поезд до нигде

      — водитель дальнобоя остановился на перекур и услышал, что кто-то идёт по снегу. шаги — тяжёлые, как будто сапоги. он выглянул — никого. снова услышал — с другой стороны. камеру врубил — ничего. а вот запись с регистратора… сначала слышно, как он выходит. потом: шаги. потом дыхание. потом голос. спрашивает: «ты тоже ищешь дорогу?» а после хруст — как будто кто-то медленно ломает ветку… или шею. через тридцать минут на камере — только метель. мужика не нашли.       кихун кивает — так важно, словно поверил. говорит:       — а такое тебе как? пожилая женщина одна жила в доме; начала жаловаться соседям: по ночам пахнет гарью, будто кто-то жжёт волосы. пожарные проверили — всё чисто. потом начала говорить, что кто-то стоит в углу её спальни, дымится. она перестала спать, заматывала голову платками. говорила, что ей в ухо кто-то дышит. через месяц она повесилась. в предсмертной записке написала: «я не горю — он горит, и я его чувствую. он стоит рядом и ждёт, пока я лягу». больше в тот дом никто не въезжал.       — неплохо. — чонбэ, поёрзав, достаёт телефон, взглянув на время. — задерживается отправление-то, — сообщает он, будто кихун и сам того не знал — они потому и начали друг другу байки рассказывать, что от безделья больше не придумали, чем ещё себя занять.       началось, правда, с причитания чонбэ, что четвёртый вагон ему, стало быть, не нравится — несчастливый номер, надо полагать. кихун в суеверия верил не то чтобы особо — точнее, не верил в них вообще, но когда чонбэ стал излагать истории, с этой цифрой связанные, — тоже подключился.       — …если доживёшь до финала — автобус останавливается в лесополосе. водитель говорит: «выходи». но если выйти — больше никогда не вернёшься. один парень, по слухам, — единственный выживший который — отказался. утром его нашли на старой остановке в другом городе — он был весь седой и ничего не помнил, — заканчивает чонбэ очередной рассказ аккурат тогда, когда поезд наконец трогается.       кихун облегчённо выдыхает: пара часов — и они окажутся на месте.       — ну, я спать, — сообщает чонбэ, и кихун решает, что идея неплохая: с самого утра оба на ногах.       он переводит взгляд в окно — ничего не видать из-за яркого света ещё не приглушённых ламп. колёса размеренно стучат по рельсам, по стеклянной глади неохотно ползут капли накрапывающего дождя, и кихун устало прикрывает глаза; минуты спустя понимает, что освещение погасло, погрузив вагон в приятный полумрак.       перед тем как провалиться, ловит низкую вибрацию — будто поезд не едет, а дышит. этот гул не слышен ушами; он отдается в зубах. засыпает кихун быстро.       просыпается, кажется, долгое время спустя; осматривается по сторонам: попутчики, как и чонбэ рядом, тихонько посапывают, света всё ещё не дали, за стеклом — тьма, укрывающая поля с чёрной вспаханной землёй и сорной сухой травой. потянувшись коротко, снова погружается в сон.       следующее пробуждение — всё то же самое, разве что пейзаж сменился: всё слегка размыто из-за запотевших окон, фонари мелькают редко, вылавливая во мраке старые ангары, чьи крыши припорошены пожухлой листвой.       — чонбэ. — кихун, не оборачиваясь, тянется, чтоб растолкать друга.       — да не сплю я, — отзывается чонбэ. — странно это, — тянет он задумчиво.       — чего? — хмуро уточняет кихун.       — на время посмотри.       кихун достаёт телефон. 04:57.       — у меня то же самое. — чонбэ поворачивает к кихуну экран. кихун щурится от яркости.       — вроде должны были уже приехать. — кихун пару раз моргает; может, не проснулся ещё до конца.       — вот и я про что, — изрекает чонбэ. — поди, остановки какие были, а мы не заметили.       — не было остановок, — раздаётся позади девчачий голос. — я не спала.       кихун поворачивается одновременно с чонбэ; привстаёт немного, чтобы разглядеть из-за спинки кресла девчонку: выглядела та, сложившая руки на груди и угрюмо поджавшая губы, не слишком довольно.       — к проводнику надо сходить, — предлагает чонбэ. — выяснить, в чём дело. у нас, вообще-то, расписание, — добавляет приосанившись. — в график не укладываемся.       