Упущенное

Воздух в конце лета был душным и сладким, пах асфальтом, прогретым солнцем, и далёким дымом от шашлычных. Город за годы отсутствия не изменился до неузнаваемости, но обрёл новые оттенки, новые шрамы на старых фасадах. Для Хэ Тяня же каждый переулок, каждый угол дышал памятью. Памятью о нём. О рыжем мальчишке с глазами, полными то страха, то упрямства, то такой преданности, что от неё перехватывало дыхание. Он вернулся. Не с пустыми руками и не с пустой душой — с чемоданом, набитым дорогими вещами, и сердцем, набитым надеждами. Годы за границей, учёба, деньги — всё это должно было стать фундаментом, кирпичиками для того самого будущего, которое он когда-то так легкомысленно отбросил, исчезнув без объяснений. Теперь он был готов всё наверстать. Вернуть. Он знал, где искать Мо Гуань Шаня. Несколько звонков старым знакомым, пара уклончивых ответов — и вот он, адрес автомастерской на окраине. Сердце Хэ Тяня билось неравномерно и сбивчиво. Он представлял себе это тысячу раз. Вот он войдёт, или, лучше, подождёт у выхода. Вот появится Шань, вытрет руки замасленной тряпкой, поднимет взгляд… И что тогда? Гнев? Немая обида? Или та самая, давно забытая уязвимость, которую Хэ Тянь когда-то так жаждал и так боялся увидеть? Любая реакция была бы желанной. Любая — доказательством того, что прошлое не умерло, что его помнят, что его ждали. Он припарковался напротив и замер, ожидая. Смена заканчивалась, и вот из ворот начали выходить механики, усталые, перепачканные машинным маслом. И среди них — он. Мо Гуань Шань. Но не тот, которого помнил Хэ Тянь. Не хмурый, вечно готовый к обороне подросток. Перед ним был практически мужчина. Плечи стали шире, в осанке появилась уверенность, но не та, что рождается из агрессии, а та, что идёт изнутри, из спокойного принятия себя. Он что-то говорил коллеге, и на его лице значилась непринуждённая улыбка. Хэ Тянь замер, впитывая каждую деталь. Шань был так прекрасен в этой новой, взрослой простоте, что сердце сжалось от предвкушения. И тут случилось то, чего сценарии Хэ Тяня не предусматривали. К Мо Гуань Шаню подошла молодая женщина. Скорее девушка. Улыбчивая, с добрыми глазами. А за её руку, семеня, держалась маленькая девочка лет трёх. Рыжая. Невероятно, до боли знакомым оттенком, рыжая. Сердце Хэ Тяня на секунду замерло, а затем обрушилось вниз с огромной высоты в свободном падении. Девочка что-то радостно прокричала, протягивая отцу — да, это было очевидно с первого взгляда, — какую-то яркую безделушку. И Мо рассмеялся. Звонко, по-настоящему, закинув голову. Звук этого смеха достиг ушей Хэ Тяня, но мозг отказывался его воспринимать. Шань наклонился, легко подхватил ребёнка на руки, и девочка обвила его шею своими маленькими ручками. А потом он повернулся к девушке и та, встав на цыпочки, поцеловала его в щёку. Он в ответ обнял её за плечи, и они, сплетясь, тронулись с места. Семья. Идиллическая, как с картинки, и уходящая прямо сейчас в предзакатный, мать его, свет. Хэ Тянь остался стоять как вкопанный. Разум отчаянно цеплялся за соломинки. Сестра? Может, это его младшая сестра? Но возраст не сходился. И кольцо. На пальце у Гуань Шаня было простое, но явное обручальное кольцо. И выражение его лица, когда он смотрел на эту девушку… В нём не было ни капли былой настороженности, с какой, когда-то, Шань смотрел на него, — только глубокая нежность. Он опоздал. Мысль ударила внезапно. Битой по затылку и коленом под дых. Он не просто опоздал на несколько лет. Он опоздал на целую жизнь. Ту жизнь, которая могла бы быть его. Эти объятия, этот смех, этот доверчивый взгляд — всё это должно было принадлежать ему. Он так много планировал, так тщательно готовился к их встрече, строил воздушные замки из «могло бы быть» и «если бы». И всё это в одно мгновение рухнуло, разбившись о простую, железобетонную реальность: у Мо Гуань Шаня была семья. И он был счастлив. Без него. Боль не была острой. И даже не режущей. Она вязкой горячей смолой медленно растекалась по