АУкцион

Эту пустоту мне не заполнить никогда Мой кошмар не знает сна

      — Неслыханная дерзость, — шипит женщина в маске кошки.       На экранах крупным планом показываются горящие темной и плотной ненавистью глаза игрока 456 — окруженного трупами, с каплями крови на щеках.       Вновь выигравший.       И ненавидящий их в тысячу крат сильнее.       Фронтмен заинтересованно поворачивается к гостям, уставившимся на экраны. Игры завершились. И они явно недовольны исходом — потому что Игрок 456 не захотел следовать их правилам, развлекать и скрашивать посредственные будни. Он не сломался.       Он выстоял.       А это скучно.       Гораздо интереснее наблюдать за драмой и страданиями. Пустота их не устраивает.       — Absolutely! It's terrible! Because of him, my bets went down the drain! Bitch! — тычет пальцем в экран американский министр за маской свиньи. Со злостью отшвыривает от себя девчонку, до этого сидящую у него на коленях. Та со сдавленным вскриком падает на пол и замирает. — He won again! I bet on a different number, damn it!       — Фронтмен, — не обращает никакого внимания на гневную тираду коллеги мужчина в маске орла, отрываясь от влажного поцелуя с официантом. — Как насчет… — он притворно задумывается. — Показать зазнавшемуся победителю, что не он хозяин ситуации? Такую дерзость и наглость надо наказывать…       Мужчина скользит по залу взглядом, останавливаясь на девушке, лежащей на полу. Его ухмылка приобретает опасный изгиб.       — Во избежание следующих прецедентов, — звучит уверенно, с ясным и предостерегающим взглядом по каждому, кто находится в помещении. — Он едва не устроил бунт, играл не по нашим правилам и пытался сломать наши Игры. Несомненно, — он встает, мягко и властно поправляя халат. — Это было весело. Но… — тихие босые шаги разрезают тишину. — Представьте, что вот это, — ладонь указывает на Ки Хуна. — Станет только наглее и умнее. В следующий раз он ворвется прямо к нам с автоматом? Придумает что-то еще с чипом, чтобы натравить своих наемников?       — Предлагаешь убить? — уточняет женщина в маске кошки.       — О, нет-нет-нет, — качает пальцем и цокает «орел». — Это скучно и не по правилам. Как насчет, — он поднимает девушку за руку, заставляя встать. Тянет за волосы, показывая лицо, утопленное в эйфории наркотика. — Аукциона? На возможность побаловаться и сломать победителя? Без смертельного исхода. Просто чтобы преподать урок и поставить на место. Указать, что мы тут высшая власть, что мы — неприкосновенны? — предлагает «Орел» с восторженной и предвкушающей улыбкой. — Это же не запрещают правила? — уточняет он, поворачиваясь к Фронтмену.       Ин Хо напрягается под костюмом, но мастерски скрывает состояние. Только секундная задержка ответа.       — Нет, — качает он головой. — На острове царят законы Игр. Жизнь победителя неприкосновенна. Но… Ничего не говорится о том времени, пока победитель не покинет остров. Если номер 456 останется жив, то все в рамках правил.       — Прекрасно! — хлопает в ладоши «Орел», резко отпуская девушку, из-за чего та валится на пол с глухим звуком. Никто не обращает на нее внимания.       — Аuction? — обдумывает министр, поглаживая обвислый живот. — Brilliant!       — Это явно поинтереснее финала будет, — раздается смех с другой стороны, от маски «Оленя». — Посоревнуемся за место того, кто будет «наказывать»? Первоначальная ставка какова, мистер Фронтмен? — заинтересованно наклоняет голову. Откусывает кусочек манго, впиваясь взглядом в Ведущего.       Ин Хо молчит несколько секунд, выдерживая заинтересованные взгляды вип-гостей. Внутри все дрожит от злости и ревности, но он — закованный в рамки системы, ее же рамками и являющийся. Хочется отстоять права, поставить их на место, обрубить мысли, зашедшие не в ту сторону. Правила — есть правила, и даже Фронтмен должен им подчиняться. Он не сможет сдержать гнев всех вип-гостей.       Однако… Есть некоторый выход.       — Вы не будете карающей рукой, — мягко замечает Фронтмен. — Вы будете неукоснительной волей. Направлять сюжет. А я, — Ин Хо делает несколько шагов к випам. — Исполню роль карателя.       — Wow? — удивленно свистит «Орел». — Фронтмен проявил инициативу? Какая редкость. Что, впрочем, делает игру только интереснее.       — И что, тогда как будем решать? — с другого дивана раздается голос «Лисицы». — На что будем вести «торги»?       — О, это самое интересное! — подхватывает «Орел». — На возможность что-то сделать через господина Фронтмена с победителем. Например… — он щелкает пальцами, пытаясь найти нужную метафору.       — Накачать наркотиками? — предполагает до этого молчавший «Медведь», смотря на все ту же девушку с расширенными зрачками.       — Боже, скукота! — отмахивается «Лисица». — Если тебе нравится трахать безвольное тело, то это не значит, что другим за этим нравится наблюдать.       По випам проходится волна смеха: интерес медленно смещается в интересную и интимную сторону, наказание обретает рамки. И это устраивает их всех.       — Секс, — предлагает «Кошка», подходя к «Орлу». — Что может быть унизительнее для мужчины с традиционными ценностями, чем подвергнуться изнасилованию?       — Госпожа, — улыбается тепло «Орел», почтительно беря ладонь женщины и оставляя невесомый поцелуй. — Вы как всегда великолепны в своем злом гении.       — Фронтмен, готов подставиться для наших желаний? — лукаво уточняет «Лисица», не сводя своего зеленого взгляда от фигуры и закидывая ноги на голого парня, покорно служащего подставкой. — Или испугался, что наконец-то снимешь маску и станешь таким же человеком?       — Все в порядке, госпожа, — медленно и почтительно качает головой Ин Хо. — Под этой маской все равно не человек, а деталь механизма. Основной контролирующий элемент для Игр, если позволите. Контроль, не более.       Но никого уже не интересует ответ Ин Хо. Мужчины и женщины переговариваются между собой, поглядывая на экран, и строят в голове сцену наказания. Того, что удовлетворит, что унизит, что въестся в память больным и ужасным опытом насилия.       Они уже играют в аукцион на исполнение своих желаний.

***

      Ки Хун отводит жгущий взгляд от огонька камеры вниз, на пол, улитый кровью. Внутри вновь и вновь умирает душа, смысл его прихода сюда: не смог никого спасти, вновь стал пешкой, просто уже знающей границы и правила игр. Но до сих пор — пешкой. Дерзкой, ходящей примитивно в сравнении с другими фигурами, имеющей возможность «съесть», но так и не схватившей эту возможность за хвост. Перекочевал из одной партии в другую, чтобы вновь пройти ад.       Двери с тихим шипением открываются, в пространство входит конвой из кружочков и одного квадрата. Ки Хун смотрит на них, как на нечто само собой разумеющееся — декорация Игр, неотъемлемая часть, винтики системы. Он прикрывает глаза, чувствуя грязь крови на щеке, на руках. Опять путь обратно, опять депрессия длиною в жизнь, опять холодные издевательские нули на счету. Прокуренные стены мотеля, тщетные попытки сломать железобетонную стену в одиночку.       Наивный, наивный дурак.       Никто не будет играть по твоим правилам.       Ки Хун не сопротивляется, когда его берут под руки и ведут. Он уже — там, на суше, без окружения разноцветных стен, в свете мониторов и новых данных. Уже строит план по тому, как найти випов. Вспоминает коридоры, по которым бежал с автоматом, рисует мысленную карту. Где же комната наблюдения? Где сидят випы? Джун Хо… Он говорил что-то такое.       Но вместо мешка на голову его ведут в другую комнату. Двери открываются с щелчком, после чего кружки оставляют его в одиночестве. Это помещение… Странно похоже на процедурный кабинет: кушетка, шкафы, туалет, установка, на которой обычно висят капельницы. Ки Хун озадаченно осматривает каждый угол, не понимая смысла своего нахождения здесь.       — Снимайте брюки и белье и ложитесь на кушетку, поджав колени к груди, — раздается роботизированный голос со всех сторон.       — Что? — изумленно выдыхает Ки Хун, тупо пялясь на потолок. От него… Хотят чего, еще раз?       — Снимайте брюки и белье и ложитесь на кушетку, поджав колени к груди, — повторяют динамики.       — Зачем? Что… Что я тут делаю? Я же победил! Отвезите меня обратно! — начинает злиться Ки Хун. Подходит к двери, пытается открыть — но та предсказуемо закрыта и не поддается.       — Снимайте брюки и белье и ложитесь на кушетку, поджав колени к груди, — звучит в третий раз. — Пожалуйста, не заставляйте применять по отношению к Вам грубую силу.       — Нет! Я выиграл! Что вы хотите сделать? Отвечайте, черт возьми! — рычит Ки Хун, с силой ударяя по железной двери. Та сотрясается грохотом, но стоит на месте, как и подобает бесчувственному куску железа.       — Снимайте брюки и белье и ложитесь на кушетку, поджав колени к груди. Пожалуйста, не заставляйте применять по отношению к Вам грубую силу.       Ки Хун игнорирует приказ. Он осматривает комнату въедливым вниманием, беря стойку для капельницы подобно оружию. Роботизированный голос предупреждает еще несколько раз перед тем, как в комнату заходят треугольники и один квадрат, по канону вооруженные автоматами.       — У вас есть последний шанс, — терпеливо проговаривает квадрат со сложенными сзади руками. — Иначе мы все равно сделаем так, как нужно, но уже с вашим сопротивлением.       — Попробуйте, — шипит Ки Хун, выставляя против них свое оружие.       Никто не видит, но в воздухе повисает напряжение. Квадрат едва удерживается от того, чтобы вздохнуть. Вместо этого — легкий жест пальцами, который видят треугольники, и они с профессиональной сноровкой окружают победителя. Всего несколько секунд — и Ки Хун лежит придавленный к полу щекой, брыкающийся под хваткой нескольких мужчин.       Квадрат молча подходит к шкафу, открывает тот ключом и достает все необходимое: наконечник, раствор для клизмы, лубрикант, секундомер, кружку Эсмарха. Поднимает брошенную в сторону стойку для капельницы.       — Снимайте брюки, — кидает он треугольникам, приготавливая все для клизмы.       — Что вы делаете? — хрипит Ки Хун. Дергается в хватке солдат, пытается отпихнуть их ногами.        — Вас это не должно волновать, — ровно отвечает квадрат. — Мой совет — не сопротивляйтесь. Не дадите снять — разрежем ножницами.       Квадрат кивает стоящему солдату, и тот жестко наступает на поясницу Ки Хуна, припечатывая к полу. Лезет руками вниз, расстегивая пуговицу и ширинку, снимает одним ровным движением одежду.       Квадрат присаживается рядом на корточки, кладет руку в перчатке на бедро Ки Хуну.       — Сейчас вы можете лечь на бок и дать мне сделать свою работу с минимальным для вас и меня риском. Либо продолжить сопротивляться. Что выберите?       — Д-для чего это вам? Скажите, и тогда, — Ки Хун захлебывается словами, ударяясь лбом о плитку. Уши горят смущением. — Тогда лягу.       — Мне сказали поставить Вам клизму, — со вздохом и ровно сообщает квадрат. — Для чего и зачем — не моего ума дело.       Ки Хун под руками солдат замирает. Клизма? В голове сразу же проносятся самые ужасные мысли. А еще — тот самый скомканный рассказ Джун Хо.       «Они там… развлекаются.»       Дрожь прокатывается по позвоночнику, холодная паника ударяет по затылку. Цепочка смысла замыкается, вбиваясь в невысказанные «развлечения» и назначение клизмы.       — Вы не посмеете, — пораженно шепчет Ки Хун, выворачиваясь и пытаясь посмотреть на квадрата. — Вы не посмеете! Я победил! Не трогайте меня, ублюдки!       Квадрат вздыхает, кивая треугольникам: те заламывают руки победителя до вскрика и садятся на Ки Хуна, придавливая всем весом. Сам квадрат жестко нажимает коленями на бедра, вырывая из победителя сдавленное шипение и фиксируя. Руки — в медицинских перчатках, — раздвигают ягодицы и профессионально погружают наконечник в прямую кишку на нужную глубину. Материал мягко скользит по лубриканту. Легкое движение вентиля, и теплая вода начинает наполнять кишечник. Сначала ничего не чувствуется, но когда отметка переваливает за поллитра, то кишечник наполняется.       — Не… Прижимайте меня! — сдавленно шипит Ки Хун, упираясь потным лбом в кафель. Старается дышать ровно, но воздух врывается со свистом.       