ничего такого, конечно же, не было — просто выбрались прошвырнуться.       — ушли уже, — произносит девчонка сквозь зубы. — полчаса назад. до сих пор не вернулись.       — да чтоб им всем провалиться! — с соседнего ряда поднимается взвинченный седовласый мужчина. — мало им было жалоб — так я ещё добавлю!       — полностью вас поддерживаю, — присоединяется ко всеобщему недовольству женщина с копной густых волнистых волос. она тоже встаёт, возмущённо сжимая ремень перекинутой через плечо сумки. — пойдёмте, господин, — подталкивает женщина, — выясним в чём дело.       — и наведём здесь порядок! — мужчина шагает к выходу — за ним и женщиной подтягиваются ещё пара-тройка рассерженных пассажиров.       а кихун думает: и правда странно. скорость-то вроде нормальная.       — пойдём, может, тоже посмотрим? — предлагает чонбэ, когда проходит ещё полчаса, а ушедшие так и не возвратились, поэтому их сменили остальные оставшиеся в вагоне. — случилось там, что ли, чего…       кихун согласно кивает. девчонка подрывается следом.       — надоело сидеть, — бурчит она с такой претензией в голосе, словно бы кихун с чонбэ собирались отказаться от её компании, что та заранее пресекла.       кихун отодвигает в сторону дверь, пропуская чонбэ и девчонку вперёд.       в следующем вагоне — никого.       — точно что-то произошло, — произносит чонбэ с тревогой. — а нам чего тогда не сообщили?..       кихун недоумённо пожимает плечами. происходящее начинало нравится ему всё меньше — особенно, когда и последующий вагон оказался полностью пустым: только оставленные ручные клади да чемоданы на верхних полках. некоторые раскрыты, содержимое разложено слишком тщательно, словно кто-то копался и проверял каждый предмет.       — все как испарились, — шепчет чонбэ. — если в первом вагоне собрались — представляю, какая там толпа, — рассуждает он, вышагивая впереди.       — не вижу никакой толпы, — отрезает девчонка, когда кихун, почему-то открывающий им двери (хотя мог бы чонбэ), распахивает очередную — по идее, последнюю.       чонбэ останавливается, в замешательстве почёсывая макушку.       — я вроде считать умею, — говорит кихун — тоже озадаченно. — этот вагон — первый.       — тогда почему дальше — следующий вагон, а не кабина машиниста? — кивает чонбэ вперёд; там, за идеально прозрачными стёклами, виднеется ряд кресел и кинутые кем-то вещи — брошенные словно в спешке.       ответа на этот вопрос у кихуна не было — ему казалось, что он или всё ещё спит, или понемногу сходит с ума, потому что: шли они в верном направлении (бывшая жена пусть и считала его дураком, но прямо совсем тупым он точно не был); ехал поезд туда же, куда и они шли; да расположение кресел опять же, намекающее, что двигались они определённо не назад.       на всякий случай кихун достаёт билет.       вагон: 4. место: 56.       всё верно: номер он не перепутал — с четвёртого они выдвинулись; да и чонбэ с девчонкой, очевидно, — тоже. и табличка вон висит — в первом вагоне они сейчас находятся.       — идём дальше. — девчонка быстрым шагом пересекает вагон.       следующий — как копия предыдущего. пусто. табличек уже нет. и за этим — то же самое.       — я звоню хоть куда-то. — чонбэ, уже немного в панике, выуживает из кармана телефон. — вызову помощь. чёрт, — выругивается он.       — нет сети, — подтверждает девчонка, бегло просмотрев экран своего.       на телефоне кихуна — так же. ни одной палки.       — давайте попробуем с машинистом связаться. — кихун идёт к началу вагона; нажимает на кнопку экстренной связи.       ничего не происходит, и кихун пробует снова.       — есть там кто? — склонившись к динамику, раздельно спрашивает чонбэ.       булькающее шипение. долгое и пронизывающее, будто кто-то дышал в микрофон.       — блядь, — раздосадованно шепчет кихун.       — может быть, это… как оно называется? пранк? — с отчаянием предполагает чонбэ.       — вообще не понимаю, как такое можно устроить, — отвечает кихун, медленно покачав головой.       