струн виолончели, и воздух наполнился мрачным, глубоким и прекрасным звуком. Это была песня, которая могла вызвать слёзы даже у камня, от которой перехватывало дыхание и между позвонками пробегал электрический разряд. Энид, заворожённая, выпрямилась и увидела её: Уэнсдей, бледную и совершенную, с закрытыми глазами, двигающую смычком с торжественностью древнего ритуала. Каждая нота была кинжалом, завёрнутым в бархат, жестом смертоносной красоты, который безнадёжно пленил её. Она ворочалась в постели. Это был не дискомфорт, а зависимость. Эти аккорды были сладкими оковами, которые привязывали её к жизни, к покою, к тайной любви, в которой она никогда бы не осмелилась признаться. С полузакрытыми глазами она отдалась во власть музыки, словно труп, погружающийся в объятия влажной земли. Энид преданно смотрела на неё. И впервые за всё время Уэнсдей заговорила в перерывах между нотами, — Если ты и дальше будешь смотреть на меня таким взглядом, я начну сомневаться, настоящая ли у тебя бессонница или ты притворяешься, чтобы увидеть моё музыкальное покаяние. Энид покраснела, желая провалиться сквозь землю. Она запнулась, — Я... не хотела мешать. Просто... — она сглотнула, её голос дрожал, как у заключённого перед судьёй, — Твоя музыка... единственное, что меня успокаивает. Единственное, что позволяет мне спать. Уэнсдей молча опустила свой смычок. Её глаза, похожие на два обсидиановых озера, были устремлены на Энид, — Признание зависимости — признак слабости. И всё же... — она встала и направилась к ней походкой похоронной процессии. — Есть и менее благородные зависимости. Сахар. Социальные сети. Привязанность. Энид снова сглотнула, не в силах вынести этого взгляда, — Значит... тебя это не беспокоит? Уэнсдей наклонилась над ней и убрала золотистую прядь с её лица с точностью палача, погладивающего верёвку перед казнью. — Нет. Потому что, хоть я и не признаюсь в этом публично, каждая нота всегда была адресована тебе. Энид почувствовала, как её сердце сжалось с такой силой, что казалось, будто оно вот-вот вырвется из груди. Уэнсдей вернулась к виолончели, взяла смычок и с торжественностью, граничащей с литургией, позволила музыке снова наполнить комнату. Это была погребальная песнь и в то же время колыбельная. Признание и осуждение. Энид, погрузившись в эти ноты, позволила себе заснуть. И, погружаясь в объятия сна, она с уверенностью знала, что эти ранние утра, мрачные и прекрасные, принадлежат ей. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь торжественным перебором струн виолончели. Каждая нота была каплей тёмных чернил, пролитых на древний пергамент, нитью, соединяющей Энид с тайной вселенной, которая, казалось, существовала только ради них. Оборотень, лежавший на холодных простынях, крепко зажмурился, позволяя музыке увлечь себя. Её дыхание синхронизировалось с ритмом вибрации; каждый аккорд становился объятием, шёпотом, который пронзал темноту комнаты и ласкал её сердце. — Ты ещё не спишь, светлячок? — спросила Уэнсдей, не отрывая глаз с виолончели. Её голос был ровным и острым, как скальпель, но с едва уловимым оттенком любопытства. — Всегда... с тобой, — пробормотала Энид. Её голос звучал едва слышно. Её сердце бешено колотилось, словно хотело вырваться из груди и побежать к Уэнсдей. — Каждая нота... уносит меня куда-то далеко. Это как... плыть с тобой по течению. Уэнсдей слегка приподняла бровь — едва заметный жест, но Энид показалось, что она препарирует её взглядом, анализируя каждую эмоцию, как учёный, изучающий редкий экземпляр. — Значит, ты плаваешь вместе с моими демонами, — наконец произнесла Уэнсдей с серьёзностью, которая у любого другого вызвала бы дрожь, но в её случае была пронизана странной аурой нежности, — и всё же ты всё ещё здесь. Ты не убегаешь. Энид медленно открыла глаза, позволив лунному свету, проникающему через окно, поймать себя в ловушку. Силуэт Уэнсдей был безупречен в своём готическом контрасте: её бледная кожа, которая, казалось, отражала лунный свет, её волосы чёрные, как чернила, пролитые на старинный гроб, и её глаза... эти глаза, которые могли быть ледяными или огненными, в зависимости от настроения, которое она выбирала для них. Энид чувствовала себя в ловушке, но счастливой. — Я никогда не смогла бы убежать от тебя, — прошептала она с едва заметной дрожью в голосе. Она нервно прикусила губу и добавила, — я даже не хочу. Уэнсдей медленно опустила смычок, позволив последней ноте затихнуть в протяжном вздохе. Затем с медлительностью ритуала, она подошла к кровати Энид. Каждый шаг был размеренным, обдуманным, как будто каждое движение было рассчитано так, чтобы оставить неизгладимый след в памяти собеседника. — Ты должна знать, — сказала Уэнсдей, слегка наклоняясь к ней, её голос был тихим, который, казалось, исходил