Сожжённые крылья любви

      Растерянный Ангел парил в разломе между мирами. Его некогда ясное сердце, источник безусловной любви, было сжато в тисках всепоглощающего ужаса. Он метался в пространстве, не находя точки опоры, словно его крылья, всегда знавшие путь, вдруг перестали чувствовать поток благодати.       Его существо, созданное для света и защиты, было разорвано на части: с одной стороны — непреложная истина о грядущей гибели Донхва, с другой — слепая, отчаянная вера Хонджуна в спасение. Ангел чувствовал каждую трещину, что расходилась по душе его подопечного. Он был незримым свидетелем того, как его собственная ложь — этот ядовитый плод его любви — пожирала Хонджуна изнутри. Но самое ужасное заключалось в его полном бессилии. Он сколько угодно мог будить Хонджуна от тяжелого сна, шептать на ухо предостережения… Но не мог изменить закона мироздания. Закона причин и следствий, управляющих человеческой судьбой.       Он был заложником собственного прозрения — видя финал пути, но не имея сил свернуть с него ни себя, ни того, кого полюбил сильнее всевышнего.       Его молитвы обращались теперь не ввысь, а внутрь, в гнетущую пустоту, где эхом отзывался лишь один вопрос. Как же так? Он — вестник мира и надежды — стал источником боли. Он — хранитель — стал тюремщиком, заковавшим Хонджуна в цепи навязчивой идеи о спасении. И вот сейчас он с ужасом наблюдал, как его попытка вырвать Хонджуна из лап судьбы обманом лишь затянула петлю потуже.       Когда тело Сонхва обмякло, а крик Хонджуна пронзил ночь, растерянность Ангела сменилась леденящим душу осознанием. Его мир рухнул. Тишина, что воцарилась внутри него, была оглушительнее любого грома. Не было больше ни гнева, ни ревности, ни даже отчаяния — лишь всепоглощающее, бездонное чувство вины. Он стоял на коленях перед последствиями своего выбора, не зная, что делать дальше, ибо никакой путь больше не вёл к свету. Он потерял право быть утешителем. Он мог только смотреть, как человек, ради которого он преступил всё, уходит в небытие от горя, которое он же ему и причинил. Его растерянность была уже не метанием, а парализующим оцепенением твари, которая, желая подарить крылья, обрекла своего любимого на падение во тьму. Бездну отчаяния и боли.