может, пока они спали (из-за какого усыпляющего газа, например), их всех переместили? в другой вагон? или другой поезд. может, здесь просто больше вагонов.       — по идее, вагонов должно быть шестнадцать, — пытается он прикинуть, — а мы уже сколько прошли?       — половину, — говорит девчонка сухо. — значит, ещё столько же. пойдём вперёд — или обратно — куда-нибудь в конце концов выйдем.       — пойдём как шли, — решает кихун, и девчонка с чонбэ кивают. — тебя звать-то как? — спрашивает он.       — сэбёк, — кидает та ровно. кихун на всякий случай представляет и себя с чонбэ, но реагирует та равнодушно, словно ей всё равно и на их имена, и на происходящее в частности.       они продолжают идти. кихун считает. каждый вагон. но где-то сбивается — тревога мешает. кажется, что они давно превысили возможное количество.       — а если поезд закольцован? — гадает чонбэ.       — ты б почувствовал, — говорит сэбёк холодно. — прямо едем — не видишь?       — не вижу, — парирует чонбэ, — темень за окнами до сих пор. и ты б проявила хоть немного уважения к старшим.       — много чести, — отзывается сэбёк мрачно.       вспыхивают лампы — а не должны бы; утро ведь — и далеко не ранее.       — почему не рассветает? — кихун прислоняет ладони к стеклу, чтобы лучше видеть: какой-то серо-синий полумрак, туманные и влажные деревья, затянутые сыростью оборванные провода покорёженных лэп.       — и правда должно бы уже, — соглашается чонбэ. — если окно разбить и выпрыгнуть — каковы шансы выжить?       — никаких, — вздыхает кихун. подобная идея и ему уже приходила в голову. оставалось только идти.       кихун перестаёт считать, сколько уже пройдено; двигается просто по инерции. должно же этому быть какое-то объяснение. толковых идей, правда, в голову не приходило.       — там сидит кто-то, — шепчет чонбэ, и кихун вскидывает взгляд.       одинокая фигура на одном из сидений настолько выбивается от привычного ничего в других вагонах, что кихун поначалу с трудом верит в увиденное — и первым бросается к неизвестному пассажиру.       — господин, простите… — приближается он к тому, обращаясь с облегчением. потому что казалось: кроме чонбэ и сэбёк ему не суждено больше встретить других людей.       мужчина поднимает глаза: уставшие, но будто с возгоревшейся искрой надежды.       — вы тоже заблудились. — он не спрашивает — подтверждает.       — заблудились, — кивнув, отвечает за кихуна чонбэ. — оказались в какой-то…       — аномальной зоне, — подсказывает сэбёк.       мужчина поднимается.       — это — верное определение, — немного подумав, отвечает он. — аномальная зона.       — вы вообще сколько здесь? что происходит? — кихун шагает ещё ближе, и только остатки самообладания не дают ему вцепиться в мужчину, чтобы выбить все ответы.       — долго, — отвечает тот. — не знаю, сколько точно прошло времени. вы должны следовать правилам, если хотите выжить.       — здесь ещё и умереть можно? — поражённо переспрашивает чонбэ.       — каким правилам? — перебивает кихун: может, оттого, чтобы не сеять среди них панику после слов о возможной смерти.       — вы должны опережать его. всегда, — отвечает мужчина коротко.       — кого — его? — нетерпеливо спрашивает кихун.       — контролёра, — произносит мужчина ровно.       — контролёр — это кто? — уточняет сэбёк скептично; на взгляд кихуна — совершенно зря. сама же видит, что здесь всё не так.       — думаю — он тот, кто управляет этим местом. — мужчина ведёт рукой в пространстве.       — что будет, если его встретить? как он выглядит? — кихун садится в кресло — слишком долго шли; остальные делают то же самое. сэбёк тянется к сумке у ног; находит бутылку, жадно отпивая. — как вас зовут?       — хван инхо. — мужчина коротко кивает, представившись, а кихун называет их имена — сэбёк в том числе. — никто не знает, как контролёр выглядит, — продолжает инхо. — мне о нём рассказывали — те, кому тоже кто-то рассказывал.       голос у инхо низкий и ровный; от этой спокойной уверенности кихуну почему-то легче; он ловит себя на желании остаться рядом ещё минуту, просто слушая, как тот подбирает слова.       — тогда, возможно, никакого контролёра нет? — чонбэ берёт бутылку у сэбёк, тоже отпивая.       — возможно, — инхо кивает. — но я не стал проверять. говорят, он высаживает безбилетников. это — хуже, чем смерть.       — почему? — интересуется кихун.       — никто не знает, — снова повторяет инхо. — но в такие моменты поезд останавливается. двери открываются. можно выйти — но в никуда. в место, где ничего нет.       — у нас есть билеты, — пожимает чонбэ плечами. — тогда, быть может, не тронет?       — не горю желанием выяснять, — отвечает инхо.       — у тебя-то хоть билет есть? — кихун оборачивается к сэбёк.       — с чего ты взял, что нет? — цедит сэбёк.       — выглядишь странно, — добродушно отвечает он. — акцент северный. беженка, да?       — и что с того? — колко отзывается сэбёк. — думаешь, денег нет?       — что нужно делать, чтоб контролёра не встретить? — обрывает их чонбэ, обращаясь к инхо.       — идти вперёд, — отзывается инхо. — чем дольше — тем лучше. сколько сможете. главное — идти. чтобы потом было время на полноценный отдых, сон. потому что так вы обгоняете контролёра, имея преимущество.       — а смысл, если никуда в итоге не дойдёшь. — чонбэ устало укладывает голову на уложенную на спинке кресла руку. — хорошо хоть, что воду и еду найти в сумках можно. пока.       — долго так не протянем, — соглашается кихун. — куда делись те, кого вы встречали раньше? — спрашивает он у инхо.       — оставались, потому что не могли идти дальше, — отвечает инхо. — если вы их не встретили, полагаю, — им повстречался контролёр.       — значит, всё равно ему, безбилетники или нет, — хмыкает сэбёк. — я пошла. — она поднимается.       инхо провожает ту задумчивым взглядом.       — никому здесь не стоит доверять, — говорит он тихо.       — я так и делаю, — бросает сэбёк, распахивая двери к следующему вагону.       — все говорят разное, — продолжает инхо, не обращаясь ни к кому конкретно. — про контролёра — тоже. может, его и правда нет. а может, доверять стоило меньше — особенно тем, кто рассказывает об этом первым.       кихун только вздыхает: проще и понятнее от встречи хоть с кем-то ещё нисколько не стало. встаёт.       — пойдёте с нами? — предлагает он из вежливости. инхо кивает.       все вместе догоняют сэбёк.       — а вы, получается, здесь не очень-то долго, — произносит чонбэ. — потому как мы… — он задумывается, доставая телефон.       — время здесь идёт странно, — говорит инхо и достаёт свой, протягивая кихуну.       кихун поначалу не понимает, что не так.       — шесть лет? — кихун неверяще смотрит на дату. может быть, у инхо телефон сломан, неверно отображая цифры. модель вон какая старая. невозможно же выживать в поезде столько. да и почему они в настоящем — а инхо (по своему телефону) в прошлом?       — я встречал людей, которые не видели телефонов в принципе, но, по их словам, для них не прошло и пары часов, — отвечает инхо. — возможно, и вы повстречаете кого-то из будущего.       — не хотелось бы, — бурчит сэбёк.       они снова идут — так долго, что кихун, хоть и сверяется с часами, перестаёт понимать время. рассвет так и не наступает — никакого светового дня, никакого вечера: только ночь — и ничего больше: ни фонарей, ни объектов, за которые можно зацепиться взглядом. кихун теперь ничего не видит: ни деревьев, ни очертания горизонта, словно они и правда оказались в пустоте.       иногда свет гаснет, иногда — вспыхивает. так кихун ориентируется, когда проходят целые сутки.       — вы ведь из четвёртого вагона? — спрашивает инхо, когда они, посовещавшись, устраиваются на сидениях, перед этим отыскав в сумках еду и воду. давно порешали, что спать будут по очереди, оставляя хотя бы кого-то одного настороже на случай, если контролёр (существование коего всё ещё под вопросом) их догонит.       — из четвёртого, — кивает кихун. спать хотелось безумно.       — все, кто здесь оказываются, — из четвёртого вагона, — говорит инхо. — я тоже.       — а я говорил! — чонбэ смотрит на кихуна возмущённо.       — я, что ли, в этом виноват? — огрызается кихун. — билеты ты брал.       — только потому, что ты отказался ехать в другой день, а всё остальное было занято. — чонбэ вздыхает. — а что, если есть кто-то выше контролёра? — предполагает он. — дойдём до конца — а там машинист. как с ним сражаться?       никто не отвечает. чонбэ ответ и не нужен был — вопрос больше риторический. он укладывается спать, укрываясь найденными куртками. сэбёк демонстративно (и привычно) уходит от них подальше, исчезая между сиденьями.       кихун уже не верил, что в принципе адекватен. бесконечный поезд, контролёр. с чего он взял, что в своём уме, а не находится где-то в специализированном заведении, считая, что видит такую вот реальность.       — ложитесь, кихун, я посторожу, — говорит инхо.       — разбудите, как придёт время меняться, — кихун благодарно кивает. это первый раз, когда он верит чужому голосу больше, чем своему.       спит кихун урывками: снится, что контролёр их нашёл, — на нём серый плащ, накинутый на голову капюшон и совершенно ненормальная маска, скрывающая лицо.       инхо будит его несколько часов спустя, как и договаривались, и дальше сторожит кихун. инхо дремлет совсем близко; кихун сдвигается на сантиметр (почему-то ближе, а не дальше) и остаётся так. прислушивается: стук колёс и лёгкое покачивание поезда. думается, что если выберется — это будет преследовать его вечно.       а после идут дальше. на пути им никто не встречается — хорошо это или плохо, кихун не знает. может, и правда нет никакого контролёра, и неплохо было бы послушать иное, отличное от слов инхо, мнение. потом вновь останавливаются. на часы кихун уже не смотрит — в этом нет никакого смысла.       — кто это там? — говорит как-то чонбэ, чуть притормаживая. впереди — лежащий на полу человек; кихун судорожно вздыхает: узнает того нервного седого мужчину, который ушёл разбираться с происходящим.       не сколько смерть его трогает; скорее то, как он её видит: всё вокруг обагрено поблескивающей в свете ламп кровью, разбрызганной по стёклам и стенам. осторожно подходят ближе — у того словно все внутренние органы вырваны. пахнет медью и ржавчиной.       — если это контролёр — как он впереди нас оказался? — спрашивает кихун пару вагонов спустя: об увиденном говорить не хотелось.       — и как тот мужчина вас обогнал? — добавляет чонбэ, обращаясь к инхо.       — здесь всё пространство странное, — отвечает инхо. — мы одновременно и в начале, и в конце.       — тогда контролёр тоже — одновременно повсюду, — сумрачно хмыкает сэбёк.       — вероятнее всего, — соглашается инхо.       однажды начинает казаться, что окружение понемногу меняется: то оставленный багаж встречается реже, то вагон будто бы чуть более старый, чем на том высокоскоростном поезде, на котором они ехали изначально. на поручнях появляется вязкий налёт.       — я не пойду дальше, — говорит сэбёк, когда они, после очередного привала, собираются выдвигаться. — не хочу.       кихун устало выдыхает: заняться ему больше нечем, как девчонку уговаривать.       — ну посиди пока, а потом догонишь? — предлагает чонбэ.       сэбёк качает головой.       — нет. мы никуда не придём — вы не понимаете? — она вскидывает на них измождённый взгляд. — пусть контролёр догоняет — плевать. если двери откроются — выйду.       — тебя нести, или как? — раздражённо спрашивает кихун.       — не спасай того, кто в этом не нуждается, — сэбёк криво усмехается. — передумаю — догоню.       у кихуна нет сил спорить.       — вот, — он протягивает ей сложенную пополам бумажку. — нет у тебя никакого билета. возьми. может быть, ничего тебе тогда контролёр не сделает, если вдруг встретитесь.       — спасибо, — глухо отзывается сэбёк.       — мы не очень быстро пойдём, — обещает инхо. — передумывай — и догоняй.       кихун думает, что не ошибся в предположениях, когда решил, что поезд меняется: чем дальше они шли — тем больше он будто бы изнашивался внешне. приходилось экономить найденные еду и воду: сумки почти не встречались. сиденья стали более потрёпанные, окна — поцарапанные, открываемые двери — издавали лязгающий скрип.       