Квадрат молча кивает, и треугольник, практически стоящий ботинком на Ки Хуне, перестает давить на поясницу.       — Вот так, — мягко хвалит солдат, проверяя то, как раствор перетекает по трубке. — Вы почувствуете наполнение. Задержите насколько можете, потом — сходите в туалет. И пожалуйста, не надо пытаться избавиться от всего разом. За Ваш травмированный кишечник никому премию не выпишут.       Ки Хун ощущает этот липкий стыд: и чужие прикосновения, и наблюдение, и почти что обращение как с ребенком.       — Я не идиот, — огрызается победитель, начиная чувствовать, как вода начинает давить и в действительности становится трудно удержать ее внутри.       Квадрат уже хочет резонно заметить про второе появление на играх и бунт, но сдерживается. Молча вынимает наконечник и придерживает ягодицы сомкнутыми. Вешает трубку на капельницу, достает секундомер и щелкает кнопкой, начиная отсчет.       — Пять-десять минут — и Вы свободны.       Ки Хун со сдавленным стоном бьется лбом о кафель, начиная отсчитывать секунды, отвлекаясь на счет, а не распирающее ощущение. Кишечник издевательски давит перистальтикой, непривычное наполнение бьет по рецепторам. Хочется сходить в туалет — но приходится сжиматься, продолжая чувствовать холодную и точную руку квадрата на ягодицах.       — Достаточно, — резюмирует квадрат, вставая вместе с тихим писком секундомера.       — Выйдите, — хрипит Ки Хун, сжимая зубы и повторяя по кругу «черт-черт-черт» как мантру. Единственное, за что держится его униженное сознание.       Квадрат и треугольники отпускают напряженное тело, выходя молча и не оборачиваясь.

***

      Треугольники заходят вновь через пятнадцать минут. Они просто становятся по периметру, пока знакомый квадрат не заходит, сканируя взглядом фигуру Ки Хуна, напряженного и вновь полностью одетого. Подходит к нему, протягивает руку по направлению к животу.       — Не трогайте меня, — шипит Ки Хун, отходя к стене.       — Повторяю: либо вы дадите мне сделать свою работу нормально, либо прибегнем к грубой силе. Правила не изменились.       — Что вы хотите сделать? — хмурится Ки Хун. — Кажется, вы уже «почистили» меня.       — Всего лишь пропальпировать живот. Не более.       Ки Хун молчит, и квадрат воспринимает это как разрешение. Делает шаг ближе, видя, как победитель отворачивается в сторону, зажимая губу. Ладонь ложится на низ живота сквозь ткань белой рубашки. Сначала — движения целой ладонью, прислушиваясь к животу, далее — с глубоким нажатием пальцами.       — Сойдет, — заключает квадрат, отходя. — Ведите его.       Ки Хун зажимает челюсти, прекрасно понимая, что в вопросах смысла нет. Ему не ответят. Коридоры сменяются несколько раз — Ки Хун тщетно пытается понять, где и как они расположены, пока не понимает, что его намеренно водят по кругу, запутывая следы. Опыт с бунтом они явно повторять не хотят.       В итоге его приводят в темную комнату, посреди которой находится застеленная темным бельем кровать. Треугольники едва ли не вкидывают Ки Хуна в помещение, тут же закрывая двери, оставляя победителя со страхом и ожиданием неизбежного.       Ки Хун ежится и осматривает комнату: темные стены, представляющие из себя темную зеркальную гладь, экран выключенного телевизора прямо напротив кровати, несколько тумбочек, квадрат серого ковра практически во всю комнату. Кровать — манящая мягким матрасом и самая ужасающая в обстановке, железная спинка и крюк прямо под потолком, от которого бегут мурашки.       Сон уже хочет подойти и проверить содержимое тумбочек, как сзади открывается дверь. Он вздрагивает, тут же поворачиваясь.       Напротив него стоит мужчина в костюме и маске Совы. Чуть ниже его самого, но от одного присутствия «Випа» по спине проходит табун мурашек. Ки Хун делает осторожный шаг назад, утопая каблуками туфель в мягком ворсе.       — Кто вы? И зачем тут? — сразу же, без промедления, спрашивает Сон.       — Сон Ки Хун, — приглушенно звучит из-под маски со знакомыми нотами. — Простите, у нас мало времени. Сразу прошу прощения за то, что лгал вам, — мужчина в маске делает осторожный шаг, протягивая руки в жесте доверия. — Но ситуация повернулась не так, как ожидалось. Я… Вынужден предупредить вас.       Победитель моргает, не ожидав подобных слов от «Випа».       — Гости недовольны вашей победой и… Намерены «наказать» за наглость. Я пытался воспротивиться их решению! — тут же замечает голос. — Но… — мужчина замолкает, и слышится едкий смешок. — Что я тут один против власти массы и толпы? К сожалению, я смог только… — вновь небольшая пауза. — Сменить действующее лицо. Сделать ситуацию такой, чтобы вам было не так больно. Решил, что моя кандидатура покажется вам не столь отвратительной, как другие, те, кого вы презираете.       — Что вы имеете в виду? — напряженно уточняет Ки Хун.       — Они хотят устроить аукцион на желания с вашим телом. Желания, — мужчина понижает голос, — интимного характера. Простите, думаю, вы догадались по подготовке, — выплевывает последнее слово он.       Победитель дергается, вспоминая ту самую «подготовку». Но тут же берет себя в руки.       — Ваш голос кажется мне знакомым, — замечает Ки Хун, впиваясь взглядом в блестящую маску Совы.       — Да, — грустно звучит со стороны. — Простите еще раз мою некоторую ложь. Это было… необходимо, к сожалению. У нас буквально несколько минут до того, как камеры включатся. Надеюсь… Надеюсь, я не буду вам слишком отвратителен.       Ки Хун наблюдает за тем, как мужчина снимает маску, с сердцем, бьющимся в горле. И когда видит знакомые глаза, черты лица — одновременно счастлив до безобразия и растоптан предательством.       — Ён Иль, — судорожно выдыхает Ки Хун, сжимая губы и делая шаг навстречу. Но тут же шарахается назад, начиная мотать головой. — Нет-нет-нет, ты же умер, я слышал…       — Господин Сон, простите, — жалостно проговаривает Ён Иль, делая широкий шаг вперед, хватая руки Ки Хуна в свои, сжимая, приближая к себе, смотря с тщедушной надеждой во влажном взгляде. Маска Совы падает на ворс ковра, к их ногам. — Но так нужно было. Я… Я не думал, что все так обернется. Я хотел оставаться мертвым для вас. Однако обстоятельства… Я не мог не вмешаться!       — Вы мне лгали! Вы мне жестоко лгали и играли со мной! — кричит Ки Хун, вырывая руки из хватки Ён Иля. — Вы слушали про мои игры и издевались! Вы знали все с самого начала и кормили меня ложью! А ваша беременная жена? Она тоже сидит сейчас в маске и наблюдает за играми? — отчаянно плещет ядом Ки Хун.       — Нет! — яростно отрицает Ёе Иль, хватая Ки Хуна за плечи и встряхивая. — Это правда! Она… — лицо випа искажается в гримасе боли. — Уже давно мертва. Как и наша нерожденная дочь. И все это, — он резко проводит рукой в сторону экрана, имея в виду Игры. — От пустоты от их потери, черт возьми!       — И зачем вы тогда пошли на Игры? — дрожащим голосом уточняет Ки Хун, едва сдерживая слезы и дрожь в коленях. — Зачем этот фарс?       — Для того, чтобы почувствовать себя живым, — признается с отвращением к самому себе Ён Иль. — Чтобы почувствовать, что еще есть хоть что-то внутри. Представляете?       Ки Хун встречает столь сильную тоску в глазах Ён Иля, что задыхается следующими словами. И когда он хочет прикоснутся к бледным щекам своими дрожащими руками, сбоку от них ослепительно ярко загорается экран.       — Итак, дамы и господа, — вещает роботизированный голос Фронтмена. — Мы начинаем торги на первый лот.       На экране появляется изображение самого Ки Хуна, но не в комнате, а того, который стоял еще посреди трупов: с горящим ненавистью взглядом и кровью на щеках. Рядом появляется строчка с пустыми квадратиками для цифр.       — Ставка минимальна, тысяча долларов. Первый лот — пиджак игрока номер 456. Торги объявляю открытыми!       Ки Хун с ужасом смотрит на собственное изображение, и в животе скручивается животный ледяной страх. Единственный теплый якорь в этом мире — руки Ён Иля, что еще сжимают плечи и не дают упасть на этот самый до ужаса мягкий и бездушный ворс ковра.