из того же ночного воздуха, — что играть для кого-то — это не тот жест, который я делаю для всех. Некоторые... не заслуживают снисхождения со стороны музыки. Энид подняла дрожащую руку и почти инстинктивно коснулась пальцев Уэнсдей, — Заслуживаю ли я этого? Уэнсдей позволила себе на мгновение замолчать, и это молчание растянулось почти до осязаемых размеров, превратившись в пустоту, наполненную напряжением и обещаниями. Затем её губы едва заметно изогнулись в улыбке, мрачной и в то же время очаровательной. — Да. — наконец сказала она. Её голос не был мелодичным, но в нём чувствовалась сила, невесомость, от которых у Энид сжималось сердце, — Каждую ночь. Каждую ноту. Каждый украденный во мраке взгляд. Всё, что ты есть, принадлежит мне так же, как и эта музыка. Энид почувствовала, как в груди разливается незнакомое тепло, растворяя все сомнения и страхи. Она переплела свои пальцы с пальцами Уэнсдей, и на мгновение мир сузился до полумрака комнаты, древесного аромата виолончели и властного, завораживающего присутствия девушки перед ней. — Я всегда... всегда буду любить тебя, — прошептала Энид. Её голос дрожал от переполнявших её чувств, которые, казалось, могли разбить оконные стёкла. Уэнсдей склонила голову набок и посмотрела на неё с той смесью сухого юмора и нежности, от которой у Энид всегда перехватывало дыхание, — Такая сильная любовь опасна. И всё же ты, похоже, не сможешь её избежать. И я тоже. Музыка заиграла снова, но на этот раз это был не одиночный концерт и не палач в тени. Это был безмолвный диалог, язык взглядов, вздохов, биений сердец, которые встретились и узнали друг друга. Энид позволила мелодии, присутствию Уэнсдей, каждой тени и каждой ноте окутать себя, увлечь за собой, и она почувствовала себя более живой, чем когда-либо, более цельной, более влюблённой. И в темноте той готической комнаты, среди шёпота и звуков, которые эхом разносились по комнате, словно призраки, Энид поняла, что нет на свете места, где ей хотелось бы быть больше, чем здесь, под тёмным, притягательным влиянием Уэнсдей Аддамс, где она слушала виолончель и позволяла музыке и любви, которые поглощали её с нежностью, силой и непреодолимой таинственностью, завладеть собой. В комнате воцарилась почти благоговейная тишина, нарушаемая лишь звуками музыки, доносившимися отовсюду. Каждая нота виолончели Уэнсдей, казалось, отбрасывала на стене живие тени, играя светом и тьмой, которые окутывали Энид с той же силой, что и биение её сердца. Оборотень лежала на спине с закрытыми глазами, но воздух вокруг неё вибрировал от каждого аккорда, перенося её во вселенную, где существовали только она и Уэнсдей. — Тебя... невозможно игнорировать, — прошептала Энид дрожащим от волнения голосом. У неё перехватило дыхание, как будто эти слова были слишком сильными, чтобы их можно было произнести, не нарушив чтоо-то в воздухе. Уэнсдей склонилась над ней, и тень от её чёрных волос накрыла Энид, словно одеяло. Её глаза, два ледяных омута, смягчились, и в них появилось то, что могла увидеть только Энид: нежность. — Тебя тоже... невозможно игнорировать, — Ответила Уэнсдей ровным голосом, полным характерной для неё иронии, которая казалась мрачной и опасной, но в тот момент прозвучала почти как заговорщический шёпот. Энид, дрожа, подняла руку и коснулась губ Уэнсдей кончиками пальцев, словно проверяя, реальный ли они. Уэнсдей на мгновение закрыла глаза, а затем, с медлительностью жуткого, но безупречного ритуала, наклонила голову и нежно поцеловала Энид в губы. Это был не резкий поцелуй и не поцелуй, наполненный необузданной страстью, а глубокий, деликатный жест, наполненный смыслом: любовью, защитой, молчаливым признанием. Энид почувствовала, как её сердце разрывается от эмоций, а всё тело вибрирует от силы этого прикосновения. Музыка перестала быть аккомпанементом; она стала продолжением поцелуя, мостом, соединяющим их души на тайном, мрачном и прекрасном языке. Когда Уэнсдей отстранилась, её рука ещё мгновение оставалась на щеке Энид. Это прикосновение было громче любых слов, — Ты всегда будешь моей, даже если весь мир попытается разлучить нас, — в её глазах светилась смесь сухого юмора и мрачной преданности, на которую была способна только она. — Не слишком отвлекайся, — сказала она наконец, возвращаясь к своей виолончели, — Музыка ещё не закончилась. И она снова взяла в руки смычок. Струны зазвенели, и каждая нота, казалось, обнимала Энид, окутывала её и возносила. Энид легла обратно, улыбаясь с закрытыми глазами и чувствуя, что этот момент, этот поцелуй и эта музыка — всё, чего она когда-либо желала. Весь её мир сузился до этой готической комнаты, притягательной личности Уэнсдей и виолончели, которая говорила голосом самой тёмной и совершенной любви. Виолончель продолжала играть...