сэбёк их так и не догоняет, когда, по ощущениям кихуна, проходит ещё несколько суток. один раз он порывается вернуться, но сколько бы вагонов назад они ни прошли — найти сэбёк так и не удалось. по окружению казалось: они идут не назад, а тоже — вперёд.       а однажды кихун вдруг чувствует то, чего больше не надеялся ощутить никогда: поезд начинает замедлять ход.       — контролёр нашёл безбилетника? — тихо спрашивает чонбэ.       кихун очень хотел бы, чтоб это была не сэбёк, — пусть и не очень понимал, а какая ему-то разница: она ему вообще не нравилась — и он ей тоже. всё равно жаль её — молодая ведь совсем. ещё жить да жить.       поезд останавливается, слышится протяжное шипение, за стёклами виден поднимающийся пар. двери распахиваются с таким грохотом, что кихун от неожиданности вздрагивает. за ними — пустой перрон и станция: небольшая и совершенно безлюдная, освещённая парой разбитых фонарей. кихун осторожно выглядывает и тут же возвращается назад: не хватало ещё, чтоб голову закрывшимся металлом оторвало.       — и долго так стоять будем? — спрашивает он, напряжённо вглядываясь в дымные очертания впереди — чтобы заметить хоть что-то: движение или что-нибудь, намекающее, что выходить — можно, что спасение — где-то здесь. веет невозможно ледяным холодом — с неба сыпется что-то, похожее на пепел. точно не снег.       когда они выезжали из сеула — была осень, а никак не зима; но кто знает, сколько прошло времени.       — не больше пары минут, — говорит инхо. в этом измерении или извне — непонятно.       — я пойду, кихун, — внезапно произносит чонбэ.       — куда это? — не сразу понимает кихун.       — на станцию, — отвечает чонбэ и шагает вперёд. он просто стоит, и хоть пока с ним ничего не произошло, у кихуна внутри всё сжимается.       — вернись немедленно, — почти приказывает он.       — не вернусь, кихун, — чонбэ качает головой. осматривается: — у поезда — ни конца ни края. сэбёк права: мы никуда не дойдём. а здесь — может, и получится найти хоть что-нибудь.       — или ты останешься в бесконечном нигде, — упрямо отвечает кихун.       — мы и так в нём, — глубокомысленно изрекает чонбэ.       кихун делает шаг, собираясь выйти, чтобы затащить чонбэ обратно, — инхо хватает его за руку и втягивает назад ровно за секунду до того, как тяжёлые двери, без предупреждения, резко закрываются — кихун полагает, если б не убило, то весьма болезненно сказалось бы точно: перелом пары рёбер был бы обеспечен наверняка.       он стоит, широко распахнутыми глазами смотря на чонбэ, лицо которого, принимающего свою участь, овеяно лёгкой улыбкой. поезд трогается с места, и кихун идёт против движения, чтобы не терять чонбэ из виду; переходит на бег, раскрывая двери, но вскоре ничего не может противопоставить набравшему скорость поезду, и чонбэ вместе со станцией исчезают.       кихун садится в кресло, бездумно уставившись перед собой. может быть, чонбэ найдёт выход. как-то выберется и отыщет способ вытащить его и инхо…       или просто замёрзнет от минусовой температуры — вышел же в одной кофте.       — идём, — бросает кихун, вернувшись к инхо.       — я сожалею, кихун, — говорит инхо. — никто не ошибается: я думаю, дойти до конца — или начала — невозможно.       — я попробую, — глухо отзывается кихун. — можем и дальше идти вместе; а можете остаться, если хотите.       — я с вами.       передвигаются почти молча; кихун отыскивает сумку побольше, собирая в неё всё полезное, что удаётся найти по пути, чтобы прожить хоть ещё немного. иногда рассказывает что-то из своей жизни, когда устаёт так долго не говорить и слышать приевшийся стук колёс; инхо отвечает тем же. кихуну кажется, встреться они при других условиях, могли бы подружиться. собирались бы за рюмкой-другой вместе с чонбэ — можно было бы и сану позвать.       продолжается это безгранично долго.       в какой-то момент им встречается та кудрявая женщина, ушедшая с седым мужчиной: она лежала на полу неловко, словно её просто бросили. но голова была вывернута слишком сильно, будто кто-то долго и методично поворачивал её, пока позвонки не хрустнули. на лице не было ужаса — только пустота, будто всё случилось во сне.       