Новый Калигула

Побег в котелках За окнами уже было темно. Густая, тягучая тишина повисла в комнате, нарушаемая лишь хрустом огурца в салате и тяжёлым дыханием Коли. Он закусывал водку оливье, глаза его были мутными, но сон не шёл. Внезапно тишину разорвал вопрос Фимки, который как раз доедал третий кусок торта «Прага». — Ну и когда мы полетим в эту твою… Ве-ли-ко-бри-та-нию? — он утрированно растянул слово, пародируя произношение Вертера. Робот не среагировал на насмешку. Его голос прозвучал с новой, металлической жёсткостью: —Немедленно. Времени уже почти нет. Вылет в ноль часов сорок пять минут по московскому времени. Чартерный рейс. Авиакомпания «Морской Лев». Веселость с лица Фимки исчезла моментально. Он перестал жевать, кусок торта застрял у него в горле. Коля вмиг протрезвел, будто его окатили ледяной водой. Он уставился на Вертера вытаращенными глазами, в которых читался и ужас, и недоверие, и проблеск внезапного понимания. Промедление и впрямь было смерти подобно. — К чему такая спешка? — спросил он, икая. Осознание опасности наконец проникло в его затуманенное сознание. — Скоро здесь будет полиция. Я поймал их переговоры. Берите только самое необходимое. Больше не нужно было ничего говорить. Друзья молча, в оцепенении, кинулись в спальню. Колины ноги заплетались, он спотыкался о собственные тапки. Мозг отказывался соображать, что брать. Он судорожно схватил свой ноутбук и веб-камеру — подарок Садовского, сгрёб в охапку несколько экземпляров своей тоненькой книжечки «Девочка из Прекрасного Далёко» с логотипом «Скорпиона». В этот момент в дверном проёме возник Вертер. — Хозяин, — нараспев произнёс робот, — наденьте вот это. Он швырнул Коле свёрток. Дрожащими, почти одеревеневшими пальцами Герасимов развернул пакет и поначалу решил, что андроид издевается. На свет появился чёрный костюм еврея-хасида: старомодный сюртук, брюки, широкополая шляпа-котелок и даже искусственные пейсы. Костюм дополняла белая рубашка без галстука. — Что это за хрень? — выругался он, тыча пальцем в одеяние. Вертер уже облачился в точно такой же костюм, спрятав свои неестественно светлые волосы под тёмный капроновый чулок, натянутый на голову. — Мы летим в Лондон, — его голос звучал твёрдо, как лязганье затвора, — по линии Еврейского благотворительного фонда «Менора». Ме-но-ра, — повторил андроид. — Вас теперь зовут Мейр Беркович. — Что? — Пьяные глаза Герасимова стали круглыми, как мячики для пинг-понга. — Может, мне ещё и обрезание сделать для правдоподобия? — Не надо, — абсолютно серьёзно ответил Вертер. — Его проверять не будут. Новые документы я для вас, для Ефима и для себя уже изготовил. Через Интернет, — добавил он, предвосхищая возможные вопросы. Фимка был легок на подъём. Он ввалился в комнату, уже одетый в такой же чёрный костюм с белой рубашкой и котелком на голове. Он громко смеялся, хотя в смехе слышалась нотка истерики: —Я в этом лапсердаке похож на клоуна с Бродвея. — Не похож, — без тени улыбки уверил его Вертер. — Тебя теперь зовут Шлоймо Гольдман. — Язык сломаешь, — фыркнул Королёв. — Буду просто Гольдман. Без Шлоймо. А тебя самого как звать-то бу…? — Хаим Рабинович, — отчеканил Вертер. Его ответ вызвал новый приступ нервного смеха у друзей, которые, казалось, вот-вот надорвут животы. Но этот смех мгновенно оборвался, когда в окно ударили отблески синих и красных мигалок. — Уходим, — коротко скомандовал Вертер. — Через чердак. Выход в соседний подъезд я открыл. Свет не выключайте, дверь заприте на ключ. Такси будет через пятнадцать минут. Дважды повторять не пришлось. Пока полицейские внизу возились с кодовым замком на входной двери, трое «хасидов» уже