жилам, заполняя каждую клеточку в теле тяжёлым, горьким осознанием собственной глупости. Он проебал. Проебал всё самое светлое, что у него когда-либо было. Добровольно сдался и ушёл, и добровольно лишил себя права вернуться. Он так и не подошёл тогда. Не смог. Просто смотрел, как удаляется его несбывшееся счастье, пока троица не скрылась за поворотом. Их встреча всё же состоялась позже, случайно, в том же районе. Хэ Тянь, движимый мазохистским любопытством, снова приехал туда, будто надеясь, что первый раз ему привиделось. — Хэ Тянь? — раздался удивлённый, но абсолютно спокойный голос. Он обернулся. Мо Гуань Шань стоял с пакетом из ближайшего магазина, глядя на него с лёгким, но искренним удивлением. — Правда ты? Вот встреча. Давно не виделись. Ни смущения. Ни ненависти. Ни намёка на ту бурю, что бушевала когда-то в его глазах. Только лёгкая, вежливая радость от встречи со старым приятелем. Не более. — Да, — голос Хэ Тяня прозвучал хрипло. — Я… вернулся. — Здорово. Как ты? Выглядишь отлично. Они поговорили пару минут, не больше. О ничего не значащих вещах. О городе. О работе. Шань упомянул жену и дочку с той самой мягкой, светлой улыбкой, что пронзила Хэ Тяня насквозь. Он был любезен. И… пуст для него. Всё, что было между ними — борьба, страх, странная зависимость, невысказанная привязанность — осталось там, в пыльном школьном прошлом. Для Мо Гуань Шаня это было прожито, перевёрнуто и оставлено позади. Как детская болезнь. Выболел и забыл. И это было в тысячу раз хуже, чем удар. Удар означал бы, что эмоции живы. А это… это было равнодушие. Прощание, состоявшееся много лет назад, о котором Хэ Тянь даже не знал. Они разошлись. Мо Гуань Шань пошёл к своему дому, к своему тихому счастью, а Хэ Тянь остался стоять на пустынной улице, с ощущением чудовищной, вселенской пустоты внутри. Он размышлял об упущенном. О том, как могло бы быть. Вот он, Шань, встречает его в мастерской. Злится, бьёт, кричит — а потом плачет в его плечо, и Хэ Тянь целует его влажные ресницы, клянётся больше никогда не уезжать. Вот они снимают первую квартиру. Вот Шань засыпает у него на груди после долгого дня. Глупо, конечно, но Хэ Тянь иногда позволял себе думать, что они могли бы завести собаку. Какую-нибудь большую, глупую и преданную, чтобы та встречала Шаня с работы. Но сейчас, видев, как Шань нёс на плечах свою маленькую дочь, с каким обожанием он смотрел на неё, Хэ Тянь болезненно осознал: он был идиотом. Самым настоящим. Как он мог думать, что его смутные фантазии, его эгоистичное желание обладания, его планы, в которых Шань был вечным подростком, застывшим в их общем прошлом, — как он мог надеяться, что это сравнится с этим? С этим тихим, фундаментальным, настоящим счастьем отцовства, которое преобразило Мо Гуань Шаня, сделало его цельным. Никакая собака, никакие его деньги и никакие его чувства не могли дать и миллионной доли того, что сияло на лице Шаня, когда он смотрел на своего ребёнка и любимую жену. Он упустил не просто человека. Он упустил целую вселенную возможностей, альтернативную реальность, где он был бы счастлив. Где он был бы любим. Где он приходил бы домой не в пустую тишину дорогой квартиры, а под радостный возглас, и к тёплым, принимающим объятиям. Теперь эта дверь захлопнулась навсегда. Он видел, что Гуань Шань счастлив по-настоящему, тем простым, прочным счастьем, которое он, Хэ Тянь, когда-то так презирал и так отчаянно желал. И он не мог, не имел права даже пытаться это разрушить. Всё, что ему оставалось — это смотреть со стороны на свою же несбывшуюся мечту и грызть себя изнутри за то, что когда-то он был слишком глуп, слеп и труслив, чтобы удержать её. Тянь сел в машину, закрыл лицо руками, но слёз не было. Внутри будто всё остановилось. Замерло и замёрзло. Пустота. Вакуум. От осознания того, что самое главное в жизни Шаня уже случилось без него. Вернуть назад ничего нельзя. А как заглушить ноющую боль за рёбрами он тоже не знает. Знает только что не стерпится, не уживётся с ней.