кихун и инхо, перешагнув, просто идут дальше. и вдруг кихун ловит себя на мысли: может, контролёр — это выход. не угроза, а единственный способ выбраться отсюда.       от скуки он вновь начинает считать вагоны. сбивается и начинает заново.       на шестьдесят седьмом лампы начинают моргать. с потолка в такт миганию капает мутная жидкость, оставляя ржавые разводы. на стенах — чёрные пятна плесени, похожие на обугленную плоть. сиденья будто проваливаются вглубь себя, или их кто-то жевал.       сбивается снова.       на сто тридцать втором света нет вообще. только отражения от телефонов — вскоре и они окончательно садятся: не от чего зарядить — все повербанки, что у них были, сдохли. темнота кажется не пустотой, а материей: густой и тянущейся.       на двести восемнадцатом появляются разбитые окна, пробирающий сквозняк и липкий запах сырости.       начинает сначала.       на триста девяностом — растёкшиеся на полу лужи (воды или крови — неясно) и скрежет, будто кто-то рвёт стены снаружи, пытаясь войти.       это какой был по счёту?       на четыреста пятьдесят шестом поезд будто стареет. или гниёт. чем дальше — тем больше разлагается. не видно ничего: остаётся только гудение. вентиляция тянет воздух из пустоты; в тяге различим свист, складывающийся в слоги. кихун не хочет прислушиваться — и всё равно слышит своё имя.       — я не сдаюсь, — говорит кихун. он садится — просто у стены, на пол: сидений больше нет. нужен отдых.       не видит инхо — лишь чувствует его присутствие рядом. ощущает, как тот опускается поблизости, — и это единственный источник тепла. слышно только дыхание. кихун ловит свой ритм по его.       — ты прошёл дальше всех, — говорит инхо.       кихун оборачивается на голос. где-то за рёбрами царапает страх — не остро, а как будто медленно ввинчивается внутрь, вытесняя воздух. он чувствует, как вагон будто сдвигается, как на повороте: в одну сторону — темнота, в другую — инхо, и выбирать уже некуда.       — так сказал мне старик, которого я здесь встретил, — продолжает инхо.       чуть отпускает.       — а теперь ты — говоришь мне, — усмехается кихун. что-то будто стягивает кожу лица, или она просто отслаивается; страшно, когда всё складывается в узор.       — давно догадался? — спрашивает инхо.       — только что, — отвечает кихун. поразмыслив, спрашивает: — почему я ещё жив?       — выбывают только безбилетники и те, кто сдался, — говорит инхо.       — у меня нет билета, — глухо произносит кихун.       — есть. в кармане. твой друг тебе подсунул, перед тем как выйти на станции.       чонбэ, сам того не предполагая, спас его. на той остановке контролёр планировал высадить кихуна.       — как долго ты контролёр? — кихун прикрывает глаза — ничего не меняется: последние вагоны и так проходили почти на ощупь.       — я не знаю.       — что будет, если я продолжу идти?       — ничего, — отвечает инхо. — ты находишься нигде. устал?       — да, — признаётся кихун. — куда делся старик?       — в этой системе он всегда был чем-то большим, чем я, — говорит инхо. — он — создатель аномалии. исчез, но всё ещё где-то здесь.       — как вернуться туда, где есть свет?       — пойти со мной, — подумав, отзывается инхо. — ты можешь принять роль; стать контролёром вместе со мной. или остаться. идти дальше, пока не перестанешь осознавать себя.       — я хочу выбраться, — говорит кихун.       — я тоже. но не знаю как.       кихун принимает решение. поднимается.       — выясним вместе. — он первым протягивает руку; не чтобы его вывели — чтобы вывести инхо самому. их ладони находят друг друга сразу; контакт — как замыкание, от которого в пальцах остаётся сухое, тихое эхо воздуха.       рукопожатие — как символ заключённой сделки. он знал, что видел, — и женщину с вывернутой шеей, и мужчину с вывороченной грудной клеткой, и тысячи пустых мест, где люди исчезали бесследно. кихун знал, что это ждёт каждого, кто встретит контролёра, и всё равно протянул руку.       потому что хуже — остаться в бесконечном поезде одному. потому что контролёр — это выход.