пробирались по холодной, продуваемой всеми ветрами крыше. Пронизывающий ночной ветер яростно рвал полы их сюртуков и норовил сорвать с голов котелки с прикреплёнными пейсами, приходилось придерживать их руками. Вертер вёл группу уверенным шагом к следующему люку, указывая на неуклюжую, почти вертикальную лестницу, спускаться по которой нужно было с крайней осторожностью, дабы не свернуть себе шею. Коля окончательно протрезвел. Он смотрел на спину Вертера, уверенно ведущего их через тёмный лабиринт чердаков и подъездов, и в его сердце, помимо страха, защемила острая благодарность. Робот, не говоря ни слова, заранее подготовил этот побег, продумал каждый шаг, каждый возможный вариант. Он снова спасал им жизни. Не как слуга, исполняющий приказ, а как друг. Самый верный и надёжный друг. --- План Вертера сработал на все сто. Пока блюстители порядка и морали поднимались на девятый этаж — кто пешком, пыхтя, кто на скрипящем лифте — пока они стучали кулаками в дверь Колиной квартиры и громко орали: «Откройте, полиция!», переполошив всех соседей, пока выламывали эту самую дверь и в ярости переворачивали всё вверх дном, понимая, что их одурачили, Коля, Вертер и Фима уже вышли через соседний подъезд к уже ожидавшей их бежевой «Волге», увенчанной светящимися шахматками и надписью «TAXI». Три фигуры в нелепых чёрных костюмах и котелках были почти неразличимы в ночной темноте — похоже, расторопный андроид продумал и это. Таксист, не задавая лишних вопросов, рванул с места, лишь кивнув на слова Вертера: «Шереметьево, срочно». Небольшой частный самолёт с нарисованным на фюзеляже голубым львом принял новых пассажиров в своё раскрытое чрево. И лишь когда шасси оторвались от родной, но ставшей вдруг враждебной земли, и они оказались в холодной пустоте ночного неба, с Колиной груди сорвалось что-то тяжёлое, давящее все эти недели. Он вдруг расплакался. Совсем как ребёнок — бесстыдно, громко, с надрывными всхлипами. Он обнял Вертера, сидевшего рядом, обхватив его обеими руками. Но это были не объятия хозяина к слуге или любовника к игрушке. Это была бессознательная, животная потребность вблизи к тому, кто оказался роднее и ближе любого человека. Он уткнулся мокрым лицом в прохладную искусственную кожу на шее андроида, и его трясло от рыданий. — Прости меня… Прости… — шептал он, захлёбываясь, повторяя одну и ту же фразу, словно заклинание. — Я не хотел… я не знал… Он просил прощения за всё. За то, что использовал его, за то, что выставил их общую тайну на показ, за то, что не видел его молчаливой боли, за то, что чуть не погубил их всех. Робот молчал. Он не отвечал на объятия, но и не отстранялся. Через мгновение его механическая рука с идеальной точностью поднялась и легла на Колину голову. Пальцы с встроенными сенсорами начали медленно, почти с нежностью, поглаживать его тёмно-русые волосы. Это был жест утешения, заложенный в его программу, но в данный момент он казался бесконечно человеческим. Шляпа-котелок валялась на полу салона, чего никогда не допустил бы настоящий хасид. Но сейчас это не имело никакого значения. Важнее было другое: где-то там, внизу, оставалась их старая жизнь, полная грязи, страха и стыда. А здесь, вверху, в коконе летящего самолёта, рождалось что-то новое. Коля и Вертер больше не были хозяином и слугой. Они стали друзьями, которые были ближе друг другу, чем братья. Уснувший в переднем ряду Фима, измученный пережитым, всего этого не видел и не слышал. Его храп был единственным звуком, нарушающим тишину салона, если не считать сдавленных всхлипов Коли и тихого, едва слышного гула работы систем андроида, который, казалось, убаюкивал своего плачущего хозяина.